0524 Ось жизни Иосифа

«Календарь»
http://proza.ru/avtor/miage&book=45#45

24.05.2026 (7)
                Ось жизни Иосифа

                Множественность смыслов предполагает
                соответственное число попыток осмыслить,
                т.е. множество раз; а что есть РАЗ,
                как не единица Времени?
                Иосиф Бродский, «Власть стихий»

                Жизнь приобретает смысл,
                если мы сами придаём его ей.
                Жан Поль Сартр (1905-1980)

День появления на свет самим прибывшим не осмысливается, не до того ему. Смыслы там, где из единиц времени складывается история жизни. Нет попыток осмысления – нет истории. Время линейно и время циклично. Попытки осмысления – ритмическая, музыкальная форма существования человека. Всё повторяется и всё иначе.

Год 1940, 24 мая, Ленинград, в семействе Бродских родился сын, назвали Иосифом.

Отец, Александр Иванович (Израилевич) Бродский (1903—1984), родился в Санкт-Петербурге, в семье полтавского мещанина, часовых дел мастера Израиля Янкелевича (Яковлевича) Бродского (1852—1908) и Рахили Иоселевны (Иосифовны) Бродской (в девичестве Свердловой (1874—1936), уроженки Кронштадта. Дед, Иосель Шевелевич Свердлов (1841—?), был оружейником в лейб-гвардии Измайловском полку, затем слесарем в Кронштадте.

Отцу Иосифа было 14, когда Россия перестала быть монархией. На Первой Мировой подросток не присутствовал. Второй Мировой, завершилась для военного фотокорреспондента на Дальнем Востоке. Вернулся в 1948 году, поступил на работу в фотолабораторию Военно-Морского музея. В 1950 году демобилизован (борьба с космополитизмом). Работал фотографом и журналистом в ленинградских газетах.

Мать, Мария Моисеевна Вольперт (1905—1983), бухгалтер. Родная сестра матери – актриса БДТ и Театра им. В. Ф. Комиссаржевской Дора Моисеевна Вольперт.

Часовщики и бухгалтеры, оружейники и слесари, фотокорреспонденты и актёры, Питер и Кронштадт…

Примерно так. Подробностям нет числа, время ограничено, слово Иосифу Александровичу образца 1976 года, эссе «Меньше единицы».

«Видимо, всегда было какое-то «я» внутри той маленькой, а потом несколько большей раковины, вокруг которой «все» происходило. Внутри этой раковины сущность, называемая «я», никогда не менялась и никогда не переставала наблюдать за тем, что происходит вовне. <…> ход времени мало затрагивает эту сущность. Получать плохие отметки, работать на фрезерном станке, подвергаться побоям на допросе, читать лекцию о Каллимахе — по сути, одно и то же. Вот почему испытываешь некоторое изумление, когда вырастешь и оказываешься перед задачами, которые положено решать взрослым. Недовольство ребенка родительской властью и паника взрослого перед ответственностью — вещи одного порядка. Ты не тождествен ни одному из этих персонажей, ни одной из этих социальных единиц; может быть, ты меньше единицы».

Социальное – предмет переписей населения. Избегая анкетирования, становишься меньше единицы. Подвергаясь побоям и читая лекции становишься больше единицы и мир вращается вокруг…

Кстати, кто такой Каллимах? — древнегреческий поэт и учёный, один из наиболее значительных представителей александрийской поэзии. Эллинистический Египет. Годы жизни 310 год до н.э. – 240 год до н.э. (70 лет). Составил «Таблицы тех, кто прославился во всех областях знания» («и того, что они написали») — первый в истории библиографический список произведений библиотеки. Справочник состоял из 120 томов. Перечислил сочинения, систематизировал по хронологическому принципу, привёл биографические справки об авторах, провёл работу по определению оригинальности и достоверности произведений.

Иосиф узнает о Каллимахе и о множестве прочих персон, мифических и исторических, хотя и восьмого класса школы не закончил. Не тождественный ни одному из персонажей-образцов, стал агентом Культуры, самим собой оставаясь упрямо.

Теория относительности возраста – неизменность сущности растущего «я». Вот и Довлатов (1941-1990) о том же: «Человек рождается, страдает и умирает – неизменный, как формула воды Н2О. Меняются только актёры, когда выходят на сцену. Да и то не все, а самые лучшие».

Сцена пребывания Сергея Донатовича несколько уже, чем у Бродского, а ушли за кулисы оба на другом полушарии. Сегодня майский день сорокового года в календаре обозначен, лучше вернуться к началу пьесы, в сороковые-роковые.

«Я нисколько не верю, что все ключи к характеру следует искать в детстве. Три поколения русских жили в коммунальных квартирах и тесных комнатах, и когда наши родители занимались любовью, мы притворялись спящими. Потом была война, голод, погибшие или искалеченные отцы, огрубевшие матери, официальное вранье в школе и неофициальное дома. Суровые зимы, уродливая одежда, публичное вывешивание наших мокрых простынь в лагерях и принародное обсуждение подобных дел. Потом над лагерем взвивался красный флаг. Ну и что? Вся эта милитаризация детства, весь этот зловещий идиотизм <…> вспоминаю об этих вещах не потому, что считаю их ключами к подсознательному, и подавно не из ностальгии по детству. Я вспоминаю о них потому, что никогда прежде этим не занимался, потому что желаю кое-какие из них сохранить — хотя бы на бумаге. И потому еще, что оглядываться — занятие более благодарное, чем смотреть вперед. Попросту говоря, завтра менее привлекательно, чем вчера. Почему-то прошлое не дышит такой чудовищной монотонностью, как будущее. Будущее, ввиду его обилия, — пропаганда. Также и трава».

Чудовищная монотонность будущего остро ощущается в эпоху информационного потопа, когда пропаганда и социальные сети, реклама и механическое мышление из двух больших "И" начисто лишает новизны и естественности день завтрашний. Бродский сторонился травоядного образа жизни, себя не экономил.

Монотонным существование молодого человека, питерца из семьи военного, не назовёшь.

В 1955 году (неполные шестнадцать лет), закончив семь классов и начав восьмой, бросил школу.

«…единственный способ для мальчишки восстать против своего жребия — это сойти с рельсов. Сделать это было трудно — из-за родителей, из-за того, что ты сам страшишься неведомого. А главное, потому что будешь непохож на большинство, большинство же — ты впитал это с материнским молоком — право. Требуется определенная беззаботность, а беззаботности у меня всегда хватало. Помню, когда я бросил школу в возрасте 15 лет, это было не столько сознательным решением, сколько инстинктивной реакцией. Я просто не мог терпеть некоторые лица в классе — и некоторых однокашников, и, главное, учителей. И вот однажды зимним утром, без всякой видимой причины, я встал среди урока и мелодраматически удалился, ясно сознавая, что больше сюда не вернусь. Из чувств, обуревавших меня в ту минуту, помню только отвращение к себе за то, что я так молод и столькие могут мной помыкать. Кроме того, было смутное, но радостное ощущение побега, солнечной улицы без конца».

Вот так вот! Тот ещё характер. Где к нему ключи, с полной определённостью сказать невозможно. Всё смешалось в доме…

«Это был инстинктивный поступок, отвал. Рассудок сыграл тут очень небольшую роль. Я знаю это потому, что с тех пор уходы мои повторялись — с нарастающей частотой. И не всегда по причине скуки или от ощущения капкана: а я уходил из прекраснейших ситуаций не реже, чем из ужасных. Как ни скромно занятое тобой место, если оно хоть сколько-нибудь прилично, будь уверен, что в один прекрасный день кто-нибудь придет и потребует его для себя или, что еще хуже, предложит его разделить. Тогда ты должен либо драться за место, либо оставить его. Я предпочитал второе. Вовсе не потому, что не способен драться, а скорее из отвращения к себе: если ты выбрал нечто, привлекающее других, это означает определенную вульгарность вкуса. И вовсе не важно, что ты набрел на это место первым. Первым очутиться даже хуже, ибо у тех, кто приходит следом, аппетит больше твоего, отчасти уже удовлетворенного»

Поступил учеником фрезеровщика на завод «Арсенал».

«…я застал «рабочий класс» в его истинно пролетарской фазе, до того, как в конце пятидесятых годов он начал омещаниваться. Там, на заводе, став в пятнадцать лет фрезеровщиком, я столкнулся с настоящим пролетариатом. Маркс опознал бы их немедленно. Они — а вернее, мы — жили в коммунальных квартирах — по четыре-пять человек в комнате, нередко три поколения вместе, спали в очередь, пили по-черному, грызлись друг с другом или с соседями на общей кухне или в утренней очереди к общему сортиру, били своих баб смертным боем, рыдали не таясь, когда загнулся Сталин, или в кино, матерились так густо, что обычное слово вроде «аэроплана» резало слух, как изощренная похабщина, — и превращались в серый равнодушный океан голов или лес поднятых рук на митингах в защиту какого-нибудь Египта».

Безуспешно пытался поступить в школу подводников. В 16 лет решил стать врачом, месяц работал помощником прозектора в морге при областной больнице, анатомировал трупы, отказался от медицинской карьеры. В течение пяти лет после ухода из школы работал истопником в котельной, матросом на маяке. Образовательный процесс за рамками среднего.

«…завод был рядом с больницей, а больница — рядом с самой знаменитой в России тюрьмой — Крестами (999 камер). И в морге этой больницы я стал работать, когда ушел с «Арсенала», ибо задумал стать врачом. Кресты же открыли мне свои двери вскоре после того, как я передумал и начал писать стихи. Когда я работал на заводе, я видел за оградой больницу. Когда я резал и зашивал трупы в больнице, я видел прогулку заключенных на дворе Крестов; иногда они ухитрялись перебросить через стену письма, я подбирал их и отсылал. Благодаря столь плотной топографии и благодаря ограждающим свойствам раковины все эти места, должности, заключенные, рабочие, охранники, врачи слились друг с другом, и мне уже не понять, вспоминаю ли я заключенного, расхаживающего по утюгообразному двору Крестов, или это я сам там расхаживаю. Кроме того, завод и тюрьма были построены примерно в одно время и внешне неразличимы; одно вполне сходило за крыло другого.
Посему нет смысла стремиться к соблюдению последовательности в моем рассказе. Жизнь никогда не представлялась мне цепью четко обозначенных переходов; скорее она растет как снежный ком, и чем дальше, тем больше одно место (или время) походит на другое».

Растёт как снежный ком, одно место (время) походит на другое. Планета комом.

С 1957 года рабочий в геологических экспедициях: в 1957 и 1958 годах — на Белом море, в 1959 и 1961 годах — в Восточной Сибири и в Северной Якутии. Летом 1961 года в якутском посёлке Нелькан в период вынужденного безделья (не было оленей для дальнейшего похода) пережил нервный срыв, разрешили вернуться в Ленинград. Много и хаотично читал — в первую очередь поэзию, философскую и религиозную литературу, начал изучать английский и польский языки. Языки осваивая, добру и злу внимая…

«…амбивалентность и есть мудрость, что жизнь сама по себе не добра и не зла, а произвольна. Может быть, наша литература потому так замечательно и отстаивает добро, что чересчур сильно ему сопротивление. Будь эта направленность только двоемыслием, это было бы прекрасно; но она гладит против шерсти инстинкты. Именно эта амбивалентность, я полагаю, и есть та «благая весть», которую Восток, не имея предложить ничего лучшего, готов навязать остальному миру. И мир, кажется, для этого созрел».

Не двоемыслие литературы, а что-то против шерсти инстинкта в ней звучит благой вестью. Инстинкты всё оправдать могут, а "наша" (русская, полагаю) литература сопротивляется.

Литература – человек и люди, окружение со слухом на слово, живущие словом. Словом – авторы. В 1959 году Иосиф Бродский знакомится с Евгением Рейном, Анатолием Найманом, Владимиром Уфляндом, Булатом Окуджавой, Сергеем Довлатовым.

Искусство к слову не сводится и жизнь в обложки не умещается. В 1962 году Иосиф сходится с молодой художницей. Марианне Басмановой, под инициалами «М. Б.», посвящаются многие произведения. Последнее стихотворение «М. Б.» датировано 1989 годом.

13 марта 1964 года приговорён к пяти годам принудительного труда в отдалённой местности. Этапирован под конвоем вместе с уголовными заключёнными в Коношский район Архангельской области, поселился в деревне Норинская. В интервью Волкову Бродский назвал это время самым счастливым в своей жизни. В ссылке изучал английскую поэзию.

23 сентября 1965 года освобождён после обращения к советскому правительству Жана Поля Сартра (1905-1980) и других зарубежных писателей.

8 октября 1967 года у Марианны и Иосифа родился сын, Андрей Осипович Басманов. В 1972—1995 годах М. П. Басманова и И. А. Бродский состояли в переписке.

4 июня 1972 года лишённый советского гражданства Бродский вылетел из Ленинграда по «израильской визе» и по предписанному еврейской эмиграции маршруту – в Вену.

День рождения отмечаем, не черту подводим. Порог обозначен, вернёмся, сделаем паузу там, где обозначенный Бродским счастливый период существования становился прошлым.

Год 1968, Иосифу 28 лет. Ещё 28, и – черта.

В начале 1968 года Иосиф и Марина-Марианна окончательно расстались. Жизнь продолжается.

В январе поездка в Палангу. 30 января в Союзе писателей «Вечер встреча творческой молодёжи», который в февральских доносах был обозначен как "сионистский митинг", а Бродский представлен "синагогальным евреем". Партийное начальство и КГБ отнеслись к доносу с полной серьёзностью.

     Просыпаюсь по телефону, бреюсь,
     чищу зубы, харкаю, умываюсь,
     вытираюсь насухо, ем яйцо.
     Утром есть что делать, раз есть лицо.
     Поздно вечером он говорит подруге,
     что зимою лучше всего на Юге;
     она, пристегивая чулок,
     глядит в потолок.
     В этом году в феврале собачий
     холод. Птицы чернорабочей
     крик сужает Литейный мост.
     Туча вверху,
     как отдельный мозг.

                1968

Летом пытается устроиться в геологическую экспедицию на Камчатку. Не сложилось.
В декабре поездка в Гурзуф.

           М. Б.

     Так долго вместе прожили, что вновь
     второе января пришлось на вторник,
     что удивленно поднятая бровь,
     как со стекла автомобиля – дворник,
        с лица сгоняла смутную печаль,
        незамутненной оставляя даль.

     Так долго вместе прожили, что снег
     коль выпадет, то думалось – навеки,
     что, дабы не зажмуривать ей век,
     я прикрывал ладонью их, и веки,
        не веря, что их пробуют спасти,
        метались там, как бабочки в горсти.

     Так чужды были всякой новизне,
     что тесные объятия во сне
        бесчестили любой психоанализ;
     что губы, припадавшие к плечу,
     с моими, задувавшими свечу,
        не видя дел иных, соединялись.

     Так долго вместе прожили, что роз
     семейство на обшарпанных обоях
     сменилось целой рощею берёз,
     и деньги появились у обоих,
        и тридцать дней над морем, языкат,
        грозил пожаром Турции закат.

     Так долго вместе прожили без книг,
     без мебели, без утвари, на старом
     диванчике, что – прежде чем возник –
     был треугольник перпендикуляром,
        восставленным знакомыми стоймя
        над слившимися точками двумя.

     Так долго вместе прожили мы с ней,
     что сделали из собственных теней
        мы дверь себе – работаешь ли, спишь ли,
     но створки не распахивались врозь,
     и мы прошли их, видимо, насквозь
        и чёрным ходом в будущее вышли.

                1968

Чёрным ходом в будущее, множество раз. Из будущего обратно в прошлое, из прошлого снова в будущее… вращение Земли…