На острове Буяне 7

На острове Буяне
День седьмой

На Россию всё обрушивается неожиданно: очень зимы свои любим, но дороги переметает, зараза, а чистить не хотим — само растает, на то и весна.

Соберётся было Кузьма во двор — окинуть хозяйским глазом: всё ли к долгой зиме ладно — может чего в чулан снести или подправить там. Напялит неподшитые ещё валенки на ноги, малахай на уши нахлобучит, доху с печи стащит, да и на плечи себе набросит. Шасть в сени. Толкнет разбухшую за дожди дверь, толкнёт ещё раз, только теперь пуще — с разбежки попробует.

— Эко снегу-то навалило! Надо будет перевесить на будущий год, — чтобы в дом открывалась. Не поуму навесили дверь-то. Бла-бла-бла, — Ворчит под нос Кузьма, расстилая доху на печи. — Собирался в четвериг, апосля Крещения, окольными путями, через задние ворота — чтобы никто не догадался, чего припёрся, сватов к Дарье заслать. Говорят в городе есть "Птичье молоко" — конфекты такие, что-ли. Не с пустыми же руками к невесте идтить. Ну ничего, другой раз женюсь.

Нежданно-негаданно нагрянут весной половодья; посносит всё, что отцы и деды строили, едрёна вошь! Бла-бла-бла... А потом как-то всё само собой рассосётся. Солнышко где подсушит, али ещё как.

По сусекам Кузьма поскребёт, по коробу пометёт, да про японскую мать тут и вспомнит:

— Бла-бла-бла... — И пойдет себе на зады — уж больно хороши в энтом годе лебеда да крапива!

А и вправду хорошо у нас тут: коровы с луга идут — боталы из далёка слышно, там и тут молочные струи о вёдра звенят. Мужики станут косы отбивать, так по всей округе такой трезвон, ровно опять дьячок медовухи надрался. Девки венков наплетут, да и шастают дурёхи под окнами: песняки во всё горло дерут. До зори ходют, не выспаться. Намедни гляжу, их Дарья моя туда-сюда хороводит — всё ж весёлую девку я себе приглядел, что ни говори! Детишки пойдут, то-то веселья в дому добавиться — без гормони пляши, не хочу! Гармонист, как не погляжу, стал пристраиваться — понаучили агрономов, на свою голову! Надо как-нибудь выйти, послушать. Или сразу меха намять. Вот только никак за птичьим молоком не вырвусь. Бла-бла-бла...

Всё лето пашем, сеем, забывая, что живём в зоне рискованного земледелия, а к осени удивляемся, почёсываем у темяни: куда подевался урожай? — Ведь если градом не всё побило, обязательно потепление — к чертям собачьим! — остатки выжжет. Почти примета.

Соберёт Кузьма пару горстей с гектара и вздохнёт сиротливо:

— Бла-бла-бла... — На чём свет стоит, в сердцах чего не скажешь! — Да ничего, для отчётности хватит. А за убыток с государства спрошу. Дарью всё лето не видел, не Степан ли там с клиньями своими? Надо будет оглоблю взять, да, не полениться, пойти старого приятеля проведать на предмет пути истинного. Не то уведёт, гадёныш, зазнобу-то мою — умишка то Господь ему недал.

Нет места на земле лутше нашего Буян-острова! Не-ту. А люди у нас какие! Из-за одних соседей останешься. Гришка один чего стоит!

Нет-нет да и завернёт на часок-другой Гришка. С кем, с кем, а с Гришкой посидеть люблю! Головастый мужик! И руки откель надо отрастил: и кузня на нём, и по столярке чего скособочить — это у него запросто. А какие печи кладёт!

Тут забежал как-то второпях — он вечно куда-то спешит, все привыкли. Оно и понятно — в делах весь: днём с огнём не найти.

— Давай, — говорю Гришке, — хоть курнём по одной, что-ли! А то вечно у нас не полюдски как-то!

Махнул рукой Гришка:

— По одной, давай! По одной — можно. Больше, извини, не могу, спешу — сам понимаешь.

— Так ясный пень! Работа не волк — ждать не будет, — отвечаю. Сам в чулан. Несу оттуда вязанку самосада — самосад у меня хороший, кованую Гришкину приспособу табак рубить прихватил. Нарубили, по полоске от "Правды" отодрали, по козьей ноге скрутили. Дымим.

— Хорошо? — спрашиваю у Гришки.

— Хорошо! — отвечает. — Только что-то печь у тебя слишком дымит — так и угореть можно. Надо бы обмазать её.

— Дымит, — говорю. — Руки всё не доходят. Обмазать надо, за глиной никак не схожу. Ты не знаешь, где хорошую глину взять?

— Да как не знаю! — отвечает Гришка! — Глина — хлеб мой. Коли минутка другая есть, собирайся, сейчас и покажу. А вечером забегу, обмажем.

— Времени — валом! — отвечаю Гришке. — Может ещё по одной, пока собираюсь?

— Ну, одну плесни.

Пока наливаю, дай думаю спрошу у Гришки, почему с одной стороны все пригорает? Вот смотри:

— Матушка-печка, голубушка моя, не откажи, любезная: дай нам с Гришкой по кулебяке с осётром, да с луком и яйцом по одной, да по одной с грибами. И посмотри, будь ласкова, нет ли где фаршированных рябчиком блинчиков?

Запутался я в портках — скачу на одной ноге, а Гришка тем временем выпечку осматривает, да и говорит мне:

— Ага, не дело. Надо печке осмотр устроить. Ишь, один бок хорошо подрумянен, а второй в уголь пошёл. Давай ещё по одной, да сразу и глянем что к чему. Боюсь, перебрать родимую придётся.

Решили: покурим, да дымоход и проверим. Не долго же!

— Тут на днях Илюха на тройке заезжал, — вспомнил Гришка на перекуре. — совсем городской стал. Просил подковы у коренного глянуть. Заменил на всякий случай. Свадьба — дело серьёзное! Никак жениться решил! Давно он по Дарье сохнет. Не хорошо, коли при таком деле подкова у коня отвалится. Какая езда на хромом коне?

— Что ты! — соглашаюсь я с Гришкой. И вспоминаю: — Сено как-то с батей свозили. Батя ещё жив был. Лет, наверное, десять тому. Что-то накидали на воз немерено, да по нашей каменюге, да ещё дождю приспичило. Так конь возьми, да сковырни подкову-то. И сами намаялись и коню досталось. К ветеринару водили. Долго ещё хромал. Ты должен помнить.

— А то как же! Ковал-то Гнедко потом кто! Дня два, поди, ковали?

— Пять дней, не хошь! В понедельник батя меня с Гнедком к тебе услал. Две дни вдвоём копыто зачищали. Во вторник вечером батя подошёл, спросить что у нас да как. Втроём подкову кували. Кой примерили, кой подогнали. В пятницу уже маманя моя заявилась: "Скоро вы тут, окаянные?" А цокала подкова как? Батю в седло усадили — гусар! А искры-то, искры!

— Ну, за родителей, — предложил Гришка. И затянувшись, прищурился. — Царствие небесное! Хороших нам родителей Господь дал... Илюха ещё колокольчиков на дугу просил. Так я дал — веселей оно с колокольчиками-то. Пущай, думаю, себе тренькают — это же один раз в жизни бывает. Пущай позабавит молодуху-то. В город скорей уедут — чего Илюхе в деревню-то вертаться.

— Печку поправим, тоже в город соберусь, — говорю Гришке. — Давно хочу Дарье "Птичьего молока" привезти. Ты в городе чаще меня бываешь, не в курсах, где в городе "Птичьего молока" взять можно?

- Город большой. Пойди, разберись, где у них молочных птиц держат, — ответил Гришка, придвигая ко мне стакан.

— Вот Илюху и спросим. — подмигнул я Гришке.— Он так на тройке и умыкнул?

— Не-а, у кузни моей стоит. Кони на воле пасутся, а на пролётке ещё рессору сменю. Одному не сподручно, поможешь? За день управимся.

— Как не помочь! — Говорю Гришке. — Когда мы друг другу отказывали? Только спешить куда? Сделаем как всегда с толком, с чувством, с расстановкой. Вроде не чужой нам Илюха! Русские своих не бросают. Сам ему тройку погоню. Кнут-то найдём?

— Мне нагайки городские казаки заказали. — Вспомнил Гришка. — Так я больше чем просили сманастырил. Я там Илюхе остался должен, так на сдачу ему верни. Рассчитаешься?

— Верну, — пообещал Я Гришке.

— А не забудешь?

— Когда я чего забывал! Сполна рассчитаюсь. А мне нагайку не продашь?

— Тебе я даром отдам, ты брат мне.

— Спасибо, брат. Рассчитаюсь.

Рессору они тогда сделали быстро, что-то Кузьма заспешил. И тем же вечером тройку Илюхе отогнал. Домой вернулся утром на перекладных. Без нагайки: то ли потерял где, то ли сломал — не помню. Но с Илюхой, говорит, рассчитался. Правда "Птичьего молока" не купил — не до того, говорит, было. И долго потом не унимался: бла-бла-бла...

Гришка трубу разбирает, а сам мастера нахваливает: на совесть, говорит, сложил. Давно ли кто клал?

Стал я домовую книгу искать — шут её знает. Тут ещё мой пращур жил, лет двести почитай.

— Вот мы её сейчас чуток поправим, ещё лет двести простоит! — Гришка поставил стакан, рот рукавом утёр и затянулся цыгаркой: очень, говорит, хорошо!

Такой он Гришка наш: пообещал — сделал! За что взялся — за уши не оттащишь, пока не докончит.

Дней через десять пирожки из печи моей пошли ровным румянцем.

Та же осень приходит когда не ждёшь. Кузьма собрался было за щукой, да к Покрову озерцо ледком подёрнуло.

— Бла-бла-бла... — пеняет Кузьма бабьему лету, снимая назиму нештопанную сеть с плетня. — Плакали три желания: будет тебе и новый спиннинг, и коробка "Птичьего молока" Дарье, и Бали-мали, растуды его... Бла-бла-бла!

Илюха в деревне больше не появился. А ранней осенью дом свой через Авито продал какой-то Анне Ивановне. Хорошая женщина — милая, приветливая, ухоженная. Бабы меж собой судачат, недавно на пенсию вышла, решила уехать в деревню. Дай Бог памяти, с Москвы она, чи с Питера? Что ни спроси — всё знает, с чем ни приди — всегда пособит. В школе что-ли работала, — на училку похожа. Кто подробности не спроси, отшутится. Застать её трудно: с утра подхватиться, только её и видели. Домой идёт в сумерки. Всё какие-то травы, коренья, листья несёт.

По первому снегу к старушке наведались гости: высокий черноволосый мужчина хорош собой и крепок, с ним девушка — белокурая, улыбчивая. Когда и на чём приехали, никто не понял. Да только никто из местных не помнит, чтобы их подвозил. Сама Анна Ивановна одним скажет ученик с дочькой, другим — знакомые геологи.

Всё прояснил Гришка: заезжий заходил к нему в кузню, дал молоток навроде кирки и спросил — нельзя ли где рукоять из рябины подлиннее заказать.

Гришка морду воротить не стал, только спросил, что за клеймо на молотке. Незнакомец будто назвал мастера, да Гришка точно не помнит. Но точно мастер не местный. Известный какой-то немец.

Стал Гришка щепу из проушины выковыривать, а та — ни в какую: как окаменела древесина, хоть и рыхлая с виду. Пришлый не уходит, а Гришку руки не слушают. В уксусе или солярке отмочить предположил кузнец. Да только у пришлого времени нет, а молоток нужен срочно. Даст хороших денег, сказал незнакомец. А потом говорит, дай сам попробую и напиться попросил. Пока Гришка отвернулся ковш воды подать, мужчина как-то умудрился обломок целиком сковырнуть. Вынул так, что металл — только что отшлифовали.

Когда Гришка точил рукоять в размер, заказчик присел на стул и, глядя в дверной проём, стал говорить о том, что красивая пора осень, но для геологов — стихийное бедствие, приходится спешно сворачивать пожитки, снимать лагерь и кто как может выбираться с маршрута. Хорошо, если кого вертолёт или случайный катерок заберёт, а то за сотни километров от людей и тогда полагайся лишь на себя, да на Бога.

Гришка спросил, бросив беглый взгляд на очень дорогой заграничный костюм пришедшего, откуда то так хорошо знает о геологии, о маршрутах и партиях, и всякие разные прочие подробности? Самому приходилось бывать? На что незнакомец захохотал, а потом, спохватившись, поправил галстук на шее, извинился и ответил просто: приходилось.

Гришка сам удивился, прочная древесина далась легко, не заметил как насадил.

Геолог вежливо поблагодарил, дал Гришке двадцать пять рублей денег одной хрустящей купюрой, сказал — сдачи не возьмёт, крепко пожал руку и сразу ушёл. А воды не пил.

Анна Ивановна поила гостей настоянным на одной только ей известных травах из огромного медного самовара, за которым Лис сам следил во дворе, временами подбрасывая в топку душистую щепу ольхи. Такого чая как на Буяне, не найти ни на одном другом острове в мире, уверяла курица. А Лис сказал, что новая изба бабы Яги изнутри ничем не отличается от прежней — той избушки на курьих ножках, где они были в первый день на острове.

— Никакого мошенничества, — уверяла Анна Ивановна. — Стараюсь идти в ногу со временем: умный дом заказала по интернету и никакой при этом хухры-мухры. А куриные ножки на месте, куда они денутся. У избы тоже, знаете ли, возраст — устаёт, вот и села клушей, лапки под себя поджав. Но если грамотно обратиться, то мы ещё ого-го! Свистнул тут один...

После чая втроём они долго сидели в удобных креслах, закрыв глаза. Если кто видел их сейчас, то непременно решил — люди спят. Лис стал читать стихи:

Играет солнце в берёзе,
Крадётся по лисьим тропам.
Кудесит златая осень
По лесам, по полям, по лугам...

— Его стихи? — Лис согласно кивнул Анне Ивановне, растирая зудящую рану на бедре. Всю жизнь она не даёт ему забыть далёкую ночь.

- Спасибо вам, добрейшая Вы наша Анна Ивановна. Хорошо тут у вас, да только загостились мы. Бога мы вырастили, испытания прошли, пора и честь знать. Простите, коли что не так. — Прощаясь, девица долго держала руку пожилой женщины в своей ладони. Анна Ивановна тепло обняла гостью.

Настала очередь проститься с Анной Ивановной лису. Он положил перед женщиной повидавший виды геологический планшет на ремешке, поверх планшета насаженный на крепкую рукоять геологический молоток, а поверх всего ещё и целый моток новой альпинистской верёвки.

— Простите, канат я не стал снимать у печного: ему нужнее — глядя на него, он легче выбирается из своего дольмена. Спасибо огромное! Все эти предметы были нам так полезны во время наших скитаний по острову. Но это ещё не всё, — сказал Лис. — Не сдержался и расправил конверт из подсумка. Любуйтесь!

Лис расстелил во весь пол перед изумлёнными бабой-Ягой и курицей типографскую яркую цветную картинку на хорошей вощёной бумаге:

— Геологическая карта СССР, на которую, если брать только одного конкретного человека, ушло двадцать лет его жизни. Не хочу гадать, почему он не забрал всё это с собой, но допуская, что это была его воля, буду придерживаться её: все раритеты останутся у Вас. Они наверняка помогут ещё кому-нибудь и не раз. Возможно, сам хотел, чтобы это не нашли. Спрятал на острове. Как и свои замечательные стихи. В любом случае, я уверен, что Вы распорядитесь этим лучше, чем я. Засим, мы раскланяемся с Вами с самыми наилучшими пожеланиями. Не прощаясь...

— Дарья! А Дарья! — Пальцы Кузьмы замерли над кнопками. Прислушался: в вечерней тишине звенели молочные струны о жесть ведра. — Почто молчишь, Дашка?

— Ну, чего тебе ещё, Кузя? Али не слышишь, корову дою.

Кузьма всё-таки выкроил время, сгонял в город и нашёл-таки обетованное "Птичье молоко". Мелочиться не стал, взял сразу пять коробок! А заодно и баян прихватил. Втихаря выучился у агронома давить кнопки. Дома покумекал немного — ничего хитрого нет. И за неделю стал играть так, что девки всем хором сами стали ходить на его двор. Каженный вечер — спевка.

Дарья долго не кочевряжилась: апосля первой же спевки умяла коробку "Птичьего молока", запила стаканом парного коровьего, уголком платка рот утёрла и прям этими горячими губами расцеловала Кузьму от избытка чувств. Да и как такого не полюбить! Со свадьбой решили не тянуть, потому как сельсовет обещал скоро новый клуб поставить, а там — мало ли чего ждать от культуры! Бла-бла-бла...

Дашка подсела к Кузьме на тёплое ещё крыльцо, скрестила пальцы на его плече, головкой приникла и, как она одна могла, игриво так: ну, чего кричал?

— Песню тебе подобрал — "Рябину кудрявую."
— Ой! Чего там? — Дарья взметнулась, опустив ладонь на круглый уже живот.

Для сельчан, гости оставили Анну Ивановну также внезапно, как и появились: никто и никогда не видел как они уезжали или уходили. И никто не помнил того, чтобы куда-то их подвозил. В большой деревне всегда найдётся о чём посудачить, так, что через неделю о них уже никто не вспомнил.

И странное дело, нигде в округе прежде не водились лисы. А тут каждый день, каждое утро кто-нибудь встречал на околице, по дороге, у себя во дворе отчётливые лисьи следы на снегу. И вот ведь в чём штука: ни куры при этом, ни гуси, ни утки в хозяйствах не пропадали. Напротив, пернатые поголовья всё увеличивались.