Лето

Лето наступило как всегда неожиданно. "Прямо вот никогда такого не было — и вот опять."
 Ещё вчера небо сочилось серой крупой, а дворник на Gyro скреб по стеклу с противным пластиковым скрипом, а сегодня воздух уже плавился, и асфальт дышал в лицо жаром, как печка. Безымянный щурился на солнце, пробивающееся сквозь щель между крышами хрущёвок, и думал, что у природы нет календаря — есть только бесконечное сейчас, которое то мёрзнет, то потеет.

Honda Gyro Canopy урчала ровно, утробно, как довольный зверь. Утро. Час пик. Дороги забиты машинами — железными коробками, внутри которых сидели люди, добровольно везущие себя на добровольное рабство. Безымянный просачивался между рядами, как вода между камней. Его трёхколёсный мул был достаточно узок, чтобы пролезать в щели, оставленные судьбой для тех, кто не играет по правилам.

Он заглядывал в окна. Не специально — просто так получалось. Мельком, как фотограф, снимающий скрытой камерой.

Вот мужчина в галстуке. Лицо серое, как вчерашняя каша. Он смотрит вперёд, но не на дорогу — внутрь себя, где пустота звенит громче мотора.

Вот женщина. Красивая. Макияж свежий, волосы уложены. Но уголки губ опущены, и в глазах — тоска, смешанная со странным выражением долга. Она везёт детей в школу. Или себя на работу. Или и то и другое.

Вот парень. Музыка в машине так громка, что Безымянный слышит басы даже сквозь закрытое стекло. Он качает головой в такт, но лицо его неподвижно — ритм не доходит до души, он остаётся где-то в районе барабанных перепонок.

Безымянный искал счастье. Всматривался в эти лица, как геолог всматривается в породу в поисках золотой жилы. И не находил.

Странно, думал он. Почему люди утром за рулём почти никогда не бывают счастливы? Ведь автомобиль — это чудо. Колесница без лошади. Ты сидишь в кресле, слушаешь музыку, тебя везут в комфорте, о котором цари позапрошлого века не смели и мечтать. Но нет. Счастья нет. Есть напряжение. Раздражение. Усталость ещё до начала рабочего дня. Почему?

Ответ пришёл сам, как всегда — не мыслью, а картинкой. Саванна. Раннее утро. Трава желтоватая, высокая, пахнет пылью и зноем. Голый человек бежит. Не трусцой, не на беговой дорожке с пульсометром — а по-настоящему. Лёгкие работают как кузнечные меха. Сердце бухает в грудную клетку, разгоняя кровь по мышцам. Глаза сканируют горизонт. Рука сжимает копьё. Впереди — баьуин. Толстый, наглый, укравший коренья из общей кучи. Сзади, возможно, леопард. Тоже голодный, тоже бежит. Человек бежит за едой и от смерти одновременно, и в каждой клетке его тела поёт древняя, яростная радость. Вот оно — счастье. Настоящее. То, для чего его создала природа. Не то чтобы у природы был замысел — нет, просто так получилось. Пальцы сами собой сжались в кулак, босые ступни отталкивались от горячей земли, пот заливал глаза, но он бежал. И был счастлив.

А теперь этот же организм, заточенный миллионами лет под бег и метание копья, сидит в пластиковом кресле с подогревом жопы и жмёт педаль газа. Мозг не понимает. Тело не понимает. Они ждут сигнала: «беги, добывай, сражайся», а получают: «поверни руль на пятнадцать градусов, включи поворотник». Это как если бы оперного певца заставили работать азбукой Морзе. Вроде тоже звуки, но душа не поёт.

Мопед кашлянул, пробираясь между джипом и маршруткой. Безымянный усмехнулся в бороду. Он-то хотя бы чувствовал ветер. Он-то хотя бы не был полностью изолирован от мира стеклом и климат-контролем. Хотя и он, конечно, был лишь бледной тенью того голого бегуна. Но всё же ближе. Чуть-чуть.

Он свернул в промзону, туда, где среди ржавых ангаров и бетонных заборов прятался его гараж — берлога, полная запаха бензина, машинного масла и какой-то особенной, ни на что не похожей свободы. Сегодня надо было немного подшаманить повозку кармы: фильтр-бокс раскрутился, и противно дребезжал на кочках.

Гаражный кооператив жил своей жизнью. Где-то гремело железо, где-то играло радио «Шансон», пахло шашлыком, хотя было ещё утро. Безымянный заглушил мотор, слез, открыл ворота и закатил Gyro внутрь.

Из соседнего гаража, кряхтя и отдуваясь, вылез Иван Ильич. Пенсионер, бывший мастер цеха, ныне — дачник и борец с сорняками. Он грузил в прицеп своей новенькой «Hyundai Creta» дачный инвентарь: лопаты, грабли, какие-то пакеты с рассадой, моток шланга. Машина была чистая, блестящая, явно недавно из салона. Сам Иван Ильич был в панаме, в жилетке с миллионом карманов и в сандалиях на босу ногу.

— О, сосед! — закричал он, заметив Безымянного, тут же, направился к нему. — Доброе утро! Как жизнь молодая?

— Утро, — кратко ответил Безымянный, откручивая болты на корпусе фильтра. — Нормально. Чинюсь.

Иван Ильич подошёл, встал рядом, уперев руки в боки. Посмотрел на мопед с тем выражением, с каким смотрят на старого, но любимого дурака.

— И как ты на этом ездишь? — спросил он риторически. — Старьё ведь. Грохоту — на всю улицу.

— Ездит, — сказал Безымянный. — В пробках удобно.

— Ну да, ну да... — Иван Ильич помолчал, явно набирая воздуха в грудь для чего-то большего. И набрал. — Вот вы слышали, что творится-то? Я вчера вечером посмотрел эту... ну, как её... аналитическую передачу. Так там такое говорили! Курс опять скачет, санкции эти, импортозамещение буксует, а они там, наверху...

И он начал пересказывать. Подробно, сбивчиво, с цитатами каких-то экспертов, которых он явно запомнил неточно. Безымянный слушал вполуха, продолжая ковыряться в моторе. Он не смотрел телевизор со времён, когда по нему ещё показывали Ельцина с дирижёрской палочкой. Не потому что был принципиальным противником, а просто оно как-то выпало из жизни, как выпадают из кармана старые чеки.

— Эх, — Иван Ильич наконец выдохся и перешёл к заключительному аккорду, — как же тяжело стало жить! Вот раньше-то... Раньше порядок был. Раньше знали, что завтра будет. А сейчас что? Бардак!

Безымянный перестал крутить гайку. Выпрямился. Посмотрел на Ивана Ильича. Не зло, не с вызовом — просто с тем спокойным любопытством, с каким смотрят на интересный экспонат в музее заблуждений.

— Раньше? — переспросил он.

— Ну да! — воодушевился Иван Ильич, приняв паузу за интерес. — При Брежневе, например! Или при Сталине! Порядок же был!

Безымянный вытер руки о штаны. Масло оставило тёмные полосы на ткани.

— Раньше, Иван Ильич, люди от простуды умирали. Обычной. Без антибиотиков. Из десяти детей выживало двое-трое. Это если повезёт. При Брежневе вы в очереди за колбасой стояли по два часа. При Сталине ваш отец, наверное, вообще боялся лишнее слово сказать. Это вы называете «порядок»?

Иван Ильич открыл рот, чтобы возразить, но Безымянный не дал.

— Да что так далеко ходить? У вашего отца, Иван Ильич, велосипед был? Ну, после войны?

— Ну... был, — растерянно подтвердил пенсионер. — Трофейный. Немецкий. «Diamant». Отец на нём двадцать лет ездил.

— А вы сейчас на чём ездите?

— На «Creta», — пробормотал Иван Ильич.

— Вот именно. Новенькая. С кондиционером, подогревом сидений и музыкой. Трофейный велосипед против кроссовера. И вы мне говорите, что раньше было лучше?

Иван Ильич побагровел. Видно было, что внутри него борются два желания: то ли обидеться и уйти, то ли найти аргумент посокрушительнее.

— Так я же не про велосипеды, — начал он, запинаясь. — Я про то, что люди... люди другие были! Добрее! А сейчас — волки!

— Люди, — сказал Безымянный, возвращаясь к фильтру, — всегда были волками. Только раньше они ели друг друга без гарнира, а теперь хотя бы вилкой и ножом. Мир всегда становится хуже в рамках одного поколения. Так устроена память: она вычитает боль и оставляет только молодость. Но если посмотреть объективно — следующее поколение всегда живёт лучше предыдущего. Всегда. От каменного топора до айфона. Вы вон в детстве в туалет на улицу бегали, а сейчас у вас унитаз с тёплым сиденьем.

Он закрепил фильтр-бокс на место, затянул хомут и проверил пальцем — не болтается ли. Всё сидело ровно, как надо.

— Но ведь... — снова начал Иван Ильич.

Безымянный уже не слушал. Он завёл мотор. Тот заурчал чисто, ровно, без всяких чиханий. Хорошая работа.

— Погодите, вы куда? — засуетился Иван Ильич. — Я же ещё не всё сказал! Вы вот про доброту...

Безымянный повернул ручку газа, развернул мопед и медленно покатил к выезду из гаражного кооператива. В зеркале заднего вида Иван Ильич стоял с открытым ртом, держа в одной руке грабли, а другой размахивая в воздухе, словно пытаясь поймать ускользающий смысл.

Доказывать свою правоту ты можешь только сам себе, думал Безымянный, выруливая на улицу. И это так же бессмысленно, как доказывать холодильнику, что он неправильно морозит. Остальным нужна только их правота. Они в конечном счёте тоже доказывают её сами себе. Весь этот спор — игра в теннис со стенкой. Ты бьёшь, стена отбивает. Оба остаются при своих.

Он дал газу, и Gyro, утробно зарычав, понёс его прочь из промзоны — в город, в летний вечер, в шум и суету, которые, если присмотреться, были той же самой саванной, только с асфальтом.

К центру города Безымянный подъехал, когда солнце уже начало клониться к закату, и тени от многоэтажек стали длинными и мягкими. Пешеходная улица — бывшая Кирова, ныне просто «Арбат» местного разлива — гудела, как улей. Здесь пахло сладкой ватой, шаурмой и духами, купленными в переходе. Играли уличные музыканты — кто-то бренчал на гитаре, кто-то стучал по перевёрнутому ведру. Дети катались на светящихся самокатах. Парочки гуляли, держась за руки так, будто они — единственные люди во вселенной.

Безымянный приехал сюда не за романтикой. Ему нужна была картошка фри и наггетсы.

В самом конце улицы, у бывшего кинотеатра «Октябрь», стоял маленький жёлтый киоск. Назывался он без затей: «КУРА & КАРТОХА». Готовили там, по слухам, весьма недурно — масло меняли часто, панировка хрустела, а картошка была не перемороженной, а мягкой внутри и золотистой снаружи.

Он взял себе большую порцию — картонную коробочку, в которой под крышкой дышало паром горячее, жирное, солёное, идеальное в своей простоте утешение. Взял стакан лимонада из бочки — жёлтого, кисло-сладкого, с пузырьками, которые щекотали нос. Сел за столик в стороне, под старым каштаном, так чтобы видеть и улицу, и свой мопед, припаркованный у фонарного столба.

Вокруг Gyro, как всегда, уже толпились дети и подростки. Они ходили кругами, цокали языками, фотографировали, тыкали пальцами в пластиковый колпак. Безымянный не возражал. Он знал: его повозка — это зверь диковинный. В мире, где всё унифицировано до безликости, трёхколёсный мопед с формой космического челнока из 1980-х вызывает у людей что-то вроде генетической памяти о том, что техника может быть странной, нелепой и прекрасной одновременно.

Он жевал наггетс, макал его в кетчуп и смотрел.

Улица понемногу заполнялась молодёжью. Это был ритуал, отлаженный поколениями: субботний вечер, пешеходная улица, время знакомств. Сюда подтягивались молодые и не очень люди в надежде найти своё счастье — на одну ночь, на несколько месяцев, может на всю жизнь, если повезёт. Рынок. Ярмарка тщеславия, подкреплённая миллионами лет эволюции.

Девушки демонстрировали тело. Юбки — чуть короче, чем нужно для тепла. Вырезы — чуть глубже, чем нужно для удобства. Выгодные места приоткрыты, невыгодные — искусно замаскированы тканью, цветом, светом фонарей. Походка от бедра, смех чуть громче естественного, взгляды — короткие, оценивающие, брошенные через плечо. Всё это было так же инстинктивно, как распускать хвост у павлина.

Молодые люди демонстрировали другое. Мышцы. Широкие плечи, узкие бёдра, руки, которые могут поднять тяжесть (или хотя бы выглядеть так, будто могут). И деньги. Телефон последней модели, вынутый по любому поводу и без. Брелок от машины, небрежно брошенный на стол. Заказ в кафе — щедрый, с доставкой к столику, «для девушки — вот этот коктейль, самый красивый».

Безымянный обмакнул очередной кусочек картошки в кетчуп и задумался.

Вот ведь странность, думал он. Молодая здоровая самка человека вызывает бурю интереса у самцов того же вида. Это вроде как норма. Понятно. Природа. Продолжение рода. Но если вдуматься — что они там такого не видели? Стандартный набор: две руки, две ноги, голова. Но нет же — одного взгляда на изгиб бедра достаточно, чтобы мозг самца отключил все высшие функции и включил режим «добыть, завоевать, оплодотворить». Удивительная, в сущности, штука.

Но ещё удивительнее другое. Вид здорового, спортивного, молодого самца вызывает бурный интерес... тоже у самцов. Самки же смотрят на него с куда большим скепсисом. Их интересует не бицепс как таковой. Их интересует демонстрация неограниченных ресурсов. Не мышцы, а то, что эти мышцы могут добыть. И это, пожалуй, самый гениальный эволюционный фильтр: самка выбирает не красавчика, а добытчика. Того, кто сможет кормить её, пока она будет кормить детёныша.

Хотя, конечно, думал Безымянный, дожёвывая наггетс, сейчас это всё немножко сломалось. Ресурсы теперь не добывают копьём, а зарабатывают в офисе. Но инстинкты-то остались. И вот они, здесь, на этой улице: ходят, сверкают глазами, демонстрируют перья и бицепсы, сами не понимая, что ими движет. Сансара в чистом виде. Колесо желаний, которое крутится уже двести тысяч лет.

Безымянный был эстетом. Он с удовольствием разглядывал красивые молодые тела — линии плеч, изгибы шей, лопатки, проступающие под тонкой тканью летних платьев. Всё это было прекрасно, как бывает прекрасна хорошо сделанная вещь. Как карбюратор, в котором все детали притёрты идеально. Как закат над промзоной. Как коан, сложенный из семи слов и одной паузы.

Но эротический интерес? Нет. Эротический интерес вызывал у него только интеллект.

Та искра в глазах, когда человек не просто смотрит, а видит. Та пауза перед ответом, в которой мысль делает сальто. Способность связать две несвязанные вещи и родить третью. Способность смеяться над абсурдом, не пытаясь его исправить. Вот это было по-настоящему притягательно. Это было то, что заставляло его сердце биться чуть чаще, а ум — становиться острее. Но на этой улице, увы, интеллект не демонстрировали. Его вообще редко демонстрируют. Потому что его труднее всего подделать.

Он доел картошку. Собрал крошки со стола в коробочку, выбросил в урну. Лимонад допил, стакан смял и отправил туда же. Стемнело окончательно. Фонари горели жёлтым, тёплым светом, и в этом свете лица прохожих казались немного добрее, чем утром в пробках. Может, потому что они уже не ехали на работу, а просто жили. Или потому что вечер — это маленькая смерть дня, а перед смертью, как известно, все немного добреют.

Подростки у мопеда наконец разошлись. Остался только один мальчишка лет двенадцати, который стоял и просто смотрел. Не фотографировал, не тыкал пальцем — просто смотрел, чуть приоткрыв рот.

Безымянный подошёл.

— Нравится?

Мальчишка кивнул, не оборачиваясь.

— А что это за модель? — спросил он тихо.

— Honda Gyro Canopy. 2004год. Японцы для доставки пиццы придумали. Чтобы пицца не мокла под дождём.

— Крутая, — выдохнул мальчишка. — Как из аниме.

— Типа того, — согласился Безымянный.

Он сел на сиденье, нажал кнопку стартера. Мотор ожил, затарахтел, разбрасывая по улице свой рокочущий «Ом».

— А куда вы едете? — спросил мальчишка.

Безымянный на секунду задумался.

— Домой. Наверное.

— А где ваш дом?

— Там куда я могу возвращаться.

Мальчишка засмеялся. Хорошо засмеялся — не обидно, а так, будто понял шутку, хотя, возможно, и не понял. Безымянный улыбнулся в бороду, и уехал в вечер, оставляя за спиной пешеходную улицу, фонари и сотни людей, которые всё ещё искали своё счастье — кто в глазах друг друга, кто в картошке фри, кто просто в движении.

Он ехал по пустеющему городу, и тёплый летний ветер обдувал лицо. Мотор работал ровно — утренний ремонт пошёл на пользу. В голове, как всегда перед сном, сама собой сложилась строчка для блокнота.

Он доехал до своей хрущёвки. Припарковал мопед. Кот-Будда ждал его на скамейке у подъезда — серый комок шерсти, который в лунном свете казался отлитым из серебра.

— Привет, — сказал Безымянный.

Кот зевнул, показав розовую бездну, и моргнул: «Ну и чего ты там опять понял?»

Безымянный сел рядом, достал блокнот и при свете уличного фонаря записал:

---

КОАН БЕЗЫМЯННОГО:

Ученик спросил мастера:
— Почему человек за рулём несчастен, а человек с копьём — счастлив?
Мастер ответил:
— Когда ты бежишь за бабуином, ты часть саванны. Когда ты едешь в машине, ты часть пробки.
— Но что делать, если я родился не в саванне, а в городе?
Мастер завёл мопед и сказал:
— Тогда сделай так, чтобы пробка стала твоей саванной.

Ученик подумал и спросил:
— А картошка фри — это тоже часть пробки?
— Нет, — ответил мастер. — Картошка фри — это просветление.

---

ОМ ПРОБКА ЕСТЬ САВАННА ХУНГ
ОМ КАРТОШКА ФРИ ХУНГ
ОМ ВСЁ УЖЕ БЫЛО ХУНГ