Много ли людей знает иврит? подслушанный в кафе

Два еврея, старый Абрам Моисеевич и молодой Марк, сидели в питерской кофейне «У затопленного филолога» на Рубинштейна. За окном медленно падал жёлтый кленовый лист, прилипая к мокрой брусчатке, а с Невы дул пронизывающий влажный ветер, от которого на улице не спасало даже плотное пальто.
  Абрам Моисеевич, человек с лицом, хранящим отпечаток всех ленинградских зим и перестроечной сумятицы, с наслаждением отламывал кусочек слоёного пирожка с брусникой. Марк, его внучатый племянник, перебравшийся в Питер из солнечного Сочи и работавший удалённо на московский IT-хаб, ёжась, листал ленту в телефоне.
  Абрам вздохнул, отложил пирожок и, глядя на промокшего до нитки курьера, сгорбившегося над самокатом, изрёк:
— Шма, Исраэль…
Марк встрепенулся, оторвавшись от экрана.
— Что, дядя Абрам? Вы кого-то зовёте?
— Я не зову, я констатирую факт, — буркнул старик, поправляя шарф. — Смотрю я на эту питерскую осень и думаю: много ли людей здесь, среди этой слякоти и туманов, знают иврит?
Марк фыркнул:
— Дядя, в Питере? Да тут каждый второй интеллигент! Вон, в Эрмитаж стоят, про Бродского лекции читают… Какое-то слово на иврите — да запросто!
— Это они «мазаль тов» и «шабат шалом» выучили, как таблицу умножения, — философски заметил Абрам, стуча пальцем по стеклу, за которым нависали тяжёлые, как чугун, питерские облака. — Вот ты, к примеру, скажи мне, что такое «буба»?
Марк снисходительно улыбнулся. Детский сад.
— Ну, кукла. Или красивая девушка. «Эйзе буба!» — какая куколка!
— Верно, — кивнул Абрам. — А «маим»?
— Вода. Ещё проще. Как наша Нева, только холоднее.
— «Мецулек»?
— Это… э-э-э… Запутанный? Как ваши питерские дворы-колодцы? — Марк начал слегка нервничать.
— «Мецулек» — это тот, кто провалил все экзамены. Двоечник! — торжественно провозгласил Абрам. — А «буба маим мецулек»?
Мозг Марка, скрипя шестерёнками, попытался сложить «куклу», «воду» и «двоечника». Шестерёнки задымились, заклинили и окончательно заржавели от питерской влаги.
— Не знаешь? — глаза Абрама блеснули в полумраке кофейни. — А это, между прочим, уровень нашего семейного детского сада «Тумбалалайка». «Буба маим мецулек» — это водолаз! Потому что кукла, которая ныряет в воду! Понимаешь? Образность! Поэзия! Это тебе не «красиво утонуть в грозу» по-петербургски!
Марк был сражён. Он, айтишник, думавший, что главное — знать английский, не смог разгадать загадку для пятилеток. Неожиданно он непроизвольно коснулся кармана куртки, где лежала корпоративная карта с просроченным лимитом на облачный сервер.
— Я как раз вчера получил письмо от московского техдиректора… — пробормотал он, глядя в чашку.
— Но это же просто идиома… — слабо попытался он защититься.
— Всё просто, пока не начнёшь разбираться! — Абрам стукнул ладонью по столику, отчего его кофе по-венски вздрогнул и пена осела. — Вот иди ты в местный банк на Невском. Тебе говорят: «Подпишите, пожалуйста, „тхум хригат хешбон“». А ты думаешь, что это «предел восторга» от архитектуры. А на самом деле это «лимит кредитной линии»! И твой восторг быстро заканчивается, поверь!
Абрам Моисеевич сделал театральную паузу, смакуя момент.
— Или приходишь в поликлинику на Фонтанке. Врач, весь такой интеллигентный, смотрит на твой рентген и говорит: «Ата цодек, еш по швира катанура». Ты радуешься: «Ура, есть какая-то маленькая победа над питерским гриппом!» А он имеет в виду, что у тебя маленький перелом! Где тут победа? Это поражение!
Марк уже не листал телефон. Он смотрел на дядю, заворожённый ритмом его речи, в такт которому за окном капал осенний дождь.
— Так… а много ли людей, по-вашему, настояще знают иврит? — почтительно спросил он.
Абрам помешал ложечкой в остывшем кофе. Металл тихо звякнул о фарфор, и в этом звуке, казалось, отозвалась далёкая сирена трамвая на Звенигородской. Он откинулся на спинку стула, и его лицо осветилось неверным светом от неоновой вывески через улицу.
— Примерно столько, — он сделал многозначительную паузу, глядя на струи дождя по стеклу, — сколько нужно, чтобы поддерживать видимость цивилизации в этом северном Вавилоне. Один понимает, что «лехитпалель» — это молиться, а другой уверен, что это «позвонить по скайпу». И оба в чём-то правы. Главное — не говорить бухгалтеру из гатчинского офиса «тирце эт ха-хэшбон». Глагол «лирцот» в нашем произношении сливается с «лирахем» — «пожалей». Получается: «Пожалей меня со счётом». А бухгалтеры людей не жалеют. У них для этого есть калькулятор и вечное небо Петербурга в окне.
Марк задумался. Он смотрел на мокрые вывески, на людей, кутающихся в плащи, на этот хмурый город, в котором загадочные «бубы» и грозные «тхумим» казались ещё таинственнее.
— Значит, мы все тут живём в одном большом лингвистическом недоразумении, усугублённом недостатком солнечного света? — спросил он.
Абрам Моисеевич допил свой кофе и поставил чашку с лёгким стуком.
— Не недоразумении, мой мальчик. А в одном большом, очень смешном и немного грустном питерском анекдоте. И знаешь, кто его рассказывает лучше всех?
— Кто?
— Тот, кто знает, что «лехакот» у нас значит и ждать, и надеяться.   …потому что в этом городе, как и в нашем языке, ждать и надеяться – это один и тот же глагол. Просто спрягается по-разному. Мы вечно ждём у моря погоды, точнее, у Невы — солнца. И в основном — надеемся, что собеседник поймёт нас правильно и автобус приедет вовремя.
  Он подозвал официантку: «Девочка, „шахак маце“, бевакаша». Марк уже приготовился увидеть растерянный взгляд или услышать вежливое «Простите?», но девушка лишь кивнула и скрылась за стойкой. Через минуту на стол аккуратно лёг счёт. Никаких пояснений. Ни слова о смысле фразы.
 Марк был полон благоговейного ужаса. Пока они молча надевали сырые пальто у двери, официантка, протирая тряпкой соседний столик, крикнула им вслед:
— До скорого, Абрам Моисеевич!
Старик кивнул, не оборачиваясь.
 Официантка знала, что означают эти слова, не потому что зубрила словари, а просто потому, что Абрам Моисеевич был здесь завсегдатаем. За годы его визитов случайная фраза превратилась в местный ритуал, в некий пароль для «своих».
Однако Марк, даже не заметив шутки, уходил под аккомпанемент осеннего дождя, полный неизгладимого впечатления и тихой решимости выучить, таки, язык.