Продолжаю читать Герцена

По-прежнему интересно. "Университетская" глава подарила размышлениями прежде всего, конечно, на тему герценовского либерализма. То, что прослеживалось (и автором подчеркивалось) в главе о детстве и отрочестве, именно неизменность его убеждений на протяжении всей жизни, наконец, обратило на себя мое внимание. А ведь действительно очень примечательно, что человек остается думать о вещах в старости так же, как думал в самой ранней юности. И, главное, гордится этим! Как и в пятнадцать лет, политическая свобода остается для него высшей ценностью, священной коровой; любое движение против самодержавие оправдано уже лишь тем, что оно против самодержавия; Церковь и ее служители априори означают лицемерие, невежество, реакционность. И что особенно интересно, сам Герцен совершенно не замечает, что он "свободен" лишь в границах своих убеждений. А если он хотя бы попробует посмотреть на вещи чуть шире, например, взглянуть на польское восстание рубежа 1830-х годов с точки зрения государственной безопасности, то его, должно быть, разорвет, так как границы его убеждений наверняка заминированы. Чем он в своих железобетонных верованиях отличается от любого другого уверовавшего, я не поняла. И то, что он верует в "свободу", как другой - в Перуна или в химию, сути дела не меняет: это догматическая ограниченность, причем гораздо более узкая и несоизмеримо более жалкая, чем та, в которой они упрекают христианство.

Все это легко узнаваемые черты. Похоже, что за без малого двести лет российский либерал вообще мало изменился. Точно так же заливисто хохочет, заслышав про "государственную безопасность". Государство (Российское) для него навеки «чудище обло, озорно, огромно, стозевно и лаяй» - это его внутреннее убеждение. И стоит ли трудиться для сохранения чудища? Должно быть, именно поэтому, как и Герцен, среднестатистический российский либерал почти никогда не трудится на благо Отечества в том смысле, чтобы что-то строить, обустаривать, создавать. Влиять на систему изнутри - это до безнадежности сложно, неэффективно и вообще неэффектно. Сгинешь в трудах своих скорбных, и никто не воспомянет о тебе. Поэтому российский либерал, как Герцен, предпочитает носиться вокруг тех, кто строит, и орать, как плохо они все делают, сатрапы, тираны, деспоты.

Однако же есть и разница между Герценом и современными его последователями-вырожденцами, огромная разница: Герцен от России не отрекается, Герцен Россией, страшно сказать, гордится, Герцен не преклоняется перед Европой и даже делает России сравнение не в ее пользу. Например, сравнивая эпидемию холеры в Москве и Париже, а он был очевидцем и там, и там, он прямо и просто говорит, что в Париже люди были предоставлены сами себе (а в Москве - нет), богачи предпочли смыться и сберечь денежки (а в Москве огромными пожертвованиями в каждом районе были открыты спецбольницы), и не было, как в Москве, когда весь медицинский факультет университета безвозмездно и добровольно трудился в госпиталях.

"Мы до сих пор смотрим на европейцев и Европу в том роде, как провинциалы смотрят на столичных жителей, — с подобострастием и чувством собственной вины, принимая каждую разницу за недостаток, краснея своих особенностей, скрывая их, подчиняясь и подражая. Дело в том, что мы были застращены и не оправились от насмешек Петра I, от оскорблений Бирона, от высокомерия служебных немцев и воспитателей-французов. Западные люди толкуют о нашем двоедушии и лукавом коварстве; они принимают за желание обмануть — желание выказаться и похвастаться. У нас тот же человек готов наивно либеральничать с либералом, прикинуться легитимистом, и это без всяких задних мыслей, просто из учтивости и из кокетства; бугор de l'approbativit; [желания понравиться (фр.).] сильно развит в нашем черепе", - пишет Герцен совершенно справедливо. И не одних только либералов это касается.

Но хочется думать, что именно сейчас заканчивается эпоха ментального европоцентризма, к которому приучали нас с петровских времен. Великая Отечественная война не выбила из нас этого. А вот сейчас, похоже, спина верблюда переломится, наконец - мы, возможно, дозрели до осознания собственной национальной ценности без отрицания постороннего влияния, без принижения чужих достоинств и заслуг. Дай-то Бог.