Ликование о чуде Слова. Константин Бальмонт, 1895

"На мотив Псалма 18" 
Константин Бальмонт, 1895 г.

/Ночь ночи открывает знанье,
/Дню ото дня передается речь,
/Чтоб славу Господа непопранной сберечь,
/Восславить Господа должны Его созданья.

/Все от Него — и жизнь, и смерть,
/У ног Его легли, простерлись бездны,
/О помыслах Его вещает громко твердь,
/Во славу дел Его сияет светоч звездный.               

/Выходит солнце исполин,
/Как будто бы жених из брачного чертога,
/Смеется светлый лик лугов, садов, долин,
/От края в край небес идет дорога.

/Свят, свят Господь, Зиждитель мой!
/Перед лицом Твоим рассеялась забота.
/И сладостней, чем мед, и слаще капель сота
/Единый жизни миг, дарованный Тобой.

Противление тлену и распаду декаданса.
В мире декадентских лейтмотивов «тленно, шатко, ложно» Бальмонт указывает на иную реальность: реальность неуничтожимого Закона.

/«Ночь ночи открывает знанье,
/Дню ото дня передается речь».

Первый стих — не метафора, а описание фундаментального устройства бытия и состояния вселенной. Мир устроен как совершенный аппарат, гармоничен и целостен. Его предназначение - сберечь «славу Господа непопранной». 
Это прямая полемика с духом времени. 
Мир может разлагаться социально, но всё так же ночь будет приходить на смену дню, а промыслы и деяния Его неизменны и пребудут вечно, вопреки всеобщему предчувствию и ожиданию гибели. «Слава (Господа)»— не эмоция, а живая субстанция. Неизменная, самовоспроизводящаяся форма, которую можно и должно сберечь.

Преодоление  тоски через восторг мироздания.
Декаданс культивировал «мировую скорбь», тоску, усталость.
Бальмонт (один из будущих лидеров русского символизма) предлагает альтернативу: не уход в индивидуальную боль, а расширение до вселенского ликования. Его текст — акт преображения тоски (вакуума) в восторг (прорыв).

«Смеется светлый лик лугов...» — это программа. Если мир тленен, надо увидеть светлый лик, который смеётся вне и над тленом, потому что принадлежит иному, космическому порядку и закону основания.

/«Все от Него — и жизнь, и смерть,
/У ног Его легли, простерлись бездны».

Бездны не бушуют — они «простерлись». Хаотическое начало приведено в состояние предстояния и слушания. «О помыслах Его вещает громко твердь». Твердь не кричит — она вещает. Её речь — не бормотание, а громкое, членораздельное возглашание.

Вселенная становится гигантским устным каноном, где вещество есть звук, а звук — смысл. Космос - камертон. Его бездна — ожидание хора ангелов, где всякий голос знает своё место в неразрывной цепи славословия.
Литургия бытия, в которой даже хаос облечён в форму предстояния. Псалом не описывает мир — он восстанавливает его порядок, возжигая лампады веры перед потемневшими ликами забытого храма.

/«Выходит солнце-исполин,
/Как будто бы жених из брачного чертога».

Ключевой поворот. Солнце — не источник света, а активный деятель и творец жизни. Оно — «жених», то есть тот, кто вступает в «брачный союз». Союз с чем? С миром, который ждёт этого выхода как исполнения обета. Каждый травинка, частичка этого мира - невеста, предвкушающая жениха. И солнечный  свет – его рука, персты, возлагаемые на чело в миг причастия.

«Смеется светлый лик лугов, садов, долин» — не описание, а свидетельство преображения материи в одушевленный лик. Мир смеётся в таинстве и  радости причастия. В этом смехе не настроение, а отклик на обет. Ибо мир, улыбнувшись однажды, уже не может вернуться к тоскливому молчанию тления.

Слово как спасительная сила.
В ситуации, где старые социальные и религиозные смыслы трещат, Бальмонт делает ставку на силу самого языка, поэтического слова, способного восстановить распавшуюся связь. Его 18-ый Псалом не описывает откровение, он сам является этим откровением, актом соединения в ткани своего текста солнца-жениха и земли-невесты. Поэт-демиург поэтическим словом творит космос из хаоса, по образу и подобию:

/«Свят, свят Господь, Зиждитель мой!».

Душа — как струна — резонирует с звучащим космосом. Голос рождается из избытка переполняющего человека восторга.

/«Перед лицом Твоим рассеялась забота».

Забота — последняя пелена человеческого, частного, отдельного. В свете всеобщего закона и его явленности она рассеивается, как туман перед тем же солнцем-женихом.

/«И сладостней, чем мед, и слаще капель сота
/Единый жизни миг, дарованный Тобой».

Финал есть акт признания и приятия. Мёд — природная сложность, многослойный вкус. Но единый миг явленной и узнанной истины — слаще. Это не отрицание сложности мира, а её обретение в Его даре. Мгновение, когда ты понимаешь эту речь и пьешь закон бытия как милость и благодать.

Ответ на «богооставленность».
Чувство «богооставленности» — ключевая травма эпохи (от Достоевского до раннего символизма). Бальмонт даёт парадоксальный ответ: Бог не «оставил», Он — явлен. Но явлен не в церковном догмате, а в природной стихии.
Чтобы Его услышать, нужно не молиться в страхе. Это пантеистический порыв, эмоциональный всплеск, стихийный ответ на переживаемый социумом кризис веры. Святое — не там, в недосягаемом небе, а здесь, в солнечном луче, смехе лугов и в сладости понимания этого.

Псалом описывает не отношение человека и Бога, а состояние самого мироздания, достигшее полноты своей явленности. Всё устоялось и слилось в единое на брачном ложе. И стихии, и тверди земные, и хляби небесные. Человек же зрит состоявшийся союз Закона (ночь, день, твердь) и Благодати (свет, смех, сладость), и даёт ему имя — «Свят».
Он не испрашивает чуда, потому что чудо уже совершилось: по Слову Его. Испитие же этой речи как последней истины и есть то самое «слаще капель сота» — вкус цельного, где откровение становится законом, а закон — откровением и благодатью.

Вывод (гипотеза о смыслах)
Бальмонт в 1895 году предлагал миру не утешение, а метафизическое оружие настоящего славословия. Не требовал веры, но возвращал миру его голос, меру и образ.
Он говорил: «Ваш мир рушится. Ваши смыслы истлели. Вы чувствуете тоску и разлад. Но посмотрите иначе: сам универсум устроен как безупречный механизм смыслов и красоты. Он — гигантский, вечно звучащий гимн. Ваша болезнь — в отрыве от этого ритма, его искаженное эхо.
Не пытайтесь чинить старые скрижали. Услышьте новые: они начертаны светом на лике земли. Станьте не просителями милости, а свидетелями этого брачного пира мироздания, где солнце выходит и земля ликует. И дана будет вам сладость причастности к вечному Закону, который смеётся над бренностью, ибо не писан. А звучит в вечности».

Комментарий и Послесловие.
«18-ый Псалом» создан Бальмонтом на стыке трех предельных традиций:
1. Традиция космологического гимна.
Используется её абсолютный масштаб, обращение к стихиям и фигуры немолчного славословия. Однако, Бальмонт радикально переворачивает её основной пафос.
Вместо трепета твари перед непостижимостью Творца и его замысла, он буквально прочитывает  мироздание как текст прямого завета. Это не песнь ужаса, а ликование, радость бытия и благодарность Создателю.

2. Традиции метафизического света.
Поэтический текст о свете не как о природном, физическом явлении, а как о первичном даре в дни творения мира. Воля уже явлена и уже стала благодатью.

3. Традиция Ницше и Дионисия.
Дионисийская стихия (восторг, экстаз, опьянение жизнью) у Бальмонта не разрушает порядок, а выявляет его высшую, божественную гармонию. Его солнце-жених — это одновременно и дионисийская природная сила первозданного хаоса, и аполлонический свет упорядочивающего его Логоса.
Небесный и солнечный свет сливаются в экстазе пантеистической чувственностью. Свет не умозрителен — он плотски сладок, ласкает лоно долин, нежит дубравы. Он телесен.

Выполненный Бальмонтом поэтический синтез являет акт сопротивления историческому вакууму (декаданса) через обращение к архетипическому образу создания самого мира. Попытка найти точку опоры не в истории, а в самой структуре бытия.
В его звучании — не доктрина, а лик. Не заповедь, а дыхание.
Звёзды не цитируют Псалом — они поют его. Все сущее на земле поёт Создателя и само бытие. Человек перестаёт быть скорбным просителем. И в  этом — подлинное славословие.
Бальмонт не перевел Псалом на обеданно-восторженный язык. Он восстановил слух.

Манифест нового религиозного сознания.
Космологический гимн становится откровением.

Пафос перевёрнут. В каноническом псалме (Пс. 18:1-5) «небеса проповедуют славу Божию» — это свидетельство о непостижимом Творце. У Бальмонта небеса не «проповедуют о», они сами являются Его славой. Слава не отделена от творения, она — его плоть, звук, свет.
Творец слит со своим Словом - мирозданием. Поэтому «трепет» пылинки в страхе Божьем замещается «ликованием» сияющего Целого.

Божественный свет обретает плоть.
Это ключевой ход. В неоплатонической и христианско-мистической традиции свет — это проявление Ума, символ чистоты, отрешенности от материи. У Бальмонта, следуя уже за русской почвенной мистикой (Фёдоров, ранний Соловьёв), свет воплощается. Он не отрешается от земли, а с ней сочетается, становясь «плотски сладким».
Это свет, который можно вкусить («слаще капель сота»).
Так метафизика претворяется в метафизиологию.

Дионис причащается Аполлону.
Здесь — гений бальмонтовской адаптации. Дионис у Ницше — это хаос, разрыв покрова Майи, ужас и восторг распада индивида в мировой воле.
У Бальмонта стихия лишена всяческого ужаса. Его экстаз — не распад, а вхождение на иные круги высей.
Солнце-жених — идеальный символ этого синтеза: его выход —  взрыв света и жизненной силы Диониса, но сам он — аполлонический образ совершенной формы, «жених из брачного чертога» (чистота, ритуал, красота). Дионисийская энергия не разрушает космос, а являет его как живой, брачный организм.

Рождение теургии символизма.
Скрещение этих трёх традиций в одной точке рождает то, что станет программой для всего раннего символизма: теургическую поэзию.
От космологического гимна она берёт цель — восстановление священного порядка.
От метафизики света — инструмент: слово как светоносная энергия, просвещающая материю.
От дионисийства — метод: экстатический порыв, личное переживание как путь к истине.

Псалом Бальмонта — не молитва и не философское умозрение. Произнося (или воссоздавая) строки Псалма, поэт не описывает мир, а преображает его. Следуя за поэтическим словом солнце выходит женихом, а долы простираются перед ним. Вкушает сладость мига и даёт её вкусить жаждущим.

Таким образом, представленная трёхчастная схема показывает, как Бальмонт создал прототип символистского мифа о мире как о вечно длящемся брачном пире Света и Материи, где поэт - обрядовая фигура, чья речь скрепляет союз.

Константин Бальмонт ответил не только декадансу, но и позитивизму, и устаревшему догматизму. Бальмонт предложил религию поэтического переживания, где доказательством Бога является не испытание и не искушение, а радость ликующего бытия, явленная в чуде Слова.

#культура #славословие #поэзия #мотив #Псалом_18 #Константин_Бальмонт #символизм #декаданс #солнце_жених #свет #теургия_символизма #богооставленность #анализ   

#Cлавословие_как_акт_сопротивления_декадансу