Счастливая жизнь

       Одно из главных человеческих дел – дело воскрешения тех, кто уже ушёл в неизведанные пространства. Это напряжённая работа воображения и памяти, но именно она делает человека человеком. Злые силы изо всех сил стараются сделать эту работу ненужной, обольщая человека тысячами соблазнительных удовольствий телесного характера. Человеческие память и воображение постепенно угасают за невостребованностью – с их функциями сейчас успешно справляется искусственный интеллект. Очень трудно этому противостоять, но другого пути к бессмертию нет.
Думаю, что пока ещё большинство людей на земле делает эту трудную работу, воспроизводя усилиями своей памяти и воображения ушедших близких.
       Хорошим инструментом для такой работы является создание текста. Воспользуюсь и я этим инструментом для воскрешения своей матери. Замечу, кстати, что воскрешая в памяти одного человека, немного воскрешаешь и некоторых других, это неизбежно, поэтому в моём рассказе будет отведено место ряду других персонажей, без которых картина была бы неполной.
        И вот что выдаёт мне моя память, причём не только по запросу, но и спонтанно, иногда даже когда этого не ждёшь (хотя, конечно, в глубинах своего сознания ждёшь этого всегда).
……………………………………………………………………………..
        Отец моей матери был крупным учёным гидрографом (Каврайский Владимир Владимирович (1884 – 1954), инженер-контр-адмирал, советский астроном, геодезист и картограф, профессор, лауреат Сталинской премии), я его не знала, он умер до моего рождения, накануне маминого двадцати четырёхлетия. Дед был тогда действительно очень известным учёным, мама рассказывала, что его хоронили как народного артиста, толпы народа заполонили всю Менделеевскую линию, где проходила гражданская панихида. Мне с ранних лет ненавязчиво внушали уважение у деду, но сознательно я впечатлилась значимостью его деятельности, когда в 1971 году на Балтийском заводе был спущен на воду ледокол (по сути научно-исследовательское судно) названное в честь деда «Владимир Каврайский». О борт его, как полагается,  разбили бутылку шампанского, а потом всю семью пригласили на судно на банкет, где бабушке вручили  памятный сувенир. Сейчас то самое судно, числящееся уже под простым инвентарным номером, доживает свой ржаво-железный век в одном из портов Североморска. Так-то проходит не только земная, но и посмертная слава… Но разве это важно? Долгое время умный и талантливый сын моего деда, мамин брат, даже уже в свои весьма преклонные годы продолжал семейное стратегически важное гидрографическое дело, не помышляя о ни о каких наградах. Только недавно, на его похоронах, где присутствовали сотрудники военного института, в котором он работал, выяснилось, что благодаря его научной деятельности площадь морского шельфа дна Северного ледовитого океана в РФ приросла на целых десять процентов.
        Дед был старше бабушки на 19 лет. Мама родилась, когда отцу было уже 47 лет, и он воспринял это как настоящий подарок судьбы. Бабушка ждала сына, приготовила ему имя Кирилл, в честь своего брата. Но родилась девочка, поэтому Кирилла сократили до Киры. Следующий подарок, сын, родился, когда деду стукнуло 50 лет, его уже никак нельзя было бы назвать Кириллом, поэтому его назвали Александром. Нельзя сказать, что в детстве и юности мама жила со своим братом дружно – последняя серьёзная драка состоялась, когда маме был 21 год, а Александру 18. Но к старости родственные отношения восстановились в полном объёме.
        К своим «подаркам» и их воспитанию дед относился с полной ответственностью, как говорила мама, он ни разу не отмахнулся ни от единого их вопроса или проблемы с самого их раннего возраста, а когда дети подросли, много говорил с ними на серьёзные темы. Впрочем, особого воспитания и не требовалось, этот процесс шёл сам собою, что называется, «в контексте». А контекст был блестящим: мама говорила, что в юности, не задумываясь, сразу бы променяла самую весёлую компанию своих сверстников на общество морских офицеров, ходивших в родительский дом, отличавшихся образованностью, умом и аристократическим воспитанием самого высокого пошиба. Детям повезло ещё и в том смысле, что, входя во взрослую жизнь, они были твёрдо уверены: все люди по своим моральным и интеллектуальным качествам такие же, каким было общество, окружавшее их родителей (а если не так, то это просто редкое досадное недоразумение). И жизнь в общем и целом их не обманула, подтвердив в очередной раз тезис о том, что мир – это отражение наших о нём представлений.
        Одно из ранних впечатлений мамы: отец вычёсывает ей голову, вытаскивая вошек (обычное дело для начала 30 х годов, даже и для вполне благополучного семейства), и таким образом они учат арифметику. Потом он показывает ей глобус и рассказывает про разные страны. Маленькая девочка наполняется чувством волшебного предвкушения жизни: всё то, о чём ей сейчас рассказывает отец, ей предстоит пережить, во всех этих странах ей предстоит побывать. И это чувство она ведь пронесла через всю жизнь! В своё последнее девяносто первое лето предвкушала походы в лес за грибами и ягодами, пусть уже не своими ногами, а на машине, пусть под руку со мною, но лес, горячо, с детства любимый лес, полный чудес, всегда вызывал трепет предвкушения…. Но в это последнее лето не случилось…
        До войны семья на лето переезжала жить в академический городок Пулковской обсерватории, у деда была там даже своя наблюдательная башенка, где он проводил занятия с курсантами. Целая компания детей носилась по Пулковским высотам, играя во всевозможные игры. После войны там почти ничего не осталось, высоты были заняты фашистами, которые не оставили камня на камне. Единственное, что осталось, – это несколько совсем старых могил середины 19 века, в том числе и первого директора Пулковской обсерватории Струве. На этом, приобретшем уже статус мемориального кладбище и упокоилась теперь мама вместе со своими родителями, маленькой внучкой, в окружении своих учителей, подруг, однокурсников, поклонников…
        В июне 1941 года бабушка с детьми была на Валдае в деревне Усиха, собирали лесную землянику вёдрами и пекли с ней пироги. После объявления войны бабушка наняла подводу и рванула с детьми через кишащий диверсантами лес к поезду. Для детей это было чудесное приключение, и можно только догадываться, чем оно было для бабушки. Но, вероятно, ангел-хранитель у семьи был силён – и лес, и железную дорогу бомбили в те дни нещадно, но ни одна бомба не упала в радиусе их видимости и слышимости.
        Из Ленинграда они эвакуировались вместе с военно-морской академией, где преподавал дед, сначала в Астрахань, а потом в Самарканд.
Странно иногда думать о времени… Лето 2011 года – маме 80 лет, мой подарок ей на юбилей – поездка на теплоходе по Волге от Нижнего Новгорода до Астрахани. Ровно 70 лет прошло с тех пор, как она проплывала вместе с семьёй по этим местам в первый раз. Особенно это поразило, когда мы поднимались на мемориал Мамаева кургана. Странное чувство…
         В Самарканде они жили в доме у старого русского интеллигента, очень подружились, мама потом навестила его где-то году в 1975. В эвакуации было нелегко, хотя и не голодали – у деда был специальный паёк. У всех причастных к военно-морской академии был такой паёк, и все жёны академии ходили на местный базар менять некоторые составляющие этого пайка на необходимые вещи. На парткоме регулярно осуждали эту практику, но она повторялась вновь и вновь. Маме запомнилась, как одна дама, вроде бы, она была как раз жена парторга, накануне в очередной раз пафосно высказывавшаяся о недопустимости для советского человека этого недостойного базарного дела, была замечена на базаре с двумя пуховыми подушками.
         После эвакуации в Ленинград они привезли с собой в поезде кошку – ценное по тем временам животное, поскольку всех кошек съели в блокаду. Её портрет 1948 года я недавно обнаружила в альбоме старых фотографий…
         Бабушка (Мария Александровна Каврайская, урождённая Патон) всегда была ответственной за всё, что царило в семье. Дед вообще был предельно погружён в науку. Характерная деталь – когда в 1947 году отменили карточки, дед впервые с удивлением услышал, что они вообще были введены! Также у него не было времени и на размышления о дрязгах, о человеческой непорядочности, для него все окружающие, вне всякого сомнения, были порядочными и интеллигентными людьми. На эту тему мама тоже рассказывала эпизод – вернувшись после блокады в свою квартиру, родители не обнаружили в ней некоторых ценных вещей: картину начала 19 века (похоже на голландскую живопись), старинную вазу в греческом стиле и что-то ещё. Ну, не нашли и не нашли – сколько народу-то перемёрло, в том числе и дедушкины тётка и сестра. Где-то они лежат, не отпетые, никем не помянутые… Одна умерла в Ленинграде, а другая, уже вывезенная из блокадного города, умерла от дистрофии в городе Череповце... В общем, не до барахла было. Однако однажды, оказавшись по какой-то надобности в комнате соседей, дед вдруг увидел у них эти свои вещи. Реакция была его немедленной и стопроцентно однозначной – он пролил слезу умиления и благодарности к людям, сумевшим в блокаду сохранить его имущество от мародёров (мародёры, вероятно, были для него абстрактным понятием и с конкретными людьми не связывались).
         Кстати, жили они в огромной коммунальной квартире, в ней семья в силу высокого социального статуса деда имела целых три комнаты. Условия, впрочем, были неидеальными, был, например, период, когда в уборную приходилось ходить с зонтиком – текло с потолка. Считалось, что эта квартира когда-то принадлежала потомкам святого доктора Фёдора Петровича Гааза, прославившегося своим уникальным христианским милосердием и подвижнической деятельностью. Однако продолжавшие жить в этой квартире потомки своего предка не ценили. Во всяком случае, мама вспоминала, что на голове стоявшего на полу в прихожей бюста Фёдора Гааза сушили половые тряпки (вот она, благодарная Россия).
         Квартира была на одиннадцатой линии Васильевского острова, то есть практически в самом культурном центре города. Несмотря на свою естественнонаучную профессию, дед был человеком глубоко знавшим и любившим мировую художественную культуру (в молодости он даже играл на виолончели), и испытывал потребность регулярно приобщаться к ней. Это выливалось, в частности, в спонтанные культурные вылазки, например, в Мариинский (Кировский) театр. Просто так вот: «А не пойти ли нам с тобой, Кирюша, сегодня в Кировский театр? Там дают сегодня «Дон Кихота»! И ходили пешком, через мост Лейтенанта Шмидта, по дороге разговаривали, и я уже никогда не узнаю о чём… Хотя, впрочем, можно предположить, как говорится, «с высокой долей вероятности», что говорили о математике, астрономии, географических открытиях, истории, литературе, музыке, живописи. И вряд ли о чём-то бытовом или практическом. 
          Подаренный деду трофейный «Фортейфель» бабушка водила сама, когда скорость достигала 40 километров в час, дедушка строго говорил: «Маруся, не гони!» Однажды «Фортейфель» умер (мирно сложился, никого не попортив) прямо на дороге. А ещё один автомобильный эпизод впечатался в мою память, будучи рассказанным мне мамой году в 2012, когда мы ездили с нашей дачи к её подруге в Сосново. Когда мы проезжали где-то мимо Коробицыно, она вспомнила, как году эдак в пятьдесят втором они с родителями снимали здесь дачу и однажды поехали на машине (у них уже была «Победа») на железнодорожную станцию встречать весёлую компанию друзей. Мама поехала с ними, но поскольку на обратном пути в салоне ей уже не хватило места, она ехала, сидя на бампере. И всех, включая водителя-бабушку, это вполне устраивало. А вообще, мама говорила, что в те времена просто ходить не умела – только пританцовывала, такая была ошеломительная радость жизни. Танцевала она вообще в жизни много, даже ожидая меня, будучи на седьмом месяце беременности, танцевала входящий тогда в моду рок-н-ролл (и даже выпивала тогда, и ничего плохого не случилось, и наверняка пошло мне на пользу). В последний раз она танцевала в ресторане на моём шестидесятилетнем юбилее.
           Школу мама закончила с золотой медалью. Выпускные экзамены были чудовищны – сдавали 11 экзаменов, сдавали всё, что изучали в школе за 10 лет. Мама ходила тенью с полотенцем на голове. Рассказывала, что двух девочек из их класса увезли в сумасшедший дом – перезанимались. Мама сразу же поступила на матмех в университет, говорила, что поначалу было страшновато – она, домашняя папенькина дочка, и такие важные высокоумные ребята. Первая сессия сразу же всё поставила на свои места – папенькина дочка в плане изучения математики оказалась на голову выше своих сокурсников. Диплом был красный, за всё время обучения, кажется, была одна четвёрка – по линейной алгебре. После окончания маме предложили две аспирантуры, она выбрала астрономическую. Само название её диссертации по статистике галактик до сих пор вызывает у меня трепет перед настоящей наукой и умножает моё, и так немалое восхищение материнской персоной. Диссертация, разумеется, мною не была прочитана, в силу моего математического убожества я бы всё равно ничего не поняла, но кое-что мама рассказала: в диссертации она доказала, что наша галактика имеет совершенно другую плотность, чем считалось ранее. Правда, мой ядовитый папаша, не могший простить маме, что она защитилась раньше него, хикикал, что погрешность проведённых вычислений в ту и в другую сторону составляла 300 единиц. Но это уже вопросы не к маме, а в целом к возможностям астрономических наблюдений той эпохи.
           А какая была у мамы студенческая жизнь! Вот, например: один студент (вроде бы даже другого факультета, пусть будет физфак) расклеил объявления о том, что набирает компанию для велосипедных поездок по России. Мама со своим тогдашним поклонником Кириллом Тавастшерна откликнулись. Сначала ездили где-то по Средней России, а потом, на следующий год, поехали по Кавказу.
           Судя по рассказам, это была умопомрачительная поездка. Велосипеды везли поездом, потом молодёжь села на них  и поехала от одного моря к другому (но вот забыла я, откуда куда, да разве важно). У мамы был старый немецкий дамский велосипед, чрезвычайно удобный (ещё и мне удалось поездить на нём впоследствии на нашей даче). Сначала над ней смеялись, а потом дружно завидовали – сами-то ехали скрюченными на горных или гоночных велосипедах.
Ехали и радовались жизни, а где заставала их ночь – бросали плащ-палатки на землю и спали под открытым небом. И заметьте – никаких конфликтов с местным населением (и даже отстреливаться не приходилось, не то что сейчас было бы). Хотя нет, были моменты, но немного другие, не агрессивного толка. Девочки ехали на велосипедах в коротких шароварчиках и майках, что вызывало у местных женщин бурю негодования: «Бесстыдницы!» У мужского населения, наоборот, это вызывало слюнотечение: «Персик!» - и попытку притронуться к персику. Мальчики устанавливали кордоны, не подпуская к своим девочкам горячих южных мужчин. Впрочем, обходилось без конфликтов и прочих неприятностей.
            А вот мамино воспоминание об астрономической практике: ленинградской осенней звёздной ночью грузовик привез к Исаакиевскому собору телескоп и группу студентов матмеха, телескоп взволокли на самую верхушку собора и наблюдали лунное затмение. Было, как всегда, интересно и весело. А ведь год был примерно 1951-52, не очень весёлые для страны годы.
            Вообще, воспоминания мамы о своей юности и молодости были очень радостными, хотя общее настроение в стране таковым назвать трудно. Эпоха репрессий не обошла стороной нашу семью, И без крови не обошлось – бабушкиного отца репрессировали и расстреляли в Одессе, но подробностей этой истории я не знаю. Знакомая же мне семейная история гласит, что в 1930 году, когда бабушка была беременна моей мамой, деда арестовали по доносу (кому-то захотелось занять его три комнаты в коммунальной квартире). Бабушка ходила к следователю, ей отвечали приблизительно так: «Что вы всё таскаетесь? Он давно вскрыл себе вены!» Но потом, после известного заявления Сталина о том, что надо изменить отношение к советской интеллигенции, деда отпустили (это были ещё не самые людоедские времена).
             Страх, однако, остался, мама вспоминала, как в довоенные времена семья ужасалась неожиданному звонку в квартиру после 9 часов вечера, вспоминала, какое неприятное чувство вызывала у неё военная форма (за исключением военно-морской). Ещё мама вспоминала, как ходила тогда, в тридцатые годы, в детскую группу заниматься немецким языком и как время от времени кто-то из детей из этой группы загадочным образом исчезал, а потом шёпотом говорили, что накануне его или её родителей «взяли». В семье в те времена, разумеется, о Сталине никогда не говорили, было страшно, причём, несмотря на то, что многое знали и понимали, персона Сталина вызывала что-то вроде священного ужаса. Когда он умер, мама бросилась в Москву на его похороны, ехала всю ночь в поезде стоя, настолько переполнены были вагоны, приехав, измученная, еле дотащилась до квартиры родственников и рухнула на кровать спать. На похороны не пошла, Господь уберёг её от этого опасного мероприятия, на котором случилось немало жертв.
              В пятидесятые годы семья иногда, насколько я знаю, ездила отдыхать на юг, хотя мама очень мало об этом рассказывала. Я помню с её слов только вот такой маленький эпизод. Кажется, это было в Одессе, в самом начале пятидесятых, мама пошла на концерт вернувшегося из эмиграции, уже немолодого тогда Александра Вертинского. Концерт был под открытым небом, мама вспоминала, какой бурей аплодисментов приветствовали певца, как громко кричал сидевший рядом с ней молодой парнишка-морячок: «Саша, давай! Саша покажи им всем!!!» Думаю, это и было настоящим признанием таланта певца, над которым, в силу самого характера его творчества, всегда висело подозрение в мещанстве, мелкотемье, слащавости… Но, как говорится, «волшебная сила искусства», тайной которого в совершенстве владел Вертинский, заставляла его гениально перевоплощаться в маленькую балерину, которая «всегда нема» и «всегда мила», заставляла слушателей, неважно кого - утончённого эстета или простенького мальчишку-морячка - переноситься воображением в «бананово-лимонный Сингапур», заставляла их сердца биться, мечтать и звать туда, «где улетает и тает печаль, туда, где зацветает миндаль»…   
              Моя мать, хоть и не была формальной красавицей, весьма и весьма нравилась мужчинам, и я понимаю почему. Нравилась своей безудержной жаждой жизни, умением радоваться ей, нравилась своим лёгким отношением к невзгодам и к жизни в целом, открытостью к людям. Уже будучи в изрядных годах, мама говорила о своём исключительном молодом эгоцентризме той поры, ей казалось, что вся жизнь крутится только вокруг неё, Киры Каврайской. Жизнь вокруг неё и бурлила, её любили всегда и все окружавшие её люди, мужчины и женщины, вплоть до самой её смерти.
              Мужчины по тем временам относились к девушкам по-другому, не ожидали от них немедленной доступности. Поклонники моей мамы были с нею бережны, лелея в душе мысль о женитьбе. Ну и разумеется, ни о какой побочной заинтересованности в этом браке, связанной с семьёй, достатком, жилищными условиями, говорить не приходилось. Этого не было, я знаю доподлинно, прочитав после её смерти множество адресованных ей писем. Это была совершенно другая, напрочь исчезнувшая теперь культура любовных отношений. Так, один из писавших ей поклонников (кто это был, я уже не узнаю никогда), вынужденный по долгу службы уехать из Ленинграда, рассказывал о своих радостях и неудачах, о том, как работает над диссертацией, интересовался мамиными научными делами и неизменно добавлял в конце, что в его отношении к ней ничего не изменилось. Он жил просто – полюбил девушку и хотел на ней жениться, тогда, когда позволят обстоятельства. Обстоятельства были связаны с его делом, его профессией. А чувствах своих он был уверен, потому что любил.
               Мама же была человеком увлекающимся, поклонников у неё было много, но именно поклонников, и даже слово «жених» по отношению к кому-либо из них в их семье употреблялось в своём изначальном смысле и означало не более того. Насколько я знаю, предложений маме делалось немало. Как-то давным-давно я прикидывала, чьей могла бы быть дочерью (идиотское предположение, лучше сказать: с чьей помощью, помимо маминой, я смогла бы прийти в мир). Помимо преданного поклонника юности Леры Козлова (сына дедовского сослуживца), помимо  упоминавшегося уже Кирилла Тавастшерна, известного астронома, доктора физ-мат. наук, погибшего в автокатастрофе в возрасте 61 года, маме, насколько я знаю, проявлял знаки внимания Николай Александрович Козырев («Небесный интеллигент», как писал Андрей Вознесенский), гениальный и таинственный учёный, вплотную подошедший к разгадке тайны времени. Его самого и его семью, его сыновей хорошо знал и мой отец, поэтому я наслышана о нём довольно много с той и с другой стороны. В жизни его были странные и страшные события (приближение к тайнам бытия даром не проходит), о них, вероятно, надо писать отдельно, скажу только, что многое было рассказано лично им самим моей бабушке, то есть не подлежит сомнению, что важно в наш перенасыщенный информацией лукавый век. Его работы по теории времени впоследствии читала и мама, но даже её блестящим математическим мозгам это оказалось не по зубам, как она сама мне признавалась. Почему в итоге не сложились отношения мамы с этими людьми, трудно сказать. Вроде бы кто-то высказался насчёт невысокого роста одного из поклонников, что ли… В общем, главным принципом жизни мамы была лёгкость отношения к жизни. Ну не сложилось и не сложилось…
              Первый мамин муж Анатолий был из московской номенклатуры – сын какого-то довольно важного чиновника. Как они познакомились, мама не рассказывала, этот её брак, видимо, вообще не произвёл на неё сильного впечатления. Расстались по причине полного несоответствия взглядов на жизнь и эстетических представлений, страшно ссорились, например, после похода в театр. Такое, думаю, трудно представить себе в современной жизни. В матрице современного сознания такого рода ссоры, наверное, вообще уже трудно себе представить.
              О первом муже мама почти не вспоминала, как-то сказала только, что он был порядочным человеком, и всё. Но в её памяти остались любопытные эпизоды, свидетельствующие о том времени. Семейная жизнь сына крупного московского чиновника протекала где-то в центре Москвы, что вполне понятно. Но интересная деталь: в старом доме, где они тогда жили, не было уборной. Квартира была коммунальной, ведро для справления малой нужды было общим (стояло в коридоре). А вот для более серьёзных нужд необходимо было проехать до общественного сортира две остановки на троллейбусе до площади Тургенева. Так и ездили и особенно не расстраивались по этому поводу.
              А второй эпизод как раз свидетельствует о пропасти между двумя мирами: миром номенклатуры и всем остальным миром. Мама с бабушкой поехали на машине в Москву на какую-то встречу с семьёй маминого мужа. Дорога из Петербурга в Москву всё ещё оставалось такой же, что была во времена Радищева. Видели, например, такую сцену: наполовину затонувшего в жидкой грязи «Москвича» тащил трактор, в процессе тяги москвич был разорван пополам. Рассказывая об этом случае родственникам своего мужа, мама натолкнулась на полное и искреннее недоумение: «Кирочка, разве вы не знаете, что между Москвой и Петербургом проложена прекрасная асфальтированная дорога?». В итоге довели мою мать до слёз, но доказать она ничего не смогла.
              А далее в её личной жизни начиналась история, касающаяся непосредственно меня. Жила на Васильевском острове тогда некая молодая особа по имени Инга Думбадзе, была хорошей знакомой моего отца, а с другой стороны, знала и мою мать. Встретились однажды случайно, мой папаша и Инга, поговорили, посмеялись – и прозвучало историческое (для меня): «Послушай, Женька, а не жениться ли тебе на Кирке?» То, что и Женька, и Кирка были на тот момент каждый в своём первом браке, в расчёт не бралось.
              Сказано – сделано, молодость и легкомыслие сделали своё дело. Познакомились и через два часа решили пожениться. Можно было бы воскликнуть здесь: как мне повезло! Но это вопрос философский, их встреча определила, скорее, набор моих качеств, но не факт появления на свет новой жизни, о моём везении в этом смысле говорит, скорее, другой эпизод, и об этом речь пойдёт ниже.
И сразу же вместе поехали в отпуск.
              Как начиналась их семейная жизнь, я не знаю, мама, правда, говорила, что настоящей любви между ними не было – была увлечённость, к тому же оба были по молодости весьма эгоцентричны. Для мамы этот тоже не слишком продолжительный брак, однако, оказался интересным, поскольку мой отец брал её в свои горные экспедиции (Максимов Евгений Владиславович, географ, гляцеолог, автор теории ритмов в природе) и судьбоносным, поскольку в нём родилась я, её единственный ребёнок.
              Горные экспедиции моих родителей и мои поездки туда как-то слились в единое целое, на материнские рассказы накладывались мои личные впечатления (отец брал меня раза три в моём отроческом возрасте в Тянь-Шань). Всю жизнь я вспоминаю об этом с придыханием: вид розово-голубых, освещённых утренним солнцем ледниковых вершин Тянь-Шаня, навечно поселившийся в моей душе, вызывает у меня томление духа, которое по мере моего старения становится всё более опасным для жизни. Маме, насколько я знаю, эти опасные состояния томления духа не были присущи, её от них страховало жизненное полнокровие, но и она вспоминала об этих горных поездках с придыханием.
              Сейчас, когда я думаю об этом, мне даже не верится, что это было… Они шли по неизведанным козьим тропам, поднимались к самым ледникам, и мой отец, по праву первооткрывателя, давал им названия. Так появились на карте: ледник имени знаменитого норвежского путешественника Тура Хейердала (отец, кстати, лично вручал ему потом письменное об этом факте свидетельство), ледник А. Блока, ледник Ленинградский, ледник В. В. Каврайского. Один ледник был даже назван моим именем – ледник Марии, отец тогда привёз мне камень с его склона. Но, к сожалению, на географическую карту этот ледник не попал…
              Особенно была интересной история с китайцами.
              Членов экспедиции, которой руководил мой отец, было 4 мальчика и три девочки (ну, так, года по 22-24). Тогда у них была экспедиция в Джунгарский Алатау. Это сейчас тебе за немалые деньги организуют туда конную (или на джипах) экскурсию и в зубах донесут за тобой твоё имущество. А тогда это было абсолютно дикое место. Мама говорила, что если человек видел человека в этих диких местах, то обязательно шёл к нему навстречу. Такие-то были отношения между людьми: незнакомые люди страха не вызывали. Дикие козы подходили к их лагерю совсем близко, потому что не знали, что людей надо бояться. Один из членов экспедиции ножом убил козу (жить-то им было очень и очень голодно, всю еду на себе тащили), а потом, когда стадо коз ушло, долго-долго стоял неподалёку экспедиционного лагеря козлёнок...
               Были они совсем близко к границе с Китаем, ещё в Ленинграде давали письменное обязательство в случае чего принимать участие в охране родной границы. И такой случай однажды представился. Группой были обнаружены китайские пастухи, пасшие своих овец на территории Советского государства. Пастухи были мирные и быстро сдались в плен, возможно, они предполагали, что напоролись на советскую военную группировку, и просто не могли себе представить, что их взяли в плен четверо гражданских парней с одной винтовкой на всех, а в одной из палаток во время этой операции тряслись от страха три молодые женщины. А вот сколько было пастухов, я так и не знаю, но явно не два и не три человека.
                У нашей группы был проводник, по рации ему удалось связаться с какими-то местными властями, чтобы сообщить об инциденте. Оттуда связались с Москвой, из Москвы с Пекином, из Пекина с местными властями приграничного населённого пункта. В итоге оттуда прибыла делегация (с китайским флагом к тому же!) забирать пленённых пастухов. Это были времена Китайско-Советской дружбы, и поэтому всё закончилось совместным употреблением китайской водки и китайского блюда каурдак - особым образом приготовленные бараньи потроха (барана взяли из того самого стада, топтавшего советскую землю). Сохранилась соответствующая фотография. Было даже от государства денежное вознаграждение за бдительность, но его присвоил себе проводник.
                В экспедиции условия были суровыми. Отец мой после каждой экспедиции худел килограммов на 15-20, мама тоже выглядела не лучшим образом. Однажды, когда она возвращалась домой из экспедиции и пересекала двор у дома № 6 по 9 линии Васильевского острова (там жила семья моего отца), её увидела дворничиха и не узнала. «Такая молодая и такая нишшая», - случайно было подслушано мамой. Впрочем, на здоровье эти поездки если и сказывались, то только положительно.
                Были у родителей и другие развлечения-приключения. Зимой уезжали на электричке далеко в область, ходили на лыжах по тем местам под Лугой, где впоследствии отец купил на двоих с приятелем развалюху, из которой потом выросло его так называемое «имение». Даже встречали Новый год в глухом лесу (и не боялись ни волков, ни рысей, которых было во множестве и которые потом нередко забредали в отцовское «имение»). Повесили маленькую игрушку на ёлочку в лесу, так она там и висела много лет, я видела её, отец привёл меня как-то на то место…
                В тех местах есть частично заболоченное  озеро Вялье, однажды зимой родители прошли на лыжах на островок и там заночевали. А утром случилась оттепель, озеро начало таять. Проснулись – а вокруг вода… Но как-то полувплавь доползли до берега. Озеро Вялье коварное, уже сильно позже мама рассказывала мне, что в тех местах погиб сын одного из её коллег – утонул по своей молодой глупости. Больше всего на маму произвел впечатление эпизод, когда отец этого мальчика, прибывший на место гибели разговаривал со следователем прямо на берегу, где лежало тело его утопшего сына.
                Молодых глупостей у моих родителей тоже было немало. Однажды, после очередной лыжной вылазки опаздывали на поезд в Ленинград, удалось уцепиться буквально за хвост уходящего состава. С лыжами за спиной переползали по подножкам из одного вагона в другой прямо на ходу, в какой-то момент помощь им оказал кондуктор – впустил в вагон.
                В своих лыжных прогулках родители заходили в довольно глухие деревни, общались иногда с местными жителями. Мама рассказывала, как однажды они угостили сахаром местного мальчишку лет восьми, и поразились – он вообще не знал, что это такое! Это была середина пятидесятых годов, после войны прошло уже не менее десяти лет.
                На 9 линии Васильевского острова родители жили, кажется, вплоть до моих трёх лет, то есть до развода. Там, в большой барской квартире (точнее, в её половине, отделённой от другой половины капитальной стеной) жило довольно много народу: бабушка (Алиса Михайловна Максимова, урождённая фон-Бенземан, выпускница Санкт-Петербургской консерватории, преподавала в ленинградском университете немецкий язык), моя тётка с мужем и дочерью, мои родители, потом туда принесли меня из клиники Отто, что была неподалёку.
                Жили в квартире и звери: любимый бабушкин такс по имени Микки и кот по фамилии Иванов. По своему поведению и гнусным привычкам кот Иванов считался в семье обывателем (был даже сделан его фотопортрет под названием «кот-обыватель»). Этот кот, в том моём возрасте, казался мне размером с тигра. Кот писал в туфли студенткам, приходившим к бабушке заниматься немецким языком,  а Микки прогрызал дыры в их пальто и шубах. Бабушка очень расстраивалась, собственноручно зашивала шубы. История гласит, что когда всей большой семьёй пошли забирать меня из родильного дома, таксу Микки (а как же без него!) в клинике Отто прищемили дверью хвост, так что тот орал на всю клинику. Митенька (так бабушка ласково ласково называла Микки) был бабушкиной слабостью, она отдавала ему долг за предыдущего его собрата – злобного породистого такса Рикки, умершего в блокаду от голода, собственноручно разделанного бабушкой, сварившей из него студень, и по сути спасшего семью от голодной смерти в январе 1942 года.
                Микки был до крайности избалованным псом, питавшимся преимущественно шоколадными конфетами «белочка» и жившим под одеялом на бабушкиной кровати. С возрастом он становился всё более ленивым и с кровати слезал всё реже. Когда в прихожей раздавался звонок в дверь, Микки, как и положено псу, охраняющему дом, начинал лаять и лаял, вздымая своим пёсьим телом одеяло, до тех пор, пока пришедший в дом не подходил к бабушкиной кровати и не представлялся, поднимая край одеяла: «Это я, Митенька»! Когда бабушка играла на рояле, он обычно начинал подпрыгивать, пытаясь вскочить к ней на колени, однажды таким образом ухитрился выбить ей два передних зуба. Маме запомнилась следующая картина: сидит бабушка, в одной руке у неё выбитые зубы, другой она держит примочку на Митенькиной голове. У Митеньки грустный и обиженный вид.
                А ещё в доме жила некая Александра Ивановна из-под Пскова, жившая в семье моего деда, известного филолога, на правах внучки крестьянина, ходившего на охоту вместе с Пушкиным. Блокадной зимой Александра Ивановна, как мне говорили, помогала нашей семье продуктами, приносила крупу, ещё какую-то еду, что, конечно, было по тем временам подвигом. 
                Однако в жизни всё не так однозначно, и к моменту восселения в квартире моей мамы многое изменилось. Дедушка (Владислав Евгеньевич Евгеньев-Максимов российский и советский литературовед, педагог, профессор ЛГУ, специалист по творчеству Н. А. Некрасова, 1883 – 1955) уже ушёл из жизни (поскольку я не знала ни того, ни другого из своих знаменитых дедов, мне, наверное, легче воспринимать созданные о них семейные мифы), Александра Ивановна Иванова превратилась, по меткому выражению моего весёлого папаши в Каргу. Она жила в огромной кухне, на иждивении семьи, иногда, по особой просьбе бабушки, выполняя некоторые функции домработницы. Карга Иванова отличалась специфическим бытовым поведением. Нет, ничего плохого она не делала, но некоторые её повадки и манеры ужасали интеллигентное семейство. О замечаниях, разумеется, речи не шло, ужасались внутренне.
                Вот мамины наблюдения: звонок в дверь, Карга открывает и, не глядя на вошедшего, шаркая, удаляется по длинному коридору, задрав юбку и подтягивая голубые с начёсом панталоны. Семья собирается на кухне обедать – Карга садится в это время парить ноги в ведре. Обычно её просили готовить еду для приходящих с работы, поскольку работали все, включая бабушку. Время от времени готовилась непонятного состава пища, которую мой папаша называл «жратво». Сама Карга жратво не употребляла, себе она готовила заливную «рыбе» и прятала её под диваном. Иногда папаша «рыбе» находил и немедленно её сжирал под крики и причитания Карги. Он вообще очень веселился над Каргой и дразнил её. «Ты, Карга, на букву «ЖО», - скажет бывало и ущипнёт за задницу, а она, кокетливо: «Хучь на «Б» меня называй, ко мне не прилипне, а ты мне ня нужен, хучь мешок золота мне подавай!» Говор её был совершенно уникальный псковский, мне она, помнится, говорила так: «Маша, губы не грибань», «глазы не выголяй, рукам-ногам не кивай, нос не засуворивай!» Про своего однофамильца кота Иванова, однажды нагло ссыкнувшего со шкафа прямо тётке в лицо, опытная в таких делах Карга к ужасу бабушки и веселью моего папаши сказала так: «А енто у него не ссака, енто у него для кошек». Про такса Микки говорила: «А Микки-то яврей»!
                Её царством была кухня, газ туда она не велела проводить, боялась отравиться. Несмотря на то, что во всех квартирах уже были газовые плиты, пища в нашей семье готовилась на двух керосинках. Когда меня принесли из родильного дома, мама заявила, что если в квартиру не проведут газ, то она немедленно съедет с ребёнком к своей матери. Газ провели, Карга, опасаясь запаха газа, поселилась в комнате бабушки за занавеской. Как только моя бабушка садилась за рояль и начинала раскатывать свои пассажи, из-за занавески слышалось выразительно-презрительно-осуждающее: «Хосспади Иисусе!» Готовить Карга продолжала на керосинках, установив их в сортире, поскольку на кухне кипятились мои пелёнки, чем Карга брезговала.
                Пользуясь интеллигентностью семьи, Карга наглела всё больше и больше. И однажды напоролась. Раз пришла моя мама с работы: «Александра Ивановна, а поесть нет ли чего-нибудь?», а еды нет, хотя и деньги даны и время и здоровье есть купить и приготовить. Второй, третий раз всё то же самое. И маму прорвало – рявкнула, назвала каргу «старая паразитка». И, о чудо, ключик найден! Теперь заливное «рыбе» готовилось, не только для себя, но и для мамы, которую Карга ставила всем в пример, говоря, что «вот барыня Каврайская (Карга произносила «Ковровская») - настояшшая барыня!» Так-то вот: чем строже барин взыщет, тем больше холоп его уважать будет! Знали об этом и русские писатели 19 века, и русские филологи, и семья деда, конечно, знала, но разве посмела бы моя немецко-французская бабушка, потомок Гогенцоллернов, позволить себе назвать Каргу «старая паразитка»? А мама вот посмела назвать вещи своими именами.
                Далее идёт история моего появления на свет. Честно говоря, мама детей не хотела, во всяком случае не тогда, когда намечалась такая возможность. Слишком много радостных приключений ожидало молодую жизнь, а с детьми по тем временам было непросто, даже во вполне благополучных семьях. Это сейчас для младенцев существуют десятки удобных приспособлений, чего только нет, можно таскать младенцев за собой в рюкзачках с первых дней жизни, а тогда одна проблема со стиркой пелёнок чего стоила!
                Когда мне было уже лет 60, мать призналась, что хотела меня истребить в зародыше, тогда это была рядовая практика, сколько нерождённого народу было погублено в те времена, трудно подсчитать. Она уже стояла в кабинете врача, когда вдруг почувствовала необъяснимый ужас. Из кабинета она бежала, и таким образом мне была подарена жизнь. Возможно, я действительно помешала осуществлению некоторых её планов, когда мне было два года, маме предложили поехать в командировку в Африку (учить математике чёрнокожих студентов). Меня можно было взять с собой, но мама отказалась, побоявшись, что резкая смена климата скажется на моём здоровье.
                Вот одно из моих самых ранних впечатлений, связанных с мамой. Я живу летом в доме моего деда по отцу, в дачном посёлке под названием Прибытково. Тётка и двоюродная сестра привели меня на вал, за которым по железной дороге шли от станции поезда. В этот раз скорый поезд мчался, минуя станцию, в город Львов. В поезде ехала мама (что она собиралась делать во Львове, так и останется для меня неизвестным, но это явно была не рабочая командировка), в нужный момент она вышла в тамбур и открыла дверь, чтобы помахать мне рукой, тогда двери легко можно было открыть на полном ходу поезда.  И эта встреча «издалека» состоялась, мама махала мне рукой, а я, двух с небольшим лет отроду, прыгала и махала рукой ей. Я даже помню, какое на ней было платье, типичное летнее платье моды шестидесятых годов, с короткими рукавами, пышной юбкой и широким вырезом, из плотного жёсткого шёлка, тёмно-оливкового цвета, с какими-то огурцами по всему полю. Вообще, насколько я знаю от той же мамы, я мамочку очень любила с самого детства, однажды кто-то подарил мне, маленькой, шоколадку, и вместо благодарности услышал мрачное «А дра мамы?! Я, как говорили родственники, была патологически мрачным ребёнком с раннего детства, так что мама даже опасалась за мою психику (думаю, что не зря).
               Прибытково, расположенное недалеко от Гатчины, было одним из популярных мест дачной жизни дворянской интеллигенции начала 20 века. Дом в Прибытково, построенный в 1917 году был куплен моим дедом-филологом в начале пятидесятых годов. Это был очень большой, на две половины дом, с одной стороны которого был яблоневый сад и огород, а с другой еловый лес (именно на нашей территории, дальше, за забором шла улица). Мы жили на теневой половине, выходившей окнами к ёлкам, поэтому в доме всегда было темновато. На веранду был отдельный вход, там стоял обеденный стол под оранжевым абажуром. Там же, сбоку на стене были карандашные отметки нашего с моей двоюродной сестрой роста. Так странно это видеть сейчас (тем более, что моя двоюродная сестра ушла из жизни сильно до срока, нарушив естественную очередь)… Мама приезжала меня навестить, привозила мне абрикосы и черешню. У меня перед глазами стоит картина, как она понимается на веранду…
                У мамы (совместно с братом и моей бабушкой, их матерью) с начала шестидесятых годов был уже автомобиль «Москвич». Машина в семье вообще была редкостью по тем временам, и мама перевозила в Прибытково меня вместе с моими родственниками по отцу: бабушкой, тёткой и двоюродной сестрой. В машине также ехали беспрерывно орущий Микки и беспрерывно гадящий Иванов (переносок для животных тогда не было). Тётка, помнится, мне рассказывала, как однажды мама, остановившись на дачной улице у Прибытковского дома, бессильно уронила голову на руль и отрубилась.
                Смутно помню, как мои родители скандалили, развелись они, когда мне было 3 года. Развелись по маминой инициативе, что тогда было не принято (инициировать развод, бросать жену мог только мужчина), и этот факт ещё долго раздражал моего родителя. Он был очень ярким и нестандартным человеком, но жить с ним было тяжело. Мама говорила, что у неё после развода было ощущение, что она сбросила с себя тяжеленную бетонную плиту. Интересно, что мама осталась в тёплых дружеских отношениях с семьёй сестры моего отца, а тот, в свою очередь, остался в тёплых дружеских отношениях с семьёй брата моей мамы. То есть, можно сказать, что брак между семьями оказался куда прочнее (на всю жизнь), чем брак между моими родителями, которые на тот момент были слишком эгоцентричны и слишком очарованы радостями жизни, чтобы строить настоящую семью. К слову сказать, я не чувствовала себя особенно обделённой тем, что росла в неполной семье, возможно, потому что была девочкой, а не мальчиком (мальчики острее переживают отсутствие отца), возможно, потому, что родственники со стороны отца продолжали играть очень и очень важную роль в моей жизни. А когда мне исполнилось 12 лет, на моём горизонте вновь появился отец и принял участие в моём воспитании.
                Мама съехала с квартиры на 9 линии и до того, как купила кооперативную квартиру, поселилась со мной в большой квартире сталинского дома на улице Савушкина, где жила её мать, моя бабушка, и её брат с семьёй. Мама жила в передней (так в Ленинграде называли прихожую). Этот факт говорит, скорее, не о том, в каких тяжёлых условиях пришлось тогда жить маме, сколько о достоинствах квартиры – передняя была двойная, метров 15 квадратных, помимо прочего, в ней стоял диван и стол с настольной лампой и в какой-то момент даже появился телевизор (который, впрочем, мама тогда не смотрела, начала смотреть только в старости, когда глаза стали уставать от чтения). Маму как-то даже показывали по телевидению, она выступала как преподаватель кафедры высшей математики и представляла своих коллег. Мы смотрели это по тому самому стоящему в передней телевизору. Помню даже, какой был на ней тогда костюм.
                Однажды мама отравилась нашатырным спиртом. Дело было так: мама по тем временам прихварывала, часто простужалась, и ей прописали принимать рыбий жир. Принимать надо было по столовой ложке, мама исправно принимала, пока однажды не перепутала бутылочки. Откуда на месте бутылочки с рыбьим жиром оказалась бутылочка с нашатырным спиртом, какой лукавый её туда поставил, покрыто тайной. Помню, как мама металась по квартире срывая с головы бигуди, потом, видимо, кинулась в квартиру к соседям (это была очень интеллигентная семья, они дружили с бабушкой). Соседи принесли молока, как противоядие, и вызвали скорую. Я смотрела круглыми от недоумения глазами, как в той самой передней маме над тазом промывали желудок. Параллельно с этим врачи изучали висевшую на стене большую стенгазету, сделанную маме друзьями к её тридцати трёхлетию. Там был сделан ловкий коллаж – на большой газетной фотографии, изображавшей Никиту Сергеевича Хрущёва под руку с Валентиной Терешковой, голова последней была заменена головой мамы. Врачи, кажется, не обнаружили подделки, во всяком случае уважение к моей матери после этого сильно возросло. Маму отвезли в больницу, а меня увели к себе соседи. В больнице, как потом рассказывала мама, она лежала с настоящими отравленками, вспоминала молоденькую женщину, выпившую уксусной эссенции после ссоры с соседкой на коммунальной кухне. Учитывая мамин статус разведённой женщины, в то, что мама просто перепутала бутылочки, не верил никто. В тот день, бедная моя бабушка, возвращаясь домой, проходила мимо сидящих на скамейке соседок и услышала: «А знаете, ваша Кира-то отравилась!»
                Мама начинала как астроном, но большой научной карьеры в этой области не сделала, хотя могла бы. Уж больно далёкими и холодными были звёзды по сравнению с тёплой и живой радостью земного бытия. Она переориентировалась на преподавание высшей математики. Лет пятьдесят, не меньше она преподавала математику в Ленинградском электротехническом институте (ЛЭТИ). Я помню её рассказ, как она устроилась туда. Кто-то сказал, что есть вакантное место доцента на кафедре высшей математики, и мама пошла на приём к заведующему кафедрой. Назвала свою фамилию, заведующий кафедрой спросил, какое отношение она имеет к известному учёному В. В. Каврайскому. Услышав, что мама его дочь, он сразу же отправил её в отдел кадров – лучшей рекомендации ему не требовалось. Через полчаса мама была оформлена (я вспоминаю об этом, когда каждый год заново оформляюсь совместителем в экономический университет, сложно даже описать, чего мне это стоит).
                Преподавательскую свою работу мама любила, не раз говорила мне, как она любит читать лекции по высшей математике. Вообще математика всегда была для неё больше чем работа: для неё было удовольствием на досуге решать сложные математические задачи и в раннем детстве, и в старости. Когда мама после 80 лет ушла с работы, новые задачки по высшей математике ей стала подбрасывать подруга, помню вот такие слова матери: «Опять, я, старая дура, не спала всю ночь, сложная задача попалась, я же не могла её бросить, всё равно бы не заснула!».
Студенты её любили как преподавателя, да и вообще она нравилась им во всех отношениях своей привлекательностью, доброжелательностью, лёгким нравом. Мама работала преподавателем несколько десятилетий и имела возможность проследить за переменами в образовании, в уровне подготовки приходивших на её лекции студентов.
                В последние годы её преподавания дела в этом смысле были не блестящими. Как-то, уже под занавес своей профессиональной карьеры, она сказала, что вместо чтения лекций студентам в аудитории, она с тем же успехом могла бы, выйдя на балкон, читать лекцию неопределённому кругу лиц или вообще в пустоту. Эффект был бы таким же. К слову сказать, я вспоминаю об этом сейчас, в период нашего дистанционного образования, когда читаю лекцию по мировой литературе, глядя в окошко компьютера, не видя ни одного лица, кроме своего.
                А ещё мама рассказывала один странный эпизод, мелкий, казалось бы, ничтожный, но почему-то тревоживший её всю жизнь. Однажды, когда она, будучи в расцвете своей преподавательской карьеры, читала вечерникам лекцию в огромной аудитории нашего первого корпуса в ЛЭТИ, дверь в аудиторию слегка приоткрылась, мама на несколько секунд оторвалась от написания формул и посмотрела: там стояла пожилая женщина, лицо её что-то смутно и мучительно ей напомнило. Женщина, не входя в помещение, постояла-посмотрела на маму с каким-то непонятным выражением на лице, и закрыла дверь. Лекция продолжилась.
                Мамина кафедральная жизнь, насколько я знаю, тоже сразу же сложилась хорошо и была весёлой, хотя семейным отношениям, как она сама говорила, это очевидно не пошло на пользу (впрочем, брак её с моим отцом и без того был обречён). Жизнь мамы тогда была радостной, как всегда, и я думаю, что даже в какой-то степени распространяла эту радость на окружающих. Муж моей тётки по отцу, явно находившийся под обаянием маминой личности, однажды нарисовал её экслибрис (он был неплохим художником-самоучкой). Экслибрис получился просто гениальный, трудно описать словами, но я попробую.
                На фоне чёрного звёздного неба со спиралевидными взвихривающимися галактиками изображён широкий, на высокой ножке бокал с шампанским (о том, что это шампанское, свидетельствуют пузырьки), в котором, положив ногу на ногу, расслабленно сидит красивая мама с откинутой в полусне головой. Из одежды – только туфли на шпильках. Из свесившейся руки выскальзывает книга с надписью «теория вероятностей» (любимейшая её наука), а ножка бокала вставлена в автомобильное колесо, да ещё и с крыльями (намёк на любовь к высоким скоростям). И общее впечатление лёгкости и праздничности и в то же время таинственности маминого бытия, соединявшего в себе любовь к радостям жизни и таким далёким от живой жизни наукам, как математика и астрономия.
                Начальство всегда к маме благоволило, особенно в лице своих мужских представителей, помнится, один из них, заведующий кафедрой высшей математики А. К. (это уже был не тот заведующий, что брал её на работу) явно был к ней неравнодушен и неоднократно делал попытки сближения. Был он человеком ярким, талантливым, мягко говоря, увлекающимся, дружившим с бутылкой, и при всём этом более чем ироничным. Помню не вязавшее лыко, лежавшее в материнской комнате на диване тело, заботливо укрытое пледом, помню весёлые похабные анекдоты, типа анекдота про размножение крокодилов, которые «откладывают яйца в песок, а потом с криками «… твою мать!» бегут к реке, а почему? А потому что песок горячий!» Рассказывал, и сам так искренне веселился и заливался, что рядом заливались и все. Все разговоры так или иначе содержали эротический или просто непристойный подтекст. Как-то маме понадобился электрический удлинитель, о чём она сказала вслух и в ответ получила: «Удлинитель-то у меня, конечно, есть, но чтоб я дал втыкать его в какую-то сеть – не надейтесь!» В случае с другим человеком эта любовь к непристойностям могла бы вызывать брезгливость и отторжение, но это был не тот случай. А. К. был человеком обаятельным, блестящим и умным, и любовь его к непристойностям шла не от внутренней грязи, а от избытка витальной силы, что понимала и чувствовала мама, отчего и была снисходительна к нему (впрочем, близко не подпуская). Кстати, вот ещё характерная деталь – он так умел поставить на экзамене двойку, что студент уходил осчастливленный.
                Самый весёлый эпизод случился, когда мама жила уже отдельно в однокомнатной квартире на первом этаже нашего дома. Однажды ночью, очевидно хорошо приняв на грудь и воспылав неожиданной страстью, А. К. прибыл к маме на бетономешалке (первый транспорт, который ему удалось поймать на улице в этот неурочный час) и стал ломиться в дверь с громкими признаниями в любви. Мама, хихикая, стояла за дверью и не открывала, уговаривая его одуматься. На шум открылась соседняя дверь, откуда появился молодой человек, по стечению обстоятельств бывший на тот момент маминым студентом и, разумеется, хорошо знавший в лицо заведующего кафедрой. А. К. стало неловко и он наконец ретировался. Домой он ехал на той же бетономешалке, которую предусмотрительно не отпустил, не исключая провала своего любовного предприятия (прагматизм вполне органично сочетался в нём с обаянием и лёгкостью).
                Молодой человек оказался порядочным и не разнёс по институту пикантные подробности частной жизни преподавателей кафедры высшей математики. В те времена, однако, маму в институте ославили по-другому – однажды коллега по кафедре сообщил ей, что в мужском сортире на стене крупными буквами написано «Каврайская взяток не берёт!» Но на эту тему всё же был эпизод. Однажды нам прислали по почте ящик с яблоками. Мама долго недоумевала, откуда, почему именно ей, однако яблоки мы съели. О том, что это была взятка, мама догадалась, когда под дверью нашей квартиры устроила засаду женщина, мать одного из уже отчисленных студентов, пытавшаяся таким образом изменить его судьбу. Помнится, в итоге после нескольких суток атаки со стороны просительницы мама пригрозила ей милицией.   
                Ещё в маминой институтской жизни был примечательный эпизод с приёмной комиссией, в которой она однажды летом принимала вступительные экзамены. Это было время негласных распоряжений, в соответствии с которыми представители определённых социальных категорий граждан имели ощутимо меньше шансов поступить в вуз, чем другие. Зная об этом чисто теоретически, мама не догадывалась, в каких формах это может реализовываться на практике. А было это омерзительно, и в эту мерзость пытались втянуть и маму:
        - Кира Владимировна, как же вы могли поставить Фельдману пятёрку?
        - Но он же знает на «отлично»!
        - Так ведь он еврей!
Другой случай:
- Кира Владимировна, надо немедленно бежать в экзаменационную аудиторию на третий этаж, там без вас не справиться!
- А что там происходит?
- Там сдаёт экзамен сын попа!
- А в чём проблема?
- Он слишком хорошо отвечает, не к чему придраться!
                Кончилось тем, что однажды мама, находившаяся в течение всей этой приёмной кампании в несвойственном для себя состоянии отвращения и ярости, радикально вскрыла этот гнойник: выпив дома пару-тройку рюмок коньяка, она позвонила председателю приёмной комиссии (он-то и был главным инициатором этого беспредела) и высказала ему, не стесняясь в выражениях, всё, что она думает о нём и о проводимой им приёмной кампании. И никакими дисциплинарными взысканиями это для мамы не обернулось, её ангел-хранитель уберёг её и в этой неприятной истории.
С некоторыми своими бывшими студентами мама долго дружила, один из них, эмигрировавший в США, иногда звонил в её день рождения, и каждый раз они говорили не меньше чем по часу. В последние мамины годы, правда, этот разговор был горячим спором на тему «кровавого Путинского режима». Бывший студент утверждал, что в современной России царит кровавый террор, мама же, в памяти которой сохранились с детства эпизоды действительного террора, это отрицала и утверждала, что жизнь в России в этом смысле абсолютно нормальная. 
                В начале семидесятых годов объявились наши эмигрировавшие во Францию после революции родственники. Моя бабушка по материнской линии была четвёртым ребёнком в семье, у неё была сестра и два старших брата. Детство их прошло в Одессе, а в бурную революционную эпоху так получилось, что двое старших: брат и сестра – оказались во Франции, а младшие в Советском Союзе, бабушка, выйдя замуж, в итоге стала жить в Ленинграде, а брат Кирилл, бывший гражданским моряком, поскитавшись по свету, осел в Таллине. Старшая бабушкина сестра оказалась где-то на юге Франции, и бабушке так и не довелось с ней встретиться, а вот любимый её брат Юрий поселился в Париже, и где-то году в семидесятом дал о себе знать. Он, как оказалось, и раньше имел какую-то информацию о своей младшей сестре, живущей в Советском Союзе, но в силу известных обстоятельств не писал ей, опасаясь за её судьбу, за судьбу её мужа, занимавшего высокую должность, боялся испортить жизнь их детям. Но в семидесятых годах времена уже перестали быть такими опасными, и он навёл мосты. Я уже не помню, как это было конкретно, кажется, информация поступила не напрямую, а каким-то окольным путём, через бабушкиного двоюродного брата, тоже жившего в Ленинграде. Как бы там ни было, но встреча состоялась и родственные отношения продолжились. Сначала дядя Юра, так его звала мама, приехал в Ленинград с семьёй. У него была русская жена тётя Вера и дочь Марина, которая родилась в Африке, где дядя Юра в рядах французского сопротивления тогда сражался с фашистами. Через некоторое время мама получила приглашение во Францию и, пройдя множество комиссий, где её проверяли на благонадёжность, преодолев ряд препятствий, поехала в Париж.
                Это была эпохальная поездка, значение её было, как минимум, городского масштаба. За границу тогда не ездили, заграница воспринималась как потусторонний мир, соблазнительный и страшный. Отправляясь туда, мама задалась целью посмотреть неприличный Париж, в Советском Союзе на тот момент ничего неприличного, кроме пьяных безобразий и партийных собраний, не было. Маме хотелось хотя бы одним глазком посмотреть на Парижский разврат, о котором так много, соблазняя своих граждан, говорили в Советском Союзе. Двоюродная сестра и другие, более дальние родственники (их тоже немало осело во Франции) поводили её тогда по «развратным» местам Парижа, типа Мулен Руж. Мама была впечатлена, но по тому, что она тогда рассказывала, я сейчас делаю вывод, что «разврат» тогдашнего Парижа сейчас бы вызывал своей рутинностью зевоту у детей младшего школьного возраста, привыкших уже к куда более острым зрелищам.
                Второй задачей для мамы было – прикупить шмоточек. Наряжаться она очень любила, но, увы, в те времена с элегантными или хотя бы просто пристойными шмотками было плохо, и даже те очень хорошие деньги, которые зарабатывала мама, почти ничего не решали. Так, иногда, вдруг кто-нибудь, привёзший что-нибудь интересное из-за границы, перепродавал его за большие деньги. Но уж если доставалось, то удовольствие было беспримерное. В этом смысле мама, что называется, оттянулась в Париже по полной программе, привезла и себе, и мне, и бабушке, и всех подружек одарила. Кто-то потом рассказывал байку, что мама якобы по приезде демонстрировала собравшимся друзьям-подружкам французские тряпки, взобравшись на стол и на нём приплясывая, причём на каком-то этапе показа друзьям мужского пола предложено было удалиться, поскольку далее следовал показ интимных предметов туалета. Следующей в Париж поехала бабушка, потом мама была в Париже ещё несколько раз и потому имела возможность носить красивые дублёнки и шубы, которые потом с не меньшим удовольствием донашивала и я.  И ещё деталь – в ту, свою первую поездку, помимо мало интересовавших меня тогда одежд, мама привезла мне фломастеры и жевательную резинку, ничего подобного никто из нас не видел, дворовые приятели специально приходили к нам в квартиру посмотреть на эти уникальные по тем временам вещи.
                С трёх лет я жила, как уже говорила, в неполной семье. Никоим образом это на мне не сказалось, вопреки всяким стереотипам. В моём раннем возрасте обо мне заботились бабушка и няня финского происхождения, замечательная Сусанна Павловна Хянникайнен, поселившаяся с нами в купленной мамой в рассрочку двухкомнатной кооперативной квартире. И воспитанием каким-то особым моим мама не занималась, озаботилась только переводом меня в английскую школу, а потом устройством меня, на тот момент всё ещё в жизнь мозгами не включившейся, в университет (справедливости ради надо отметить, что конкретный блат организовывала для меня моя тётка по отцу, просившая замолвить за меня словечко одного из дедовских учеников, кстати, я не стыжусь этого обстоятельства и считаю, что оправдала данный мне тогда аванс). В дела мои школьные мама никогда особенно не вникала, на собрания почти не ходила, я училась сама, тогда это было нормой.
                Она опекала меня самим своим присутствием и своим лёгким, беспроблемным отношением к жизни, создавая своеобразную «воздушную подушку» между мною и наступавшим уже тогда на меня мраком. Вот маленький эпизод из моего первого класса. Сентябрь, я заполняю дневник и делаю ошибку в написании какого-то предмета. До сих пор помню чувство безысходности и полного отчаяния от произошедшего. Легла, скорчившись, на кровать носом в стенку. А пришла мама, утешила меня и как-то легко поправила мою ошибку, просто зачеркнула и написала правильно, поселив во мне чувство неосознаваемого тогда удивления – а что, так можно было? Просто зачеркнуть и написать правильно? А ещё помню, как однажды мама испугалась, когда я не вернулась вовремя домой. В те времена меня, семилетнюю, совершенно спокойно отпускали к моей бабушке Алисе и к моим родственникам по отцу с Чёрной речки на девятую линию Васильевского острова. Это у меня называлось «поехать в Ленинград». Я сама шла до трамвая, садилась в него, высаживалась, где надо, и шла в ту самую старую квартиру. Но однажды бабушка (а ей было уже 77 лет) не услышала звонка, и я, постояв у двери, поехала обратно. Помню, я уже тогда понимала, что мама может волноваться, поэтому выскочила из трамвая по дороге, чтобы забежать к знакомым, жившим неподалёку и оттуда позвонить маме. Но их не было дома. Сейчас-то я понимаю, что чувствовала мама, когда ей позвонила бабушка Алиса, меня не дождавшаяся. В такой ситуации ноги сами тянут на улицу (у нас тоже была такая ситуация с дочерью-первоклассницей, поэтому я знаю). Мама понуро таскалась, именно таскалась по дорожкам неподалёку от нашего дома, боясь уходить далеко, чтобы меня не пропустить. Через некоторое время появилась я, а ещё через некоторая время бабушка Алиса в истерическом состоянии от того, что не открыла дверь любимой внучке.   
                Как уже было сказано, я была исключительно мрачным ребёнком, жизни не радовалась, вообще, жила в каком-то анабиозе, и мама всё время пыталась меня расшевелить, нарядить, всегда радовалась, когда я хорошо выглядела, даже тогда, когда мне было уже за 60 лет. В мои отрочество и юность она всерьёз опасалась, что я не выйду замуж, уж больно неуклюжим и угрюмым подростком я была (и этот жуткий подростковый «обломистый» период продолжался лет до двадцати пяти). Поэтому, когда я, будучи двадцати одного года отроду, сообщила, что выхожу замуж, мама страшно обрадовалась, причём ещё до того, как выяснила, кто жених. Объявила я это маме на вокзале, куда мы приехали с бабушкой и дядюшкой на нашем «москвиче» её встречать из очередной поездки в Париж. Бабушка ворчала, чтобы я не вываливала на маму сразу же эту новость и вообще бы подумала и посоветовалась, но я не послушалась и новость вывалила и, как оказалось, только порадовала мать. Проблема была только в том, что все деньги на тот момент были угроханы на Париж, а заначек не было. При весьма солидной зарплате доцента (плюс ещё за научную работу хорошо приплачивали) мама никогда не имела сберкнижки, накопительство, даже вполне оправданное, на непредвиденный случай, было органически чуждо её натуре. Вместо этого при необходимости деньги брались в долг, или продавалось какое-либо фамильное серебришко или золотишко. Имевшиеся у нас предметы антикварной мебели тогда стоили совсем недорого, ценились мало, и поэтому многое было просто вынесено на помойку (о чём впоследствии было произнесено много плохих слов).
                Надо сказать, что оба моих родителя отличались этой чертой и хорошо в своё время подразбазарили ценности своих семей, папаша, например, чтобы сводить в ресторан очередную пассию, легко продавал из отцовской богатейшей наследственной библиотеки какое-нибудь собрание сочинений (так исчез, в частности, Киплинг). Но тогда, когда я собралась замуж, как раз именно отец проявился несвойственным для себя образом. Он, ничего не зная о моих намерениях, тем не менее, справедливо полагая, что все девицы когда-нибудь выходят замуж, заранее отложил некоторую сумму мне на свадьбу. И оказалось, очень кстати, и вполне хватило, учитывая, что аппетиты наши свадебные были тогда весьма скромными. Моего мужа оба моих родителя приняли сразу и безоговорочно, в отличие от некоторых других родственников, до поры до времени бухтевших на эту тему. Причём если мама всё же немного познакомилась со своим будущим зятем до свадьбы, то отец, как он сам, признавался, до свадьбы мельком видел его один раз и ровно полчаса на самой свадьбе, до того момента, пока не ушёл в радостное алкогольное забытьё. Зять не обманул их ожиданий и был любим и уважаем своими тестем и тёщей до самой их кончины.
                Мама помогала растить внуков, которых мы в своих молодых развлечениях, конечно, норовили ей подсунуть. Для внуков всегда устраивался праздник, вот, например, как праздновалось у нас Рождество. Да простит маме Господь эту вольность, но наряжалась она на Рождество либо чёртом, либо бабой Ягой. В этом деле всегда большую роль играла творческая фантазия мамы: маска чёрта была сделана из чёрного чулка, красным лаком для ногтей была намалёвана пасть, на голову надевался парик с рожками. Сам костюм состоял из обтягивающего чёрного трико и водолазки, что отлично смотрелось на маминой изящной фигуре. Ну, и разумеется, был хвост, с которым чёрт кокетливо играл. Обычно мы собирались с друзьями, с их и нашими детьми в нашей квартире, сидели за столом, дети играли, и тут вдруг странным образом появлялся  чёрт с чемоданом подарков (напомню, мама жила в нашем доме в квартире на первом этаже). В процессе раздачи подарков чёрт пританцовывал, присаживался на колени к нашим гостям, веселя и смущая их, принимал рюмочку, а потом так же таинственно удалялся. Представление, естественно вызывало эмоции как у детей, так и у взрослых. Вариант с бабой Ягой тоже был неплох, помню, важной деталью костюма была высушенная куриная лапа, которая скрючивалась, если правильно дёрнуть её за сухожилие.
                Летом мама устраивала с нашими и соседскими детьми детьми походы в лес, на дальнее озеро, мы не то чтобы ленились это делать, но в нашем поколении брать детей на свои развлечения, в свои походы было как-то не принято, с детьми сидели бабушки, пока взрослые развлекались. Мы готовы были перенять эту эстафету со своими внуками, но в нынешней жизни уже другие порядки: наши дети сами ездят со своими детьми в поездки и походы.
                Мама помогала финансово нашей семье до моих сорока пяти лет, девяностые и нулевые годы в этом плане были тяжёлыми, мы, чтобы нормально жить и содержать своих детей, хватались за любую работу. Мама два года подряд ездила в командировку в Югорск от института. В Югорске, городке в Ханты-Мансийском автономном округе, хорошо приподнявшемся по тем временам на газовых месторождениях Западной Сибири, имелся филиал электротехнического института ЛЭТИ, куда посылали наших преподавателей. Уровень знаний студентов там тогда был ужасающим, но платили очень неплохо. По приезде домой, мама хорошо поддержала деньгами нашу семью и щедро раздала деньги подружкам. Мама вообще была очень-очень добрым человеком, и чем старше, тем добрее она становилась. И это была не слюняво-сентиментальная доброта на словах, а реальная, деятельная. Помочь, поддержать, купить продуктов, позвать в гости унылую соседку, просто лишний раз поговорить с ней по телефону. А общаться хотели все знакомые, и это, конечно, для мамы было утомительно, особенно в последние годы. А ещё она какое-то время в числе добровольцев из нашего дома регулярно ходила по подвалам окрестных домов и кормила бездомных кошек. И никогда ей в голову не приходила всякая чушь, что это якобы ниже её достоинства, или что она превращается в пропахшую кошачьей мочой старуху-кошатницу. Она продолжала оставаться при этом интересной со всех точек зрения женщиной. Я видела подаренную её коллегами-преподавателями книжку с дарственной надписью: «Самой очаровательной из когда-либо встреченных женщин». Это было тогда, когда она отмечала в Югорске свой шестьдесят девятый день рождения.
                Одной из самых больших радостей нашей семьи была и остаётся по сей день наша дача на Карельском перешейке. Бабушка в своё время купила старую баню, оставшуюся от большого финского подворья в деревне на берегу большого озера. К бане пристроили веранду и второй этаж, получился домик, от которого по мере увеличения семьи впоследствии стали отпочковываться другие жилые строения. В комнатке на втором этаже поселилась мама, оттуда открывался замечательный вид на наш сад. Мама, конечно же любила путешествия, и поездила хорошо, сначала одна, потом с моим сопровождением, но никакие, даже самые интересные путешествия не могли заменить ей любимую дачу. В детстве меня отвозили на эту дачу в деревню Стрельцово обычно на вторую половину лета, после Прибыткова. Моим любимым местом пребывания на даче был плетень, отделявший наш участок от шоссе. Я сидела там и ждала маму, которая подъезжала по шоссе на нашем «Москвиче» окраски «белая ночь». Осталась моя совершенно замечательная детская фотография на эту тему.
                С дачей связано такое воспоминание. Однажды на наш участок в тревоге прибежал дедушка моей дачной подружки Таньки – Танька распорола ногу ржавым гвоздём. Мама, бабушка и Танька с дедом немедленно выехали на машине в Выборг в травмпункт. Пока мама и Танькин дед потащили пострадавшую к врачу, бабушка вылезла из машины и в согбенной раскоряченной позе стала пристрастно изучать колёса нашего автомобиля (покрышки поистёрлись). Надо сказать, что, сев в машину прямо с огородных работ, одета она была весьма специфически – стоявшее у нас в саду пугало выглядело намного элегантнее. Видимо, именно это и ввело в соблазн двух молоденьких милиционеров, которые, заподозрив в бабушке хулигана, покушающегося на угон автомобиля, ловко подхватили её под руки и оттащили в отделение милиции. Как в тот день разрешилось дело, я не знаю, но как-то разрешилось. Помню только, что бабушкой была написана гневная жалоба, в которой она полоскала этих неразумных щенков, осмелившихся применить силу к ней, вдове адмирала В. В. Каврайского. Через несколько дней после инцидента, на нашу дачу (где в тот момент на верёвке от забора до забора сушилось заплатанное бельецо вдовы адмирала), прибыл с извинениями крупный милицейский начальник по имени Альфред Кузьмич. Бабушка была великодушна – достала имевшуюся в запасе беленькую, и всё завершилось миром и дружбой.   
                Уже будучи на склоне лет, мама с утра, ещё до утреннего кофе, шла купаться на озеро и старалась делать это в любую погоду. Напевая, приводила в порядок свой цветник возле дома, занималась хозяйством, говорила по телефону с друзьями, которых всегда было много. Вот моё впечатление жаркого солнечного дачного утра: из окошка наверху звучит молодой и звонкий голос мамы (таким он сохранился у неё до последнего дня), говорящей по телефону с мужем своей покойной университетской подруги: «Алло, Никленчик?» (интересное имя Никлен). Из окна её комнаты, высунувшись по пояс, смотрит на мир чернявая собачонка Глаша. И общее ощущение праздника. По вечерам она читала у себя наверху, решала задачки или смотрела телевизор. Читала мама всегда только серьёзную литературу и получала от этого великое удовольствие. А в августе обычно приезжала на несколько дней из Белоострова её весёлая, лёгкая на подъём подруга, устраивались общие посиделки в нашей беседке (увы, и эта подруга уже умерла, последние годы она провела почти в полном маразме).
                Главным летним удовольствием были походы в лес. Как только проходил первый дождик и появлялась ещё призрачная надежда, что пошли грибы, мама, одна или с подругой, убегала в лес. У неё были свои любимые места, особенно хорошо помню одно из них – лисичковое. Когда мама уставала бродить по лесу, то садилась куда-нибудь на мох под дерево и доставала сигаретку с ментолом – курить она начала в разгар антитабачной кампании в ответ на её идиотизм. Сидела, курила и получала наслаждение от жизни как таковой – я до сих пор завидую этой её уникальной способности.
                Мама всегда очень любила ездить на машине, машины вообще в нашей семье это женская прерогатива: бабушка возила деда, мама возила меня и всех родственников, я вожу свою семью. В последние годы я возила маму. Мы ездили, например, с мамой и моей младшей двоюродной сестрой в Тверскую область в деревню Гурьево, которая праздновала тогда своё четырёхсот восьмидесятилетие. Всё дело в том, что в этой деревне сохранились развалины православного храма, который строил мамин прадед. В деревне Гурьево нашлись активисты-бизнесмены, которые решили его восстанавливать, они на нас и вышли. Мы ехали туда по новой шикарной трассе из Петербурга в Москву и слушали арии из оперетт, вальсы Штрауса и другую классическую музыку, которую мама так любила.
                Ну, вот и подходит к концу мой рассказ о матери. До самых последних дней жизни она умела радоваться тому немногому, что у неё оставалось – общению с ещё не ушедшими из жизни друзьями и подругами, с нами, с внуками и правнуками, нашим летним посиделкам в беседке, булочкам со сливками, черешне, холодному борщу в жаркий день, походу на пляж, купанию в озере. Она всегда оставалась элегантной женщиной, заботящейся о своей внешности, о своих туалетах. Надо сказать, что мы многое успели за её последний год – 27 февраля хорошо отметили её совместный с правнуком столетний юбилей (ей 90, ему 10), навестили её подруг, поездили на машине. И ни у кого никогда не поворачивался язык назвать её старухой или даже просто пожилой женщиной.
                Мама переступила черту и ушла в иные пространства чуть раньше, чем это, по моему мнению, должно было бы произойти (это мнение сложилось путём наблюдения за старшими родственниками: бабушкой и её старшими братьями). Думаю, тут сыграла роль одна неприятная история, отчасти мистического характера, о которой не место сейчас говорить. Думаю также, что в какой-то момент решающую роль сыграло её личное желание уйти, чтобы не пережить свою личность, хотя мне она никогда об этом не говорила.
………………………………………………………………………
                На меня влезает любимая мамина кошка по имени Хюрем-Султан, которая теперь живёт у нас. Тычется в меня мордочкой, лижет мой нос. Я всё выспрашиваю её, общается ли она с мамочкой. Кошка ласково урчит, но не рассказывает, хотя ведь наверняка общается. Да и я уже получила, малозаметные для не желающих ничего замечать людей, но мне совершенно очевидные сигналы о том, что моя мать продолжает жить. Отмечу только одно из них: моё ужасное падение лицом вниз в Алтайских горах, прямо при спуске по крутой тропе, после которого у моей подруги, стоявшей в тот момент рядом, от ужаса полчаса тряслись поджилки. Лёжа на каменистой земле, я была убеждена, что сломала себе всё, что только было можно. А потом встала, отряхнулась и пошла дальше как ни в чём не бывало. Разве можно сомневаться в том, кто помог мне остаться целой и невредимой? Вижу я свою мать и во сне, и у меня сложилось впечатление, что после некоторых мытарств (соборовать её, находившуюся в бессознательном состоянии, успели, но вот причаститься ей перед своим уходом, к сожалению, не вышло) она получила то, чего в общем-то и хотела, – она вернулась в свою счастливую жизнь и снова читает лекции в ЛЭТИ по высшей математике. Высшие силы разрешили показать это мне: краешком своего сонного сознания я увидела радостную маму, взбегающую вверх по лестнице нашего третьего корпуса ЛЭТИ. Она бежала на лекцию в том самом свитере, который я когда-то ей подарила.
                В общем, очень хочется надеяться, что её судьба сложилась счастливо и там, в том другом измерении, в которое она попала. А у меня, когда я прохожу по длинным коридорам наших корпусов, нет-нет да и мелькнёт шальная мысль: сейчас открою дверь большой лекционной аудитории – а там на кафедре стоит мама – стройная элегантная женщина и рассказывает что-то студентам, а потом пишет, стуча мелом, на доске какие-то формулы.
                И я посмотрю на неё немножко – вот бы её позвать, и дотронуться до неё, и поговорить… В своих фантазиях я до деталей уже тщательно продумала эту нашу встречу. Но нет, я удержусь, я помедлю чуть-чуть в нерешительности и всё-таки закрою дверь. Потому что не надо торопить время, даже если очень хочется. Наша встреча впереди.