Ни о чем или жизнь козленка

Олесик был козлёнком с большими амбициями и маленькими, как горошины, мозгами. Жил он в стране нейтральной — так нейтральной, что даже воздух там дышал без эмоций, а флаги вывешивали только по случаю торжественного открытия новых флагштоков. Однако спокойствие окружающего мира никак не мешало Олесику постоянно бодаться с невидимыми врагами, вставать на табурет и вещать в пустоту: «До границ девяносто первого!» — и сиять так, будто только что подписал какой-то судьбоносный указ, хотя на самом деле просто нажал на кнопку «Опубликовать» на любимом сайте прозы. Олесик считал себя поклонником сразу двух маяков — грозного Бандеры, которого он представлял как сурового пастуха с вечной тенью от фуражки, и Леси Украинки, которую мысленно превращал в нежную флейту, звучащую там, где ему удобно. Впрочем, цитаты из Леси у него постоянно путались с пастернаками, пастернаки — с морковью, а морковь — с «правдой, которую не закопать». «Лесина строка не даст соврать!» — говорил он, подмигивая самому себе в экран, — и прикреплял картинку с подсолнухом, потому что так «поэтичнее». Про стоицизм нейтральной страны Олесик вспоминал редко. Ему казалось, что нейтралитет — это просто временная пауза между двумя великими спичами: его и его следующего. Он просыпался рано, умывался водой из миски с гордым названием «черноморская соль слёз предков», надевал на шейку шарфик с орнаментом, который покупал в магазине акций и скидок, и отправлялся на просторы Прозы.ру, где прятались его вечные противники — «оголтелые ватники» и «зет-патриоты», как он их называл, морщась, будто от кислого яблока, которое вынужден съесть ради высоких идеалов. Важнее всего для Олесика было пророчество. Он видел себя ясновидцем, провидцем и даже, в особо вдохновлённые минуты, хохочущим пророком в кожаной куртке. Когда на сайте кто-то публиковал рассказ о саде и кошке, Олесик приходил и оставлял комментарий: «Ваш сад — это метафора оккупации. Кошка — это коллаборация. Пойдите, выучите историю до конца, а потом возвращайтесь. Границы девяносто первого, не меньше!» — и самодовольно отряхивал копытце от невидимой пыли. Автор садился, вздыхал и шёл пить чай, иногда возвращался и отвечал: «Это же просто кошка». Но Олесик не отступал: «Вы и не заметили, как вас обманули!» Бывали, правда, и достойные противники — такие, что отвечали длинно и отточенно, с цитатами, датами и ссылками на архивы. Тогда Олесик поступал мудро: включал Caps Lock и добивался убедительности количеством восклицательных знаков. «Вы вообще понимаете, что говорите!!!» — бодро шипел он, а потом добавлял: «Леся вас осудила бы», и клал в доказательство строчку, где на самом деле речь шла о ветре, камышах и человеческом достоинстве, но кому какая разница, если за окном так по-весеннему курлычат голуби и хочется истории в черно-белых тонах? Когда в теме появлялся «зет-патриот», Олесик принимал драматическую позу и произносил так: «Слышишь, железный человек, где твоя душа?» — а потом быстро подменял драматизм сарказмом: «На складе у символики, вместе с гарантийным талоном?» Он любил эти меткие стрелы, хотя попадали они чаще в его собственную тень. Иногда ему отвечали таким же сарказмом. Он долго читал, морщил нос, а в конце торжественно объявлял: «Оппонент исчерпан!», ведь у ясновидцев так принято — провозглашать исчерпанность мира, когда кончаются аргументы. Жизнь в нейтральной стране шла размеренно. Автобусы приходили вовремя, пенсионеры кормили птиц, соседи спорили только о том, в каком углу поставить ёлку на Новый год. А у Олесика в голове каждый день был последний день перед решительной битвой. Он носил вокруг шеи флешку как медаль, потому что на флешке хранились его лучшие комментарии. Иногда, выходя гулять по скверам, он представлял, что скамейки — это форты, лавочки — редуты, а качели — мосты, по которым маршируют аргументы. Он отправлял с телефона короткие реплики, посверкивая козлиными глазками: «Тут истина! Тут ложь! Тут я!» — и немного запыхивался от собственной правоты. Однажды на Прозе.ру объявили конкурс коротких сатирических зарисовок. Олесик решил, что это его звёздный час. Он сел, вдохнул, написал заголовок: «Сатирон про тьму и тризуб» — и застыл. Мысли шли хороводом, а из хоровода выделялся каждые пять секунд маленький козлик и бодал ведущего. Олесик печатал: «Все вы…» — стирал. «Никто из вас…» — снова стирал. «Если вы не знаете, то знайте…» — оставил. И туда же приплёл Лесю, и Бандеру, и двадцать восемь аллюзий на море, которое он видел только на календарях. Получился текст, похожий на хрупкий домик из спичек, где каждая спичка горит отдельно. Он отправил его на конкурс, а затем поспешил в комментарии к чужим работам, чтобы поддержать свою же славу резкими замечаниями. Ему попался рассказ про парикмахера, экономящего на шампуне. Олесик мгновенно увидел в этом геополитику: «Это всё о вас! Лишите себя пены — лишите себя истории! Пузыри — это наши надежды!» Автор парикмахера резонно выдержал паузу и ответил: «Это сатира про жадность». Но Олесик уже не слышал: он писал вторую часть, где парикмахер вдруг обретал паспорт, менял гражданство и начинал спорить со Щёткой. Там было жарко и бессвязно, зато пафосно и с хоругвями. Иногда, когда облака зависали над его домом ровной ватой, Олесик выходил во двор и блюмкал в пустоту пророческие слова. Он пытался угадывать будущее по форме луж: если лужа похожа на карту, значит — «скоро всё встанет на свои места», если на сердце — «значит, твердь поддерживает нас». Соседи привыкли. Бабушка с третьего этажа просто говорила: «Опять наш политолог в эфир вышел» — и несла голубям хлеб. Голуби одобрительно кивали: так кивали же при любом раскладе, у них была своя дипломатия. Однажды на Олесика обрушилась неприятность: его комментарий скрыли за «злоупотребление сарказмом без фактов». Под постом осталась серенькая надпись: «Посмотреть?» Он, естественно, нажал, перечитал и внезапно понял, что действительно никаких фактов там не было — ни дат, ни имён, ни ссылок. Были только «всем известно», «каждый понимает» и «в моём сердце не умолкает». От открытия стало больно. Но козлёнок, как всякий упёртый козлёнок, решил трансформировать боль в ещё один пафосный пост: «Факты? Факты у слабых, у сильных — дух!» — и подписал: «Лесю бы поддержала». В ответ ему прислали реальную цитату Леси, где речь шла как раз о необходимости думать трезво. Олесик задумался. На целых десять секунд. Эти десять секунд оказались самыми тихими в его жизни. Он услышал, как в соседнем дворе мяукает кошка, как автобус шипит дверями, как листает кто-то газету на лавке. В тишине его голос стал казаться слишком громким и плоским. Он пошёл к зеркалу, висевшему у выходной двери, — старому, с трещинкой, как у классического персонажа, которому пора бы посмотреть в глаза правде. Посмотрел. В зеркале стоял обычный козлёнок: рог уже  вырос, копыта в пыли, шарфик перекошен, а в глазах больше усталости, чем прозрения. Олесик тихо фыркнул. «Провидец…» — сказал он сам себе, — «Провиденец». Смешное слово, больше похоже на название дешёвых макарон. Он смутился, поправил шарфик, стер с флешки папку «Мои гениальные реплики (для истории)», но тут же создал новую: «Мои гениальные реплики (окончательная версия 2)». Он всё ещё был козлёнком — а значит, упорство и наивность не сдавали позиций. В тот вечер он снова зашёл на Прозу.ру и решил попробовать иначе. Под рассказом о парикмахере он написал: «Я увидел в вашей истории аллегорию — возможно, нерелевантную. Объясните, что вы вкладывали?» Автор ответил спокойно, без яда. Вышел разговор, где не было ни «ватников», ни «зет-патриотов», ни «границ девяносто первого». И вдруг у Олесика исчезла постоянная дрожь в копытцах. Оказалось, что можно говорить не как на трибуне, а как во дворе, где пахнет хлебом и шуршит газета.
Через пару дней его «сатирон» на конкурсе занял двадцать шестое место из двадцати шести. В комментариях добродушно писали: «Стиль — есть, логика — в меню, но почему не подали?» Олесик читал, краснел до кончиков ушей, но не удалял. Он понял: пророчества — это, конечно, красиво, но для начала неплохо бы научиться складывать слова так, чтобы между ними было то, что люди называют смыслом.
Ночь накрыла нейтральную страну. Флаги так и висели без эмоций, автобусы молчали, бабушка убрала хлеб. Олесик сидел у окна и шевелил ушами, слушая тишину. Он всё ещё считал, что границы — это важно, истории — тоже, а поэзия — вообще спасательный круг. Но он впервые позволил себе роскошь сомневаться в собственном громкоговорителе. И сомнение оказалось совсем не врагом, а тёплой, вежливой тенью. Утром он снова проснётся, умоется и зайдёт на сайт. Возможно, напишет резкость — привычка есть привычка. Но, может быть, в конце добавит: «Если ошибаюсь — поправьте». Это будет маленькая трещинка в его броне, а любой свет умеет входить именно через трещины. Даже в самых пафосных шарфиках есть петля, куда может проскользнуть что-то живое, не лозунговое. А если кто-то из прежних оппонентов спросит: «Ну что, провидец, прозрел?» — Олесик улыбнётся в экран и ответит: «Я пока просто научился читать». И, может быть, впервые процитирует Лесю точно, без подмен и без грома, и от этого даже голуби в сквере кивнут не дежурно, а как будто по-настоящему.
Кроме больших слов и маленьких фактов у Олесика была ещё одна великая любовь — музыка. Он обожал «четверых козлов» из старой группы, у которых то «гелл», то «йеллоу сабмарин». Когда в колонках глухо булькала «подводная лодка», Олесик испытывал стратегическое вдохновение: немедленно чертил в блокноте план «инфовысадки десанта в комментариях», где каждая кнопка «Ответить» значилась как «пирс №3». На «Хелтер Скелтер» он устраивал «тотальное ускорение риторики»: включал Caps Lock, удваивал восклицательные знаки и бодро докручивал метафоры до промышленного визга. А ещё он падал ниц перед винилом «Дип Папла». Ставил пластинку, прикрывал глаза и шептал: «Smoke on the Water — это ведь про туман истории, верно?» После чего торжественно публиковал пост «Огонь на Нарративе», где дымился в основном один персонаж — сам Олесик, ведь он снова перепутал акустику с логикой. Своими сетевыми подвигами он гордился по-настоящему. Раз в неделю объявлял «мемомобилизацию»: выкатывал три гифки, два лозунга и одну цитату Леси (часто из сборника иностранной поэзии, но кто же сверяет мелкий шрифт). Потом устраивал «контрнаступ хэштегов»: #ИстинаСкоро, #ГраницыСейчас, #МнеОтветятПозже. Обычно не отвечал никто, но Олесик отчитывался: «Задача выполнена, противник деморализован молчанием». Он ввёл у себя звания. За сто комментариев — «Козак Комментарной Сотни» (незаметно для себя: «козак» он, «козлёнок» ведь — это почти рифма, значит, тоже честь). За тысячу — «Провидец Пиксельного Поля». Медали рисовал сам: «За Взятие Треда», «За Оборону Цитаты», «За Срыв Вражеской Запятой». На груди звенел целый форум, а в тексте — пустовали факты. Иногда он проводил «совещания штаба». Штабом служил подоконник, на нём — стакан с чаем, флешка и та самая пластинка «Дип Папла». Олесик раскладывал «силы и средства»: слева — «сарказм», справа — «аллегория». Если оппонент приносил даты, Олесик бросал в ответ «жаргонный дым» и отступал в «заградительный эпитет». «Искусство манёвра, — объяснял он колонкам, — так учили в “Йеллоу Сабмарин”».
На Прозе.ру он устраивал «инфилтрацию» в мирный рассказ про рыбалку. Читал про поплавок, видел «геополитический буй». Читал про лодку, слышал «подлодку любви к родине». Читал слово «сумерки», кричал: «Вы намекаете!». Авторы сначала удивлялись, потом смеялись, а Олесик записывал в журнал: «Сарказм противника — признак последней стадии поражения». Журнал, к слову, был школьной тетрадью в клетку с наклейкой «Black Night — стратегический план». На волне вдохновения он запустил серию постов «Герои и Позиции». В первом посте героем была запятая: «Она решает, где пауза — как граница решает, где страна». Во втором — смайлик: «Это орден боевого духа». В третьем — кнопка «Пожаловаться»: «Суровый караул демократии». Чем дальше, тем более героическими становились предметы — однажды он посвятил гимн кнопке Esc, «уходу с поля боя с чувством стиля». Когда ему попадался особенно крепкий оппонент с источниками, архивами и аккуратной мыслью, Олесик наращивал «масштаб операции». Выдвигал знаменитую «трёхходовку провидца»: 1) объявить оппонента предсказуемым, 2) объяснить, что «тут всё гораздо глубже» (где именно — не уточнять), 3) вставить цитату из Леси так, чтобы она спорила не с оппонентом, а с грамматикой. После этого он ставил у себя в отчёте отметку «Победа усугублённая». Однажды, вдохновлённый «гелл» и «субмарин», он назначил «час икс»: обещал подписчикам «жёсткий разбор» длинного эссе о садоводстве. Разбор состоял из трёх предложений: «Вы не понимаете, что пишете. Потому что не чувствуете, как клубника — это метафора. И не знаете, где 1991, хотя земля круглая». Подписчики тихо разошлись по делам, а Олесик гордо записал: «Атака внезапностью удалась. Противник даже не сопротивлялся». К вечеру, лежа на диване и глядя в потолок, он снова ставил «Дип Папла» и шептал: «Мы наводим мосты из звука». И действительно, мосты получались — только заводились они с его стороны, а на другом берегу заканчивались там, где у людей начинались вопросы. И каждый раз, когда игла пластинки попадала на царапину, Олесик решал, что это знак вселенной: «Продолжай. Ещё чуть-чуть — и прорвёмся». Но игла просто перескакивала через пустое место — как и его аргументы. Иногда, правда, сквозь весь этот концерт пробивалась тихая нота. Он ловил себя на мысли, что пустота между словами громче, чем слова. И в такие минуты Олесик делал то, что музыканты называют паузой: закрывал вкладки, убирал Caps Lock и писал кому-то под текстом простое «А можно подробнее? Я мог неправильно понять». И — удивительное дело — музыка становилась чище.
Отдельной страницей в житии Олесика шла музыка — не та, что из колонок, а та, что из мебели. В его квартире стояло старое, безнадёжно расстроенное пианино, втащенное на седьмой этаж тремя стойкими сторонниками его «новаторских идей». Один потом неделю лечил спину, второй — мировоззрение, третий — трос. Инструмент скрипел всеми историческими швами, как лодка перед штормом, и потому казался Олесику исключительно «символическим активом». По вечерам козлёнок устраивал «концерты для соседей и невозмутимого ЖЭКа». Он объявлял программу с тем же пафосом, с каким публиковал манифесты: «Первым номером — пароксизм Балакирева», после чего принимался биться копытцами о клавиши так, будто пытался экзорциировать из них тональность. Потом шли «гаммы Рахманинова с пляской смерти»: правая рука без устали карабкалась вверх, левая — трагически сползала вниз, между ними — танцевала сама дезорганизация. Эта «пляска» обычно заканчивалась тем, что педаль заедала, а мелодия просила политического убежища в другой комнате. «Слушайте, как дрожит мысль!» — вдохновлялся Олесик, когда пианино издавало звук, похожий на вздох потрёпанного дивана. «Это — диссонанс ради правды!» — объявлял он, едва ли попадая в октаву, и тут же записывал в дневник новую победу: «Овладел мажором как формой диалога». Соседи отзывались мягче: «Сегодня было две ноты. Вторая — лучше». Иногда он совмещал «музыкальную операцию» с «инфонаступом». Левой копыткой жамкал по клавишам, правой — по клавиатуре, и в паузах между «пароксизмом» и «гаммами» успевал отправить в тред свежий саркастический комментарий. «Синхронизация фронтов», — гордо говорил себе Олесик, пока пианино не переходило на режим «дансе макабр» и не пыталось увести его ритм в коммунальный ад. Тогда он героически завершал концерт кодой из трёх аккордов, каждый из которых шёл под лозунг: «Главное — намерение». И всё же были странные, редкие минуты, когда клавиши вдруг складывались в простую, честную последовательность звуков. Олесик замирал, забывал про Caps Lock и на секунду переставал быть «провидцем тредов». В эту секунду в квартире действительно звучала музыка — не о границах и не о трибунах, а о том, как тихо ходят тени между нотами. Именно за эти секунды он снова и снова звал друзей тащить на седьмой этаж свои идеи, пианино и большую, смешную веру в то, что из фальши может вылупиться что-то живое.