Автобус на тот свет

Я очень люблю свою дочь Машеньку.
А   значит и моего зятя Глеба тоже. Ведь она его просто обожает, разве я могу не любить Глеба?
 Поэтому после свадьбы, оставив им трёхкомнатную  квартиру, я перебралась жить на дачу. И ничуть об этом не жалею. Всякие дивные цветы - нарциссы, тюльпаны, пионы, жасмин, ирисы, розы и астры, растущие на участке изобилии - сменяя друг друга, делают мою жизнь сказочно-прекрасной. Особенно розы, которых мы с мужем, рано ушедшим из жизни, посадили несколько сортов. Пусть дачный дом не очень велик, но есть и ванная – пусть и небольшая, и прекрасно оборудованная кухонька, и ещё две комнатки, в которых зимой очень тепло – отопление электрическое. Кроме того, комнаты эти очень светлые – в моей даче больше окон, чем стен. Выйдя на пенсию, я теперь  могла сколько угодно читать электронные книги на ноутбуке, который подарили мне дочь и зять. А  выходя наружу, я сколько угодно могла любоваться природой и слушать пение птиц, пропалывая грядки  и клумбы. Раньше, работая бухгалтером, я видела только ведомости да отчёты, не имея возможности отвлечься на вид за окном. Мне всё это так понравилось, что я почти не выбиралась в город и  не навещала своих друзей и знакомых, да и к себе никого не звала – зачем  тратить жизнь на пустые разговоры ни о чём? И вскоре все обо мне почти забыли, позванивая лишь иногда, чтобы узнать – жива ли ещё. Но и здесь были соседи, с которыми я была в нормальных отношениях – каждый жил, не мешая жить другому. А возвращаясь иногда из Магнита или Пятёрочки, которые были и на дачах, останавливалась у дома напротив – чтобы поговорить с пожилым одиноким соседом Георгием. Он всегда говорил мне комплименты, приглашая заходить к нему в гости. И намекал, что рассчитывает со мной на более тесные отношения. Я в ответ смеялась - приятно когда тебя считают красивой женщиной. И говорила ему, что он отличный мужчина. Жаль, что я, увы, однолюбка. И мы, очень довольные друг другом,  расходились по своим дачным апартаментам. Не сказать, что мой муж был идеальным человеком. Но я считаю, что не зря про женатых людей говорят – нашёл свою вторую половинку. Значит, был целым, а потом поделил себя надвое. Есть ли смысл делать это в конце своей жизни? И так ведь, если сравнить с молодостью, тебя становится всё меньше.

Так пролетело три года. Летом я, собрав сначала клубнику и малину, а потом яблоки, персики, сливы и груши, варила из них душистое варенье. Вынося для этого электроплитку и латунный таз под навес рядом с домом. И, любуясь садом с висящими до земли ветвями деревьев,  увешанными румяными плодами,  колдовала над своими джемами и цукатами. А зимой обожала открывать прозрачные баночки и есть  медовое варенье - с батоном или печеньем, запивая его чаем. И почитывая романы. Моя дочь и зять его не жаловали, лишь брали розовое варенье – из лепестков роз, к мороженому. С ранней весны и до поздней осени мой дом утопал в букетах и цветочных ароматах. Я весело смеялась, читая книги, предпочитая те, что  были написаны с юмором. Пейзаж за моим окном всё время менялся: то холодная приходила зима - со снегом и позёмкой, то тёплая весна - с бушующими грозами и распускающимися почками, то знойное лето - с изобилием плодов и фруктов, а то прохладная осень, щедро рассыпающая повсюду золото.

Но однажды краски вокруг выцвели. Меня начали беспокоить боли в животе. Мне так не хотелось выяснять их причину. Дело в том, что я не очень люблю поликлиник. Там собираются в очереди люди, которые  несчастны и напуганны. Они думают о плохом – мол, выживу ли я,  вспоминая вдруг о смерти, о которой обычно не думают. Поэтому они очень злы, заодно ругая всё вокруг - медиков, лекарства, правительство. Я не была в поликлинике десять лет - с тех пор как поломала руку. И в этот раз мне очень не хотелось идти туда. Надеялась что само пройдёт.

Но дочь, приехав меня навестить, заметила мою кривоватую походу и бледный вид. А выслушав мои весёлые жалобы и – само собой, наивные надежды на самоисцеление, тут же взяла надо мной шефство. Оказалось, что мать её сотрудницы работала в больнице рентгенологом.  И дочь повезла меня к знакомой её знакомой. Это в нашей медицине самый надёжный путь к исцелению. Та, договорившись о посещении, сказала, что этот врач по ультразвуковой диагностике является специалистом высшего класса. Она практически ясновидящая, и её заключению можно доверять.
Узист  – женщина средних лет похожая на мужчину и внешне, и голосом, повозив по моему голому животу чем-то холодным и скользким, посмотрела на меня очень недовольно.
- Одевайтесь и вытирайтесь, - рявкнула она, сунув мне голубую салфетку. – И позовите сюда своих сопровождающих.

Я, выскочив в коридор, послала к ней в кабинет свою дочь и зятя. Когда она меня приглашала к себе, то они стояли рядом. Но  почему врач предпочла говорить с ними, а не со мной? Что не доступное моему пониманию она увидела в своём загадочно гудящем приборе?

Маша и Глеб вышли оттуда с серыми вытянутыми лицами.
- Что вам сказала врач? – возмущённо воскликнула я. – Почему по секрету?
Дочь и зять нерешительно переглянулись.
- Ничего пока не ясно, - осевшим хриплым голосом проговорила дочь. – Надо срочно провести полное обследование. И, возможно, придётся тебе сделать операцию.
- Операцию? – удивилась я. – Ни за что! Да что такое она нашла?
- Врач решит - что, - отрезала дочь. – Мы с Глебом проследим. И всё оплатим.
Возразить я не успела – мол, не хочу.
- Сейчас я вас отвезу на дачу, - решительно заявил Глеб. –  Машу по пути завезём на работу.
- Да я сама на маршрутке доеду! – упёрлась я.
- Никаких маршруток! – воскликнула Маша. – Тебе надо себя беречь!
Я вздохнула, – ну, начинается! Замучают ведь теперь своей опекой! И, вздохнув, поняла – обследования уже не избежать.

Вернувшись домой, я, честно говоря, не ощущала паники.
Ну, больна я, и что? Возможно, мне потребуется операция, которую я не перенесу. А чем моя жизнь - в случае исцеления, будет лучше прежней? Да ничем! Я уже три года была счастлива, живя на даче. Некоторым и столько не выпадает.
Да и стоит ли горевать?

Во-первых, ещё ничего не ясно - предстоит ещё обследоваться.
Во-вторых, медицина сейчас достигла такого уровня, что любой диагноз не является приговором. Поборемся.
В-третьих - если всё настолько плохо, то о чём тут горевать? Я дожила до пенсионного возраста и мою жизнь нельзя назвать неудавшейся. Я воспитала прекрасную дочь. Да, внуков пока ещё нет, но всё ещё впереди. На работе меня ценили. А моя дача, где я жила как в раю!  Есть что вспомнить!
В-четвёртых, я уверенна, что каждый умирает, дав на это согласие. В основном – ощутив разочарование и желание отдохнуть, потеряв вкус к жизни, что ли. А те, кто находят в ней смысл или что-то важное недоделав, живут долго.
И в-пятых, кто сказал, что человек будет жить вечно? Все рано или поздно умирают. Причём некоторые очень рано. И – по моему мнению, не стоит бояться смерти. Все умирают, этого не избежать.

Ну, что сказать про обследование?
Подобные перспективы – в виде тихого погоста, маячили не только передо мной. У всех, ждущих своей очереди перед кабинетами платной клиники, маячил непередаваемый ужас в глазах. Они считали, что бессмертны? Как врачи, ежедневно приходящие сюда на работу, выдерживают ту атмосферу жути и страха, которую приносят с собой каждый пациенты?
Я, кстати, входила в эти кабинеты с улыбкой. И дарила замордованным врачам букеты, срезанные на даче, где иногда бывала. Участок, кстати, без моей опеки сильно одичал, а некоторые розы вымахали выше человеческого роста, но это было даже красиво. Ведь во время обследования я жила в квартире у дочери – ездить удобнее да и места там хватало.
Я скучала по даче- осень, пора вскопать грядки…
Диагноз, выданный сне, был неутешителен. Но лечащий врач решил за меня побороться. Им была назначена операция. Бедный орган, который служил мне всю жизнь, предстояло безжалостно удалить. Уж не знаю, поможет ли это?


И вот на другой день мне предстоит операция.
Вечер. Я сижу в больничной палате на кровати. Рядом ещё пара кроватей, аккуратно застеленных клетчатыми покрывалами. Возможно, люди, лежавшие на них, выздоровели и ушли домой- по крайней мере, я так думаю. На потолке мигает люминесцентная лампа  – контакт, видно, не в порядке. как и я. За раздвинутыми шторами окна темнота. Рядом сидит на стуле дочь. Она, едва сдерживая слёзы, говорит:
- Мамочка, всё будет хорошо, правда же? Врач обещает, что сделает всё возможное.
 Я, кивая, говорю ей:
- Конечно всё будет хорошо. Уверена, врач не зря обещает. Приходи, Машенька, завтра после операции. Я не хочу, чтобы ты ждала в коридоре. Какой в этом смысл? Иди домой, уже поздно.
Я спокойна. Хотя знаю, что, возможно, завтра дочь меня в живых уже не застанет. Врач ей скажет, что я не вынесла наркоза или ещё что-то столь же бессмысленное. Мне её очень жаль. Умереть во сне, ничего не поняв – не худший вариант. А потом дочери будет тяжело – похороны, поминанье. Но так бывает. И практически у каждого человека. Жизнь и смерть всегда рядом. Как две стороны медали.
Дочь, плача, уходит.
Я снимаю очки, кладу их на тумбочку рядом. Скорее всего, они мне больше никогда не понадобятся. Ложусь поверх одеяла прямо в халате – не хочется тратить последние часы на ерунду – не буду спать…

И вдруг я оказываюсь в едущем автобусе.
Вдоль окон расположены мягкие, похожие на диванчики, бархатные кресла. На полу серый ковролин. Стёкла окон покрыты то-ли серой плёнкой, то-ли на улице темно или, может, туман снаружи скрыл видимость. Я сижу в кресле, стоящем в салоне позади. На передних сиденьях расположились пассажиры, но сколько их я не знаю - высокие подголовники скрывают людей. Куда едет наш автобус?
Моё внимание привлёк темноволосый мужчина лет тридцати пяти, сидящий наискось от меня, через проход.  Выглядит он солидно: на нём чёрный костюм, тёмная рубашка и галстук. Знаю, что это проводник или, может, сопровождающий. Водителя автобуса не видно - его место впереди отделено перегородкой, дверь закрыта.
И тут проводник громко объявил:
- Сейчас будет остановка! Все, кто выходит, приготовиться!
Два человека впереди поднимаются с кресел, достают из ниш наверху сумки и рюкзаки. Я их рассматриваю. Они светловолосы, лет под пятьдесят, в очках с металлической оправой. У женщины короткая стрижка, мужчина лысоват. Одеты они в футболки, брюки и куртки защитного цвета с множеством карманов, на ногах берцы.
Проводник, обернувшись, вдруг говорит мне:
- Вам тоже выходить.
 – Нет. Моя остановка дальше, - уверенно ему заявляю я. 
Хотя абсолютно не понимаю  – куда едет автобус и что это за остановки.
Он пристально и даже удивлённо смотрит на меня, взгляд его тёмных  глаз суров.
Тем временем пара в защитном, надев свои рюкзаки и подхватив сумки, подошла к входной двери. Вижу, как проводник, поднявшись с места, идёт ко мне.
- Как вы сюда попали? – остановившись рядом, спрашивает он.
Я растеряно молчу. В мыслях всплывает больничная палата, окно, мигающая лампочка, дочь в тёмном пальто…
И вдруг мы с проводником оказываемся снаружи автобуса.

Чувствую, что это какая-то остановка, расположенная, как мне кажется, прямо посреди осеннего поля. Под ногами у нас асфальтовая площадка. Темно. В высоте горит фонарь, освещая круг, в котором стоим мы с проводником. Рядом темнеет едва видный автобус.
Проводник протягивает ко мне руку и сурово говорит:
- Сдайте ваш билет!
Я не понимаю, о чём он, но моя правая рука вдруг сама поднимается и я вижу на ладони слабо мерцающий прямоугольник. Он кладёт на него свою руку и…
Я просыпаюсь в больничной палате…

Мой лечащий врач и хирург нашёл меня утром в столовой. Где я с аппетитом доедала молочную рисовую кашу. На на столе ждал своей очереди чай, накрытый кусочком хлеба с маслом.
- Что вы делаете? – возмущённо воскликнул он. – У вас сегодня  операция! Вам нельзя есть!
Я виновато потупилась, но продолжила есть кашу. Ничего не могу с собой поделать – в больничную столовую меня просто притянуло, будто магнитом – на запах съестного. А ведь из-за болей в животе я несколько дней есть не могла – всё казалось отравой. А оказывается всё так вкусно!
- Простите!  Ничего не могу с собой поделать! Так хочу есть! – проговорила я. И, как мне казалось, незаметно подвинула к себе чай.
Но мой лечащий врач, сопроводив взглядом мои манипуляции, горестно проговорил:
- Придётся перенести операцию! А ведь у вас каждый день на счету!
Откусив хлеб с маслом и быстро запив его сладким чаем, я умоляюще проговорила:
- А может, операция мне уже не нужна? Я прекрасно себя чувствую! 
- Мне нравится ваш настрой. Ну, что ж, чтобы не терять время, проведём повторное обследование. Мне теперь и самому интересно, каковы будут его результаты, - вздохнув, сказал он и вышел.

Вернувшись из больницы, я прикупила ещё несколько кустов роз. Как иногда шутили на сайте любительниц этих цветов, с тех пор как поселилась на даче, я тоже, как и они, стала «розанутой». У меня этих сортов уже было около двадцати, но я не собиралась останавливаться на достигнутом. Стоило мне лишь взглянуть на фото этих нежных красавиц, как я теряла последние остатки благоразумия. Хотя места на моём участке уже почти не осталось. 
Чувствую я себя прекрасно.
Ну, согласно своему возрасту, конечно. Повторное и тщательное обследование всего моего организма, достигшего пенсионного возраста, показало,  что я абсолютно здорова. Ну, как – абсолютно? Немного гемоглобин шалил – питание в последнее время было скудноватое, давление скакало то туда, то сюда – а у кого оно в таком возрасте идеальное, да поясницу иной раз прихватывало – в отместку за то, что я хотела за полдня переделать всю работу на даче? А остальное всё в порядке. 
Мой лечащий врач, так и не сделав операцию и выписав меня,  записал в карточке – редкий случай самоисцеления пациента по неизвестной причине. И настойчиво советовал мне периодически проходить полное обследование. А зачем? Даже проводник решил, что меня надо высадить из автобуса, идущего на тот свет. И билет конфисковал.
Возможно, что так выглядит Харон – симпатичный молодой человек в тёмном солидном костюме? Когда-то он на лодке в виде бородатого старика в длинной хламиде переправлял пассажиров на ту сторону реки Стикс, а сейчас, видно, технический прогресс и в те места достиг.