Бродячая актриса с чемоданчиком

     Был такой довоенный советский фильм «Чапаев», он известен тем, что просматривавший его простодушный рабоче-крестьянский народ не смог смириться, что герой фильма Василий Иванович Чапаев в исполнении актёра Бориса Бабочкина, настигнутый пулей врага, в финале тонет, переплывая реку Урал. Народ, вопя и стуча ногами, шумно требовал, чтобы фильм отмотали назад и снова прокрутили, и уж тогда бы всем вместе можно было бы изменить ситуацию. Весьма примечательный эпизод, если вдуматься. Это ведь не только о простодушии и невежестве рабоче-крестьянского люда, а о неизбывной глубинной мечте человека повернуть время вспять и вернуть из небытия ушедших…
     Вот и я попробую в очередной раз реализовать эту мечту.
     Обращение здесь моё к фильму «Чапаев» неслучайно, и не только из-за произошедшего при его просмотре упомянутого выше казуса. Дело в том, что одну из ролей в этом фильме – отрицательную роль бездушного белогвардейского генерала – сыграл весьма известный на тот момент артист Илларион Николаевич Певцов. Женат он был на не менее известной трагической актрисе Елизавете Тимофеевне Жихаревой, и были у них дочери: Наталия и Татьяна. На просторах интернета мне удалось выловить только одну из них – Татьяну, другая так и канула в Лету, но вот именно ту, другую, Наталию Илларионовну Певцову мне вдруг необъяснимо захотелось вытащить из небытия (точнее, я понимаю корни этого необъяснимого, но пока у меня нет для этого слов).
     С Наталией Илларионовной мы дружили, несмотря на то, что она была старше меня на целую жизнь – на пятьдесят три года. Она часто приходила в гости к моей бабушке, потом, в середине семидесятых годов эмигрировала в Америку. Я приезжала к ней тогда, в 1989 году по приглашению, а в середине девяностых на пороге своего девяностолетия, она приехала, как говорила, попрощаться с Россией, и мы встретились в последний раз. Жизнь её была пестра и разнообразна, и по стечению обстоятельств, и по личному её бурному характеру и яркой внешности, и по драматическим перипетиям эпохи, в которую ей довелось жить. В старости она писала мемуары, благодаря артистической карьере родителей, она была знакома со многими известными персонами той довоенной эпохи, и поэтому мемуары её, определённо владевшей даром слова, могли бы быть интересны многим. Но судьба этих мемуаров мне неизвестна, скорее всего, они были вынесены на помойку (ни дочь её, ни внучка, жившие в Англии, насколько я знаю, всем этим не интересовались).
     Я не читала этих мемуаров, но кое-какие картины и сцены из жизни Наталии Илларионовны сохранились в моей памяти, благодаря её совершенно беспрецедентной разговорчивости. Её страсть к разговорам можно было бы назвать патологической болтливостью, если бы содержание этих монологов не было настолько ярким, образным и запоминающимся, что немедленно овладевало воображением слушателя.
     Статус Наталии Илларионовны по отношению ко мне можно определить так: она была одной из жён бабушкиного брата. Бабушкин младший брат Кирилл Патон был женолюбив и пользовался большим успехом у женщин, несмотря на абсолютную лысость (в детстве лечили от стригущего лишая и что-то там пережгли на голове). Да и детей у него, по причине того же лечения, быть не могло, но и это не мешало его многочисленным романам. Судя по тому, что рассказывала Наталия Илларионовна, в ту более чем свободную в смысле межполовых отношений эпоху всё равно не обходилось без любовных драм и трагедий. Она увела Кирилла прямо из супружеской спальни на глазах его предыдущий жены, а потом ситуация повторилась точь-в-точь, когда его увела сестра Татьяна (до конца жизни бывшая после этого проклятой и именовавшейся не иначе как «однофамилица, укравшая у меня архив моего отца»). Любовные драмы и трагедии, правда, чаще всего не были отягощены материально-финансовыми разборками, по причине полного отсутствия материально-финансовых ресурсов у того круга, в котором жила тогдашняя творческая интеллигенция. Но накала любовного драматизма это не снижало. Брак Наталии Илларионовны с бабушкиным братом распался (а был ли он вообще формально заключён, неизвестно), а дружба с бабушкой и со всей нашей семьёй осталась.
     На моём столе стоит фотография молодой Наталии Илларионовны. В юности она была исключительно хороша собой, отличалась какой-то мятежной страстной красотой. Говорили, что по матери она потомок Гёте и что в её внешности сохранилось что-то по этой линии. Самыми выразительными деталями её внешности в старости были горбатый нос, густые взлохмаченные брови и чуть пробивающиеся седые усы. Когда она уже жила в Нью-Йорке недалеко от Брайтон-бич в социальном доме для стариков-эмигрантов (что ни в чём не ограничивало её свободу), её стопроцентно принимали за еврейку и на каждый еврейский праздник передавали соответствующее угощение. Не будучи ни в коей мере антисемиткой, от угощения она тем не менее всегда отказывалась, справедливо полагая, что не имеет на него морального права.
     Юная красавица, Наташа пользовалась большим успехом у мужчин любого возраста, что, впрочем, нисколько не отразилось ни на её самомнении, ни на её поведении. Важным для неё в отношениях с мужчинами всегда была любовь и только любовь, и в первую очередь романтическая. Конечно были романы, замужества, ошибки, но никогда не было пошлости, грязи и корысти.
     Самое большое место в её памяти занимала любовь её юности. Ей было 18 лет, а ему лет 25 что ли, не помню. И как его зовут не помню. Но была романтическая любовь, однажды они гуляли ночью где-то по берегу моря (дело было в Одессе), лежали на гальке и смотрели на небо… Но даже ни разу и не поцеловались… Наутро мать задала ей трёпку и оскорбила плохим словом, запомнилось, потому что несправедливо (мать, кстати, не играла большой роли в воспоминаниях Наталии Илларионовны, главной и любимейшей в её жизни была некая тётя Маруся, о которой всегда говорилось с придыханием как о главном человеке её жизни). Потом он (её возлюбленный) познакомился с Наташином отцом, как-то сидели втроём за столиком в открытом кафе на Французском бульваре и беседовали о творчестве Рахманинова. Спорили о том, есть ли в музыке Рахманинова глубокое содержание или всё ограничивается внешней красивостью. Напротив Наташи за другим столиком сидел какой-то человек восточного типа, смотрел на неё и, видимо, так был ею впечатлён, что велел официанту передать для неё бутылку шампанского. Спутники Наташи пришли в бешенство и немедленно помчались «бить морду наглецу». Чем дело закончилось история умалчивает.
     А потом ему, предмету Наташиной любви, пришлось уехать не по своей воле, кажется, даже его за что-то арестовали. Юная глупая Наташина голова не придумала ничего лучшего, как поехать за ним куда-то наугад (точного адреса она не знала). Из имущества она взяла с собой только балетные туфли, поскольку занималась тогда балетом и бросать его не собиралась ни при каких обстоятельствах. В каком-то поезде её удалось задержать, благодаря бросившемуся на поиски дочери отцу.
     А в начале сороковых годов того мужчину повесили немцы где-то в Прибалтике. Так всё и закончилось. Но это только в реальном времени закончилось, а вообще ещё долго продолжалось в мечтах и мыслях Наталии Илларионовны. Она как-то сказала мне, когда я была у неё в Нью-Йорке, что любит стоять у окна своей квартиры на 25 этаже дома на Брайтон Бич, смотреть на океан и вспоминать то время, когда она была счастлива, а именно свои 18 лет, и ту свою любовь, и тот эпизод в кафе на Французском бульваре. А теперь, когда и её нет на свете, всё это продолжается уже в моей жизни, в туманных предсонных моих грёзах…
      Много любовных драм и страстей было в её бурной жизни, а дочку Анну она родила уже в 40 с лишним лет, после войны. Мужа своего однорукого Васю (совсем, по плечо руки не было) очень любила, но был он алкоголиком и убил себя пьянством, нашли его мёртвым в комнате, обставленным десятками пустых бутылок. Наталия Илларионовна сама поднимала дочь, ходила с завёрнутым в одеяло младенцем по морозу менять полученный по карточкам алкоголь на продукты, трудно очень было жить тогда.
      Официальной профессии у Наталии Илларионовны, родившейся в интеллигентной актёрской семье, не было, как-то не сложилось получить образование в те смутные времена, ни с балетом, ни с музыкой в итоге не вышло,  работала она актрисой на каких-то вторых ролях, что-то озвучивала, где-то мелькала на сценах, на экране, но в общем как актриса прошла незамеченной. Жившая сильными эмоциями и совсем неспособная к трезвой оценке, она искренне считала, что актёрская её судьба не сложилась исключительно по причине чужих интриг. Так или не так, но получилось, что оказалась она в полной нищете, в коммуналке со старой, выжившей из ума матерью и дочкой-подростком. Потом мать умерла, Наталия Илларионовна с дочерью жила на крохотную пенсию в городе Пушкине, очень нуждалась, возделывала перепавший ей клочок земли – выращивала овощи. Моя бабушка и другие знакомые ей помогали чем могли, отдавали вещи, старались впихнуть деньги, но всё равно, конечно, было тяжело.
      Потом пришла новая беда – тяжёлые отношения с подросшей дочерью. Понять суть их взаимных конфликтов было невозможно, вполне допускаю, что дело было не только и не столько в неблагодарности дочери, сколько в исключительной взрывной эмоциональности и бескомпромиссности Наталии Илларионовны. Помню один её разговор с бабушкой, когда она говорила, что дочери хорошо бы обратиться к психиатру, настолько обострилась ситуация взаимонепонимания.
      Дочь между тем получила образование, закончила английское отделение филфака в университете, работала переводчиком, потом вышла замуж и родила дочку. Вся любовная мощь страстной натуры Наталии Илларионовны была переброшена на внучку Настеньку. Вторым браком дочь вышла замуж за человека, ровесника своей матери, он-то, будучи диссидентом, и уговорил её на эмиграцию. Наталия Илларионовна поехала с ними, но так получилось, что дочь с мужем и внучкой осели в Великобритании, а она полетела дальше, в США, потому что только там могла жить самостоятельно на средства Толстовского фонда, а не оставаться в полной зависимости от дочери и её семьи. Но даже разделённые океаном, они чувствовали себя в одном мире, намертво отделённом от нашего советского мира. Я помню, как они уезжали в 1976 году. Мы поехали их провожать в аэропорт. Целый ряд семей уезжал тогда из Советского Союза в поисках другой, лучшей жизни. Помню, кто-то вёз пса-боксёра, перед посадкой его запихнули в тесную деревянную клетку, было даже страшно смотреть на это. Прощались со слезами и навсегда, никаких встреч в дальнейшем не предполагалось. Кто же мог подумать тогда, какие перемены ждут Россию в ближайшие десятилетия!
       Наталия Илларионовна (бродячая актриса с одним чемоданчиком, как она себя называла) за океаном вполне прижилась и даже в свои изрядные годы сносно выучила английский язык (смолоду-то она знала французский, как родной). На английском говорила смешно – переводила дословно русские идиомы, чем веселила американцев. Нашлось и общество, причём не только общество стариков и старух, проживавших в том же социальном доме. Наталия Илларионовна активно общалась, например, с матерью известного писателя Сергея Довлатова, а также и с его любовницей, (я познакомилась с ней тогда: плотная крашеная блондинка торгово-совдеповского пошиба). Были и другие довольно известные персоны из советской эмиграции, но были и американцы, знание языка позволило расширить круг общения. Даже роман случился, как со смехом она рассказывала мне, к счастью, внутреннее её эстетическое чутьё не позволило этому роману выйти за рамки платонического. Но в целом этот роман придал некоторых красок её жизни в эмиграции.
       Наталия Илларионовна говорила мне тогда, что очень благодарна своей новой родине, хотя и называла её трудной, имея в виду нелёгкий путь обустройства жизни более молодых эмигрантов, живших не на пособие, а вынужденных искать работу. Они её в большинстве своём находили, но, к сожалению, редко оставались на тех же ролях,  которые были у них в Союзе. Так, например, известный в Ленинграде хоровой дирижёр вынужден был работать массажистом, а для образованных интеллигентных женщин самой выгодной вакансией была вакансия маникюрши. Это была плата за благополучие и соблюдение прав человека, которых им так не хватало дома.
       Благодарность новой родине выражалась по-разному, благо государство предоставляло целый спектр возможностей сделать это. Наталия Илларионовна, например, отправила деньги на реставрацию и обновление  фундамента знаменитой статуи Свободы. Ей обещали, что в фундаменте будет заложен кирпич с её именем, мы даже ездили с ней туда поискать этот кирпич, но не нашли (что, впрочем, не означает, что его не было).
       В общем, она продолжала жить эмоциями настоящего и воспоминаниями прошлого, которые, как было уже сказано, запечатлевались в мемуарах. К ней прилетала иногда из-за океана любимая внучка Настенька, но была она уже чужой и чуждой и абсолютно равнодушной и к бабушкиным эмоциям, и к бабушкиным воспоминаниям – обычная история, усугублённая разве что тем, что внучка и бабушка жили в разных не только временных, но и пространственных мирах. Настенька уже полностью принадлежала миру Западному, а Наталия Илларионовна всё равно принадлежала России, полная, «намертво» отделённость её, как она считала, от Союза оказалась мнимой, там, в России, осталась её жизнь и её воспоминания, а американская жизнь так, морок, труха...
        Я не знаю, как и когда Наталия Илларионовна ушла из жизни, все связи давно оборвались. Так вот и пролетела эта яркая жизнь, и даже могилы на родине после себя не оставила, так и сгинули её мемуары, я вот ничтожные крохи сейчас собираю, и всё…
        Жаль, что я никогда не сумею найти нужные слова, чтобы объяснить, что эти «ничтожные крохи» воспоминаний о чьей-то закончившейся жизни, эта объединяющая всех нас во времени и пространстве паутинка – самое драгоценное в нас, потому что придаёт жизни смысл и даёт, пусть и призрачную, но всё-таки надежду на бессмертие.
        Я люблю гулять по кладбищам, и это не некромания и не некрофилия, в чём меня иногда подозревают глубокомысленные позитивисты. У меня нет болезненного интереса к смерти, да и не было никогда. На кладбище я чувствую некое умиротворение и даже оптимизм от понимания того, что не сразу затопчут твоё бренное и тленное тело, но какое-то время повспоминают, подумают о тебе и таким образом немного тебя воскресят, или, говоря по-научному, «актуализируют». Я гуляю иногда по Серафимовскому кладбищу и думаю о лежащих там людях, их много – жители Ленинграда-Петербурга, блокадники, молодые и старые, целые ряды военных моряков, погибших при исполнении воинского долга, аллеи деятелей науки, культуры и искусства, памятники, имена, высеченные на камне портреты, даты, эпитафии.
        Однажды путь мой пролегал через это кладбище в сторону метро «Старая деревня», мысль моя, как обычно, увлекала меня в области далёкие от насущного бытия, как вдруг глаз наткнулся на старую заброшенную могилу, и что-то заставило меня к ней подойти – «Актриса Елизавета Тимофеевна Жихарева» было на табличке. Это была могила матери Наталии Илларионовны Певцовой. Ничего у меня не оказалось ни в сумке, ни в карманах, кроме маленькой конфетки, её и положила на памятник. 
               P.S. Прошло уже довольно много лет – теперь на этой могиле очень приличная каменная плита.