Когда он стал снова мальчишкой

Виталий Семёнович сидел на кухне у окна и не мог понять, как он тут очутился. Всё вокруг было чужим, незнакомым. И какие-то странные люди постоянно мелькали перед глазами.
— Почему так? — периодически спрашивал он сам себя, или не себя, но ответа не было.

Он родился во время войны. Его отец тогда лежал в госпитале с ранением, а мама была обычной санитаркой. Возможно, случилась большая любовь, которая была так нужна людям в то время. Подробностей, конечно же, маленькому Виталику никто не рассказывал.

Послевоенные годы были очень тяжёлыми. Полуразрушенные города, а некоторые села были вообще стёрты с земли. Но тогда это воспринималось по-другому, и фраза "главное, чтоб не было войны" звучала намного чаще.

Виталик воспринимал всё через призму детства, бегая с самой обыкновенной палкой, как с автоматом, и расстреливая немчуру по темным уголкам двора. Но больше всего любил "химичить", как называла это его мама. В своей импровизированной "лаборатории" во дворе смешивал песок, болотную жижу и всё остальное, что только мог, выстраивая целый ряд стеклянных "пробирок", а по факту, самых обычных банок и бутылок. И не было счастливее ребенка на свете...

Но время шло своим чередом. Восемь классов школы, хим.училище и воплощение детской мечты — теперь не Виталик, а уже Виталий Семёнович смешивал реактивы в химической лаборатории. Жизнь налаживалась, города отстраивались "пятилеткой за три года". И всё было хорошо.

Потом была свадьба, родилась долгожданная дочь, которую Виталий назвал в честь мамы Тамарой. Хорошо, что мама, а теперь уже бабушка, успела познакомиться с внучкой. Она ушла во сне: тихо, спокойно. И все говорили, что это самая счастливая смерть.

У Виталия были ещё дети, потом появились внуки. Жизнь шла своим чередом, подбрасывая поленья в костёр. Света, его жена, умерла, когда ему было шестьдесят. Тихо, спокойно — просто однажды легла спать и не проснулась. Счастливая смерть — опять звучала эта фраза, только почему-то уже набатом. И сердце кололо больнее.

Дети забрали теперь уже старика к себе. Но когда была пройдена "точка невозврата" никто не заметил. Сначала Виталий Семёнович стал заговариваться, по долгу разыскивая якобы потерянные очки. Потом начал забывать события одного дня. Дальше всё пошло по накатанной...

— Прогрессирующая деменция. — прозвучал приговор врачей. — Никто не застрахован от этого. Оформляйте на дедушку опекунство... Ну или отдавайте в спецучереждение. Одного оставлять его уже нельзя...

Отдать близкого человека в непонятное место никто не смог. Виталий Семёнович стал недееспособным. Он помнил своих детей — Тамара, Вовчик и Сенечка. Но почему-то их не было рядом, по крайней мере ему так казалось. Зато бегали какие-то неизвестные дети и обнимали его, почему-то называя дедушкой.

— Да какой я дедушка? — шепелявит старичок. — Можете звать меня — дядя Виталик. А вы что тут делаете? Тоже лечитесь?
— Мы тут живём, деда. — смеясь, отвечали хором его внуки.
Младший внук, пятилетний Миша, осторожно подошёл к Виталию Семёновичу и протянул игрушечный пистолет:
— Деда, возьми. Он стреляет присосками, не больно.
Старик улыбнулся, взял игрушку и вдруг, забыв обо всём, прицелился в угол:
— Попался, фриц!

Сначала он ещё узнавал квартиру дочери, но путал дни недели. Однажды утром сел у окна и стал ждать автобус до лаборатории — "опаздываю на смену", — бормотал он. Тамара молча села рядом, взяла его руку в свою и сказала:
— Папа, сегодня выходной. Лаборатория закрыта.
Он посмотрел на неё с недоумением, потом кивнул, будто поверил. Но через час снова поднялся, начал искать пальто и шапку.

Он искал сначала свою лабораторию. Потом начал искать мать. Его дети всё понимали, но — процессы происходящие в головном мозге невозвратны. Можно было замедлить процесс прогресса болезни, но абсолютно вылечить нельзя.
— Странное место. — иногда бубнил старик. — Если мне делают уколы и дают таблетки, значит это больница. Только мамы почему-то моей нет. Она, наверное, с врачом говорит...

Виталий Семёнович прятал таблетки, делая вид, что всё выпил. Но грузная санитарка, убирающая его палату, постоянно находила их. И заставляла пить. Почему санитарка выполняет работу врача, Виталий Семёнович не знал.
— Папа опять таблетки прятал. — жаловалась братьям Тома. — Нашла целую горсть сегодня под матрасом.
— Может, всё-таки в лечебницу его определить? — вмешался Владимир, нервно теребя край скатерти.
— Я так не могу, — Тамара подняла на брата заплаканные глаза. — Это же отец! А помнишь,  как он в детстве катал нас на плечах? А теперь… — её голос дрогнул. Ведь очень тяжело видеть, как близкий человек превращается в растение.

Деменция — странная болезнь. Сначала ты не помнишь мелочи, потом забываешь важное. Человек угасает, и ни кто ему не может помочь.

Виталий Семёнович, а теперь уже Виталик, со всей детской беззаботностью шаркал по квартире дочери Тамары, стреляя клюкой по немчуре из-за кресла.
— Сейчас я вам покажу, нехристи...— говорил он в темную пустоту соседней комнаты. — Прогнала вас Красная Армия, а надо было добить. Фашисты проклятые...

Повзрослевшие уже внуки улыбались, но улыбка была вымученной, понимая, как тяжело было их матери и дядям. Но они сделали бы тоже самое и не смогли бы отдать близкого человека в психушку. Забота — это слово приобрело для них совсем другое значение...

Виталий Семёнович ушел под утро. Просто однажды лег спать, и не проснулся. В последний миг он отчётливо увидел себя мальчишкой: бежит по весеннему полю, ветер свистит в ушах, а впереди — целая жизнь. И больше не было ни боли, ни страха, ни войны. Абсолютно ясная мысль пронеслась у него в голове:
— Так вот почему говорят, что это самая счастливая смерть?! — и слезы скатились по щеке.

Перед тем как уснуть навсегда, он вдруг улыбнулся. В темноте ему привиделось, что Света держит его за руку, а где-то вдалеке звучит её смех — такой же звонкий, как в тот день, когда они впервые встретились. — Светочка, забери меня к себе. Я так устал воевать...