Рука провидения

Автор: У. К. Таттл. Нью-Йорк: The Ridgway Company, 1918 изд.
***
Автор книг «Связанный по рукам и ногам»,
«Одомашнивание Доби» и др.
«Может, когда-то это старое место и было интересным, но с тех пор, как я здесь живу, оно стало таким же диким, запутанным и захватывающим, как игра в пасьянс у пастуха», — рассуждает Рики Хендерсон, обращаясь к нам, собравшимся на крыльце салуна Бака Мастерсона.
— Да что там, — продолжает он, когда мы не возражаем, — даже чертовы мустанги забыли, как скакать по этой земле. В 1895 году берег был унылым и серым для маленького мальчика старика Хендерсона.
— И то правда, Рики, — соглашается Мэгпай Симпкинс, впервые в жизни соглашаясь с кем-то. — Да эти ковбои, — он указывает на шестерых головорезов из «Семерки А» и «Треугольника», которые кивают в знак согласия, — слишком ленивы, чтобы даже домой пойти, если их отпустить. Ничто, кроме предвестий апокалипсиса, не потревожило бы их сон, и я помню времена, когда мы спорили, не сорвутся ли наши мустанги и не понесут ли нас, когда мы прибудем в город. Это совсем не то, что в старые добрые времена, когда… Что за черт?
Мы все встали на дыбы, как мустанги на дыбе. Что бы это ни было, мы не могли расшифровать звук. Мы привыкли к любым звукам в этой местности — от жужжания шершня до раската грома, — но этот звук был совершенно новым.
Он трещит и грохочет в конце улицы и с каждым выстрелом приближается. «Кобальт» Уильямс вскакивает на стул и взбирается на перила крыльца.
«Вот она идет!» — кричит он. — Ничто не толкает и не тянет! Боже мой!
А потом он выныривает из облака щелочной пыли и направляется прямиком к нашему убежищу. Эти мустанги в мгновение ока возвращаются в детство, и, поскольку некоторые из них привязаны веревками толщиной в полдюйма, ничего не остается, кроме как вырвать эту веревку с корнем, что они и делают с большим удовольствием и проворством.
И вот эти четыре мустанга, связанные веревками, начинают мести улицы нашего города двадцатифутовым шестом. Сначала они забирают городской насос, а потом, поразмыслив, присваивают тележку Пита Гоньера, которую он только что покрасил и оставил сушиться на солнце. Пит вложил много труда в починку этой старой развалюхи и не обрадуется, когда узнает, что ее растащили по всему ранчо.
Старина Сэм Холт едет по дороге в своей повозке и как раз вовремя замечает циклон. Он движется в его сторону, и старик, присмотревшись, разворачивает свою упряжку, и последнее, что мы видим в этой процессии, — это то, что старик по-прежнему впереди. Когда пыль оседает, мы осматриваем причину переполоха. Он стоит посреди улицы и трясется, как будто ему сто лет, и мы узнаем в нем одного из «Пейзажей» Симсов из Керлью.
Сцени получил свое прозвище за то, что построил дом на вершине холма, откуда открывался вид на окрестности. Он коротышка с выпученными глазами, у него не видно плеч, а его следы в пыли неотличимы от следов пегана. К тому же он не умеет обращаться с деньгами, которые заработал, перегоняя овец в Джонсон-Хоул.
— Да что это вообще за хрень такая? — фыркает Вик Смит.
Пейзаж свысока оглядывает нас и зажигает сигару.
«Не пытайся держать это в секрете, — советует Кобальт. — Мы все это видим, Сцени, так что можешь вести себя как мужчина».
«Эй, вы, кучка невежественных стариков, — говорит Пейзаж, — вы что, хотите сказать, что не знаете, что это такое?»
— Берег, мы знаем, что это такое, — отвечает Вейни Лопп, — но мы хотим услышать это из твоих собственных уст.
«Это, — говорит Сцени, похлопывая по полированной поверхности устройства, — безлошадная повозка».
— Что ж, — говорит Слим Хокинс, поднимая с земли остатки своей плетеной кожаной уздечки, — вы точно попали по адресу. Сейчас в этом городе нет лошадей.
Пейзажист смотрит на улицу в том направлении, куда поскакали лошади, а затем спешивается.
«Лошади должны привыкнуть к таким вещам, — говорит он. — В Керлью они уже порядком привыкли. В первый день было восемь беглецов, на следующий — всего пять, а вчера — всего три. Им не нужно много времени, чтобы...»
— Сколько команд вчера было в Керлью? — перебивает Бак.
— Три, — говорит Пейзаж. — Давайте все по чуть-чуть.
«Что заставляет эту чертову штуку работать? — спрашивает Кобальт. — У нее ни двигателя, ни дымовой трубы, ничего такого».
«Бензин, — говорит Сцени. — Я не очень хорошо разбираюсь в устройстве машины, но знаю, что бензин — это топливо. Она обошлась мне в четыре тысячи, но, черт возьми, она того стоит».
«Я бы сказал, что ты управляешь им с помощью этой железной трости», — говорит Слим.
— Угу, — соглашается Пейзаж, с лицом, перепачканным самогоном. — Управлять этой чертовой штуковиной проще простого. Все, что нужно сделать, — это повернуть ручку сбоку, и она зафыркает. Потом нужно откинуть сиденье, потянуть рычаг на себя, нажать на педаль внизу и…
— И что? — спрашивает Бак.
— Молись, — говорит Пейзаж. — Давай еще по чуть-чуть.
«Зачем молитва? — спрашивает Кобальт. — Я не вижу смысла в религии».
— Не говори ерунды, Кобальт, — отвечает Сценири, вытирая рот тыльной стороной ладони. — Ты не сталкивался ни с чем более опасным, чем обычный мустанг, который по сравнению с этим гигантом — ползучий, сосущий молоко образец передвижения.
— А почему? Потому что у мустанга есть глаза, и он обычно не бьется головой о неподвижный предмет и не думает, что он — какое-то древесное животное, и не пытается спокойно улечься на верхушке дерева. Этой твари плевать, куда она едет. Понятно?
— Что ж, — говорит Слим, — могу сказать только одно: в этой стране ты наживешь себе немало недоброжелателей, Сцени. Я уже начинаю испытывать к тебе некоторую неприязнь. Этой весной в Майлс-Сити я отдал за эту уздечку и поводья двенадцать симолеонов, и готов поспорить, что к этому времени мой мустанг совсем развалится от такой скачки.
«За скорбь не заплатишь ни в одном банке, так что я не буду извиняться, Слим, но скажу вот что...»
С улицы доносится грохот повозки, и мы слышим, как старина Сэм Холт кричит:
— Ого! Эй, Бак! Принеси мне выпить!
— Заходи и бери! — отвечает Бак. — Ты же не парализован, верно?
— Быстрее! — кричит Сэм. — Черт бы тебя побрал, Бак, быстрее! Я опережаю эту банду на полмили, и если ты не поторопишься, мне придется повернуть назад. Вот они… Ура! Ура! Теперь все в порядке, Бак. Они застряли в стоге сена судьи Стила и не могут сдвинуться с места.
— Что их так разозлило, Бак? — спрашивает Сэм, когда тот заходит в дом. — Я и не знал, что в этих семи- и треугольных кайюсах столько жизни. Они гнались за мной три мили.
«Повозка без лошади», — говорит Бак. «В этой повозке без лошади в наш город въезжает пейзаж, который приводит в восторг всех местных жеребцов. Разве вы не видели его снаружи?»
— Так это была повозка без лошади, да? Я видел ее снаружи, но, по-моему, это чья-то коляска с вырванным колесом. Я слышал о таких вещах, но никогда не обращал внимания на их особенности, Бак.
«Я чертовски рад, что именно Сценири Симс первым знакомит нас с этим беглым промоутером, потому что по нему не будут скучать, как по обычному человеку. У него нет ни жены, ни детей, так что некому будет оплакивать его безвременную кончину, и никто не будет терзаться угрызениями совести из-за того, что пристрелил его».
«Я голосовал за президента Гарфилда в 1881 году и не считаю себя младенцем в пелёнках», — рассуждает Сцени, расстегивая верхнюю пуговицу на брюках, чтобы револьвер висел свободнее.
«Я ел суп из гремучей змеи и ковырялся в зубах штыком, и только потому, что у меня нет ни жены, ни детей, которых нужно оплакивать, у меня нет причин добровольно отправляться туда, откуда ни один пилигрим не возвращается. Настоящим я заявляю, без злого умысла и намерения задеть чувства других людей, что я и мой мустанг за четыре тысячи долларов поедем туда, куда и когда нам вздумается». Может, она ходит туда, куда я не хочу ходить, и, может, из-за нее я развожу руками и наигрываю на арфе, но, несмотря на все это, я считаю, что это свободная страна, Сэм Холт. Я ясно выражаюсь?”
— Это точно, Пейзаж, — соглашается Сэм. — Если бы за моей спиной было столько же кружек с выпивкой, сколько у тебя, я бы мог достойно ответить на твою речь, но я, как и ты, не умею говорить, когда трезв. Но вот что я могу сказать, Пейзаж: ты мне не нравишься, мне не нравится твоя безлошадная повозка и твоя платформа.
Сэм поворачивается к Баку, который считается лучшим стрелком в стране, и говорит:
— Бак, если бы машина размером с «Сцени» находилась на расстоянии пятисот ярдов и двигалась со скоростью около двадцати миль в час, на каком расстоянии от нее тебе пришлось бы стоять с винтовкой 45-70, чтобы попасть точно в цель?
— Ну, — говорит Бак, снова расставляя стаканы и щурясь на бутылку, — будь у меня лошадь, я бы не стоял так далеко. Ты можешь выстрелить ниже и попасть в машину.
— Все это, — фыркает Пейзаж, — доказывает, что наша деревня отсталая. Раньше люди довольствовались тем, что разъезжали верхом на лошади или в грохочущей повозке, но что до меня, то я...
— Ты, можно сказать, отвергаешь землю, — заканчивает Вейни. — Я лишь надеюсь, что, если это травоядное животное решит спариться с деревом, я буду в первых рядах. Мне бы это понравилось.
— Я ухожу, — заявляет Сценири, направляясь к двери, — но, несмотря на то, что вы, охотники за змеями, не оценили мою машину, однажды я вернусь.
Он крутил рукоятку до тех пор, пока чуть не надорвал себе глотку, пока она не взревела, а потом запрыгнул в седло. Он вдавил рычаг газа в пол, уперся пятками в приборную панель, и эта блестящая кукурузница пару раз дернулась и понеслась в сторону Керлью, трясясь, трясясь.
«Это, — заключает Мэгпай, когда Сцени исчезает в облаке пыли, — чертовски ненадежная опора для человека. Может, все и в порядке, ребята, но мне она кажется — ну просто сущий койот! Смотрите, что будет дальше!»
Берег стоил того, чтобы взглянуть на него еще раз. Из облака пыли, оставленного уехавшими «пейзажными симами», появляется последний представитель исчезающей расы. Он не скачет на гарцующем коне, не украшен бусами, перьями и яркими одеяниями и не размалеван боевой раскраской. Он не размахивает скальпелем, не размахивает шашкой и не скачет на коне. Он вообще не скачет!
Это старый вождь Плюшевый Медведь и его семья, состоящая из луноликого чувака, восьми папуасов и пяти собак, и вся эта компания гордо восседает в... повозке! Вождь считает себя предводителем Четырехсот Меднокожих из Рорин-Крик, и когда он отправляется в гости, то выглядит очень стильно. Он покупает катафалк у гробовщика в Хелене, и тот для пущей важности надевает на него цилиндр с черным пером. Шеф ездит в цилиндре.
Я бы сказал, что эти мустанги куда-то направляются. Они идут по улице, волоча животами по пыли, а их сбруя раскачивается и подпрыгивает, как будто вот-вот разлетится вдребезги. Вождь надвинул шляпу на лицо так, что поля легли на переносицу его сломанного носа, и он сосредоточенно следит за своими репликами, и каждый раз, когда мустанги стучат копытами по земле, слышно, как он кричит:
«Хо-хо! Хо-хо! Хо-хо!»
Он едет прямо по центру улицы, и все идет хорошо, пока он не подъезжает к салуну. Думаю, его упряжь была кое-как подлатана, а даже хорошая кожа не выдержит, если ее слишком сильно натянуть. В общем, одна из веревок порвалась, и, поскольку старый боевой конь был неустойчив, он, естественно, развернулся на 180 градусов, грациозно спрыгнул с катафалка и встал на шляпу прямо посреди дороги.
Не думаю, что это было продиктовано чувством преданности или желанием остаться со своим господином и хозяином, но остальные члены семьи один за другим спускаются вниз через маленькую дверцу в задней части дома. Каждый из них вываливается наружу, пару раз подпрыгивает, встает, оглядывается, а затем подходит к крыльцу дома Сэма Холта и садится на ступеньки. Индианке, которая уходит последней, приходится пройти около четверти мили, пока похоронная процессия не скрывается из виду за холмом.
Никто и не подумал снять эту шляпу с головы вождя — мы ее стянули, но это не улучшило внешний вид старика. Он некоторое время ощупывает лицо, а затем смотрит в ту сторону, откуда пришел.
— Куда ты так торопишься, шеф? — смеётся Бак.
Он с минуту смотрит на Бака, а потом указывает куда-то вдаль.
— Смотри, дьявол! — визжит он. — Вот это да!”
А потом он вразвалочку подходит к крыльцу дома Холта, где индианка занята переписью населения.
— Что ж, — говорит Сорока, — я бы сказал, что он был прав, когда говорил, что видел дьявола и что это было ужасно. Не говорите ему, что это было на самом деле, а то он просто перережет Сцени. Чувства — странная штука, ребята. Если бы вождь убил старину Сцени, нам пришлось бы повесить индейца просто из принципа, потому что он индеец. Если бы белый человек убил Сценири, мы бы устроили праздник. Мне вроде как нравится старый боевой клич, так что пусть он думает, что это был дьявол.
Прошло около трех часов с тех пор, как ушел Сцени, когда мы услышали гневные голоса. Мы приостановили сделку ровно настолько, чтобы разобрать, как переговариваются Пит Гониер и Энди Джонсон. Они говорили так, будто у каждого на душе была обида.
«Этот берег — прекрасный город, Энди, — фыркает Пит. — Клянусь лунными рогами, я оставил перед своим магазином совершенно целую маленькую красную тележку. Это была всего лишь безобидная старая тележка, Энди, а кто-то взял и разбросал ее на несколько миль вокруг!»
— Проклятая твоя телега! — стонет Энди. — У меня на пятках мозоли размером с доллар и шесть центов. Этот гнедой конь впервые меня сбросил, и я этому не рад. Сбросил, и все тут, в шести милях от дома и матери!
— Ты не можешь винить хозяина, Энди.
— Ты что-то сказал, Пит. Если бы на этом коне ехал я, я бы тоже кое-что сказал. Мне бы очень хотелось узнать, что именно.
— По мне, так он больше похож на дымящий паровоз, Энди. Шесть миль в тесных ботинках! Ох, черт!
Мы встаем и выходим на крыльцо. Там сидят Пит и Энди, и вид у них как у уставших пилигримов. Пит снял ботинки, но у Энди ноги так распухли, что он не может их снять, поэтому весело срезает их ножом.
— Решил немного прогуляться? — спрашивает Вини Лопп.
Энди хмуро смотрит на Вини, снимает последний ботинок и пытается пошевелить пальцами ног:
«Давай, Пит, расскажи им, что случилось, — говорит он. — Я бы и сам рассказал, но они бы сказали, что я вру».
— Ну, — говорит Пит, беря у меня табак и бумагу, — мне плевать, что они там говорят. Я и сам не могу в это поверить, но точно знаю, что это случилось.
— В каком смысле? — ухмыляется Сорока.
— Мы познакомились, — говорит Пит, глубоко вздыхая, — мы с Энди познакомились — эй, Энди, придумай название.
— Уханьский, — подсказывает Энди.
— Уханьский хищник, — говорит Пит. — Мы с Энди — ох, Сорока, не надо ухмыляться. — медленно едем по дороге, и как раз, когда мы сворачиваем за поворот в устье ущелья Пил-Хил, слышим какой-то резкий звук, и тут прямо перед нами появляется этот хищник.
«Мой мустанг не стал дожидаться, пока его оседлают. Он просто взмыл в воздух, перевернулся и высадил меня в мескитовом лесу, так что все произошло очень быстро. Конь Энди встал на дыбы, упал на склон холма, и Энди оказался в воздухе над бревном. Эти две лошади слились воедино и скрылись в неизвестном направлении». Я почти готов поклясться, что слышал смех этого обжоры, когда мы столкнулись с катастрофой.
“Ха! Ха! Ха!” - рычит Слим. “Вы были прекрасной парой деревенщин! Разве вы не узнаете фургон без лошадей, когда увидите его?”
Энди и Пит глупо переглянулись, а потом Энди откашлялся:
— Пит, именно это я и сказал в…
— Ну ты и придурок! — рявкает Пит. — Может, ты и хотел это сказать, Энди, но то, как ты это назвал, никак не может означать «повозка без лошади». Даже на четырех китайских алфавитах.
— Симс-пейзажист! — восклицает Пит, когда мы рассказываем ему об этом. — Этот маленький пеликан, обожающий шерсть! Сорока, раз уж ты шериф этого округа, не мог бы ты побыть егерем и объявить охоту на семью Симсов?
«Закон об охоте, — отвечает Сорока, — распространяется на лосей, оленей, антилоп, горных козлов и баранов. Кроме того, он всегда защищает бобров, выдр и певчих птиц. Он не выдра и не бобр, и я могу поклясться, что он не певчая птица. Судя по голосу, он ворона или канюк, а это законные цели для охоты».
— Спасибо, — говорит Энди. — Я всегда стараюсь действовать в рамках закона. Сорока, ты знакома с основными частями одного из этих фургонов?
— Примерно на 15 сантиметров выше сиденья.
— Вот именно! — говорит Энди. — Я не люблю смотреть, как кто-то страдает от ран.
А потом он в одних носках ковыляет через дорогу за мокасинами.
Не хочу менять тему, но просто хочу заметить, что конокрады не уважают закон. Если бы они вели себя прилично, когда звонили, этой истории, скорее всего, не случилось бы, а если бы и случилось, то я был бы в зале, а не на сцене.
Через пару дней после того, как Сценири представляет свою машину восхищенной публике Пайперрока, Сорока получает задание отправиться на «Маленьком Мадди», чтобы расследовать дело о краже скота. Не спрашивая моего мнения, он тут же назначает меня своим помощником и берет с собой.
Я не терял ни одного скотокрада. «Живи сам и дай жить другим» — мой девиз, и я так твердо придерживаюсь первой части этого принципа, что держусь за оружие до последнего. Мы выехали поздно и добрались до Коттонвуд-Крик только к ночи. Не желая охотиться за лошадьми по утрам, мы привязывали мустангов на берегу ручья, и пока мы мечтали о том, как одной рукой перестреляем сотни скотокрадов, а другой приколотим медали славы на наши выпирающие груди, какой-то мерзавец украл наших лошадей!
Все, что они оставили, — это надпись «Спасибо», сделанную обугленным концом палки на клочке бумаги и прикрепленную к колышку. Сорока осматривает надпись, берет уголек, пишет на том же клочке бумаги «Всегда пожалуйста» и вешает его обратно на колышек.
«Эта маленькая уловка, — говорит Сорока, — настроила меня против всех конокрадов, Айк. Раньше я выступал против них только тогда, когда кто-то был недоволен их деятельностью, но теперь я против всех конокрадов, черных, белых и рыжих».
«Все это благородные и воодушевляющие речи, — говорю я, — но высокие идеалы и устремления в будущее не сократят расстояние отсюда до Пайперрока».
Сорока выкурит пару сигарет, прежде чем определит, где именно мы находимся.
— Айк, насколько я могу судить, мы примерно в восьми милях от главной дороги. Если мы просто пойдем вдоль ручья, то обязательно выйдем на дорогу. Не может быть больше восьми миль.
— А после этого, — весело говорю я, — нам останется пройти всего каких-то жалких десять миль, и мы увидим старую ферму. Жизнь помощника шерифа просто великолепна. Все, что тебе нужно сделать, — это заставить какого-нибудь болвана-шерифа попросить тебя поднять правую руку, пока он будет повторять несколько слов, значения которых он не знает, а потом пусть он приколотит тебе на мужественную грудь жестяную табличку, и ты будешь готов выйти на улицу и ловить всех нарушителей закона и…
— Возвращайся, — говорит Сорока. — Сарказм — великое достижение, Айк, но он не облегчит твои ноющие ноги. Пойдем дальше.
Вы когда-нибудь спускались с холма в сапогах на высоком каблуке, пройдя восемь миль — таких миль, которые какой-нибудь хombre прикинул на глаз, а потом добавил еще шесть, чтобы наверняка, — в сапогах на высоком каблуке? Это возможно, но вы уже никогда не будете относиться к своим ногам по-прежнему. Пальцы на ногах высовываются из сапог, и вы слышите, как скрипят ногти, а когда вам кажется, что вы больше не выдержите этой пытки, вы ударяетесь пальцами о острый камень. Нет ничего страшнее, чем наступить на больную мозоль.
Берег, мы добрались до дороги, но это меня совсем не обрадовало. Для меня это было все равно что вычесть восемь из восемнадцати. Мы окунаем ноги в ручей, чтобы снять отек, проделываем дырки в ботинках, чтобы можно было снова их надеть, и бредем в сторону Пайперрока.
Мы прошли около мили, когда Мэгпай остановился и оглянулся на наш след. Черт возьми! Я тоже это слышу. Я в курсе последних событий, и мои чуткие уши улавливают стук колес повозки без лошади, которая едет в ту же сторону, что и мы. Я смотрю на Мэгпая, и на его простоватом лице играет улыбка.
«Чему тут радоваться?» — спрашиваю я.
— Гони, ковбой! — восклицает он. — Мы поедем домой с шиком, Айк.
Тут из-за поворота появляется Сценири со своей повозкой, а Сорока расставляет длинные ноги посреди дороги и машет руками.
— Стой! — кричит он, и Сценири резко жмет на тормоз. — Во имя закона я приказываю тебе отвезти нас с Айком в Пайперрок.
Пейзаж выглядит немного потрепанным и поцарапанным. Порез на лбу прикрыт куском грязной тряпки, а один глаз уже начал багроветь.
— Ну, — говорит он, оглядывая нас, а затем пересаживаясь на другую сторону сиденья, — название закона для меня ничего не значит, но я готов помочь другу, Мэгпай. Вам, ребята, придется потесниться, потому что эта колымага не рассчитана на семейный экипаж.
Мы забрались в повозку, и она тронулась. Клянусь богом, это гораздо лучше, чем идти пешком. Несмотря на то, что повозка ужасно грохочет, она прекрасно едет, и было как-то странно ехать вот так, не видя ничего, кроме дороги. Мы преодолели вершину Рорин-Маунтин и спустились к ручью. Дорога довольно крутая, и повозка, кажется, набирает скорость при каждом толчке.
— Лучше немного притормози, Сцени, — говорит Сорока, протягивая руку и крепко хватая меня за ремень. — Внизу очень крутой поворот, и — боже мой!
Прямо из-за поворота выезжает четверка лошадей, запряженная в повозку, которой управляет Джонни Майерс из команды «Треугольник», а рядом с ним на высоком сиденье сидит Хэнк Пэдден, владелец «Семи А», и курит трубку. Мы все трое кричали одновременно, но наши крики были пустой тратой воздуха, потому что мустанги были слишком заняты, чтобы их услышать. Я видел, как старина Пэдден рухнул на дорогу, а Джонни все еще был в воздухе, когда мы проезжали мимо, так что я не знаю, как он приземлился. Четыре лошади поскакали через лес, брыкаясь, храпя и раскачивая тяжелую повозку.
— П-п-п-проклятые п-п-придурки! — ворчит Сорока, когда мы перемахиваем через пень и чуть не вылетаем с дороги. — Н-н-напускают диких лошадей. Лошадям нужно как следует...
Вжух! Шлеп! Шляпа Сороки улетает в космос, а старина Пейзаж подливает ей еще вилок бензина.
«М-м-м-может ли Джонни стрелять в-в-в-прямо?» — кричит мне в ухо Сцени.
Я киваю, насколько это возможно, потому что голова запрокинута от удара о лопатки Сороки, и тут Сцени кричит:
“Пригнись!”
Я слышу, как легкий ветерок фу обдувает мое ухо, а потом мы сворачиваем за угол и исчезаем из виду. Пейзажист останавливает повозку и оглядывает ее.
«Я бы сказал, что мы ехали очень осторожно, — замечает он. — Джонни стрелял из 30-го калибра, а она едва пробила спинку сиденья».
Он снова садится за руль, и мы едем дальше.
«Судя по вашим замечаниям, — говорит Сорока, — у вас столько проблем с этой машиной, что пуля калибра 30-30 — это не так уж и страшно».
«Тогда твой рот был полон слов, — говорит он. — Ничто меня больше не трогает. Эта чертова штука делает человека невосприимчивым ко всем видам кровопролития. Неделю я видел смерть и разрушения прямо перед собой. Я крушил дома, доводил до исступления двенадцатилетних рабочих лошадей, которые лягались и кусались, и расцарапал себе лицо». Сегодня эта штука настроена на то, чтобы забраться на вершину Сентинел-Бьютт, и я никак не могу ее переубедить. Мы с большим воодушевлением съезжаем с восточного склона, гремя колесами, и на одном колесе спускаемся до середины холма. После этого мы высаживаем мескитовые деревья. Берег очень крутой.
Мы бодро катим вперед, пока не оказываемся примерно в миле от города, после чего дорога снова начинает спускаться. Я думаю, что Сцени хочет поскорее попасть в город, поэтому не обращаю внимания на скорость, пока мы не подъезжаем ближе. Я чувствую, как Сорока тянется к моему ремню и упирается ногами в приборную панель, и тогда понимаю, что мы едем быстрее, чем обычно.
Мы въезжаем в этот город, как бык с банкой на хвосте, и несёмся по главной улице. Мы едем так быстро, что всё вокруг как в тумане, но я многое успеваю разглядеть.
Там какая-то команда пытается балансировать на прицепе, и лошади разбегаются в разные стороны, но больше всего мое внимание привлекают Пит Гоньер и Энди Джонсон, которые размахивают веревками по обе стороны дороги. Любой из этих здоровяков в два счета может схватить за ногу бегущего быка, и я чувствую, как меня обдает холодом, когда веревка хлещет меня по уху.
Мы теряем Декорации.
Он просто испаряется с этого сиденья, и когда он приземляется, мы уже так далеко, что даже не слышим, как он кряхтит. Мэгпай перелезает на свободное место и хватается за руль.
«Жми на тормоз!» — кричу я ему в ухо, но он лишь глупо смотрит на меня и кричит в ответ:
— Проклятая штука пропала!
Берег был достаточно близко! Я почувствовал, как нас тряхнуло, и услышал треск, когда мы потеряли управление. Думаю, одна из веревок оборвалась. В общем, мы перевернулись, и от лодки осталось всего четыре дюйма железа, торчащего из воды.
Мэгпай резко выкручивает руль, и мы несёмся по кругу, как койот, пытающийся уйти от гончей. Через минуту-другую мы уже мчимся по главной улице Пайперрока со скоростью сорок миль в час.
По-моему, ее недостаточно объездили, чтобы она слушалась уздечки, потому что она сворачивает с дороги и несется прямиком к лавке Уика Смита. Я мельком вижу Уика, который пританцовывает в дверях и размахивает дробовиком.
Она сворачивает на обочину и переходит улицу. Я вижу, как Вини Лопп вбегает в кузницу и в волнении падает в корыто для ковки. Сорокопутка, похоже, снова берет себя в руки и направляется к частоколу Сэма Холта. На этот раз она не стесняется.
Раздается тр-р-р-р-р-руп, и то, что я вижу, похоже на взрыв на мельнице по производству гальки.
— Айк, — кричит Мэгпай, когда мы снова выезжаем из города, — держись крепче! Я не знаю, на сколько еще завелась эта чертова штука, и мне не хочется идти пешком, когда она заглохнет.
— Следи за дорогой! — кричу я, поудобнее устраиваясь в седле, пока мы перепрыгиваем через груду валунов. — Сейчас не время для пустых обещаний и фантазий. Куда ты направляешься?
— Б-назад в город! — кричит он, надевая шлем, и мы кружим на одном колесе на площади размером с подпругу.
По-моему, на этот раз посмотреть на парад пришло все население нашего славного города.
Я заметил в кузове какую-то педаль и кричу Сойке в ухо, указывая на нее:
— Почему бы тебе не наступить на эту штуку? Может, это тормоз!
Он кивает и делает то, что я предлагаю. Вот так-то!
Эта запретная штуковина издает рев и несется прямо на зрителей. Разлетаются в разные стороны? Ну, некоторые! Одного парня по имени Пит Гомес сбило с ног, и когда он упал, то растянулся на весах, как мешок на бельевой веревке. Все произошло так чертовски быстро, что у нас осталось лишь общее впечатление, а потом мы уже были на другом конце города и мчались вперед.
«Мог бы и не жать на эту педаль!» — кричу я Сороки, указывая на его ботинок, который все еще топчется на педали.
— Ага! — кричит он в ответ, едва не врезавшись в заросли мескитовых деревьев. — Эта штука не тормозит, Айк!
— Нет, конечно, нет! — во весь голос соглашаюсь я. — Это единственная часть этой чертовой штуки, которая, как мы знаем, не такая, какой кажется. Берегись ее, боже упаси!
— Хватит орать, Айк! Черт возьми, я промахнулся на целый фут.
— Куда ты сейчас направляешься? — с легким любопытством спрашиваю я.
«Город!» — кричит он, перекрывая рев этого орудия разрушения, и мы возвращаемся на берег.
На этот раз Мэгпай ведет себя как-то беспечно. Полагаю, что привыкание порождает презрение, а Мэгпай так преуспел, что развалился в седле и настолько потерял бдительность, что мы уже взбираемся по дощатому тротуару к первому дому. Не желая устраивать представление на тротуаре, мы сворачиваем обратно на улицу, вытаскиваем один из столбов из-под крыльца закусочной Джимми Пейтона и сгибаем переднюю ось нашей повозки так, что она едет, сильно накренившись. Кажется, это никак не влияет на ее скорость, но она, похоже, совершенно не справляется с управлением.
— Смотри! — кричу я, хватаю Сороку за руку и показываю на улицу. — Они переходят на квартальную систему!
Они выгнали на дорогу один пустой фургон и один груженый сеном, так что нам не проехать, и они прекрасно знают, что, несмотря на всю нашу акробатическую ловкость, наша повозка не способна на такой прыжок.
Я смотрю на Сороки. У него отвисла челюсть, и, когда он видит, с чем мы столкнулись, можно подумать, что у него глаза на лоб полезли. Он просто смотрит и едет навстречу нашей гибели.
Я слышал, что в таких случаях всплывает вся прошлая жизнь человека и бьет его по лицу. Со мной такого не случилось. Мы неслись так быстро, что я запомнил только, что одна штанина моих красных брюк порвалась на колене, а в разномастных носках было полно дыр.
По-моему, Мэгпай был слегка не в себе, и мне просто хватило присутствия духа, чтобы схватить его за руку и крикнуть:
— Сено заготавливай, придурок!
Видите ли, он ехал прямо на пустой фургон. Не знаю, то ли я сильно дернул его за руку, то ли крик подействовал, но в любом случае мы не врезались в этот фургон. Мы развернулись, как бык, пытающийся вернуться в основное стадо, и врезались прямо в дышло.
Доски размером 12 на 15 дюймов, лежащие поперек багажника, достаточно высокие, чтобы не задевать сиденье. Когда мы поворачиваем, мы, естественно, опираемся на лопатки, а ноги болтаются в воздухе, и эта перекладина задевает сиденье. А поскольку мы сидим на сиденье, то задеваем его.
Я помню, как увидел Пайперрок в перевернутом виде, а над собой — каблук ботинка, который, как я понял, принадлежал Мэгпай. Исходя из этого, я бы предположил, что он побил все рекорды по высоте полета, а потом кто-то вырубил свет.
По-моему, у меня не все дома, потому что вокруг меня, кажется, люди ростом в шесть метров, и я слышу голос — вроде как голос Пита Гонира — который говорит...
— Может, он еще оклемается.
И тут другой великан говорит:
— Не радуйся, он может выжить.
А потом я превращаюсь в прекрасную голубку и лечу над облаками, и вижу другую голубку — Сороку, и мы летим в противоположных направлениях. По какой-то причине ни одна из нас не может свернуть, и мы сталкиваемся в воздухе и разбиваемся вдребезги. Я чувствую, как моя прекрасная голубка истекает кровью, а потом прихожу в себя и слышу крик Бака Мастерсона:
— Не расплескай всю эту добрую выпивку, Слим! Если он уже слишком мертв, чтобы глотать, то и заставлять его не стоит!
Я встаю и оглядываюсь по сторонам.
Сорока сидит на бильярдном столе, обхватив голову руками, а Сцени Симс развалился в кресле, в руке у него полупустая бутылка, и он смотрит на дыру в полу. — Что ж, — говорю я, оглядывая собравшихся, — похоже, мы закончили.
— Угу, — соглашается Бак, — похоже на то. Что вы, ребята, пытались сделать — превратить нашу главную улицу в ипподром без лошадей?
Я человек кроткий и уже готов был дать мягкий ответ, как вдруг...
Бах! В окнах зазвенели стекла, со стены упала картина и разбила пару бутылок на барной стойке.
— Что за черт?! — вскрикивает Бак. — Похоже на…
Сэм Холт вваливается в дом, и я вижу, как он пытается засунуть в карман штанов что-то похожее на кусок взрывателя.
— Послушайте, — говорит он, прежде чем кто-то успевает задать вопрос, — эта чертова машина вообще не проявила никакого уважения! Она остановилась прямо на равнине, прямо над тем местом, где я спрятал двенадцать шашек динамита. Я закопал их там, потому что никто никогда не знает, когда эта штука взорвется. Думаю, это была рука провидения, Сцени.
Сцени осторожно ставит бутылку на стол, ковыляет к Сэму и протягивает ему руку. «Сэм, — говорит он, — ты принёс хорошие вести. Ты спас остатки племени Симсов от верной смерти, и теперь, чтобы показать, что между нами нет вражды, я хочу пожать тебе руку и узнать, сколько стоит конина».
И рука Провидения встретилась с рукой Сцени Сима.
*************
Примечание редактора: эта история была опубликована в номере журнала Adventure от 3 ноября 1918 года.