Иннокентий Анненский

Среди миров, в мерцании светил
Одной Звезды я повторяю имя…
Не потому, чтоб я Её любил,
А потому, что я томлюсь с другими.
 
И если мне сомненье тяжело,
Я у Неё одной ищу ответа,
Не потому, что от Неё светло,
А потому, что с Ней не надо света.

Ц<арское> С<ело>
3 апреля 1909

Для меня есть несколько важных причин, почему нужно написать об Анненском. Я не то, что его недооценивал, я его, к стыду своему, просто не замечал. Такой спрятанный поэт, который как бы есть, а вроде бы его и нет. Некоторое время назад я заинтересовался символистами, причем как русскими, так и французскими. Оказалось, что очень много есть прекрасных переводов французов: Бодлера, Верлен, Рембо, сделанных Анненским. Ну, представьте себе, вы находите поэта очень высокого уровня, который практически лучше всех. Я заинтересовался, и через некоторое время понял, что как человек, Анненский мне очень интересен и близок. В личном плане, Анненский был женат на одной женщине, которая была намного его старше, тем не менее он реально её любил. Однако, здесь не всё так просто, и к этому я ещё вернусь, к тому же, его неожиданная смерть просто прекратила его жизнь, вовсе не расставив никаких точек над i. Иннокентий Анненский скоропостижно скончался 30 ноября (13 декабря) 1909 года от остановки сердца в возрасте 54 лет. После изматывающего дня лекций и заседаний уставший Анненский поднимался по ступеням Царскосельского вокзала: он скончался от инфаркта прямо на улице. Ирония судьбы — в тот же день он наконец-то получил официальную отставку с государственной службы.
Похороны состоялись 4 декабря в Царском Селе (ныне город Пушкин) при участии друзей, учеников и литературных последователей.
Так что, начнем всё по порядку.

С начала 1890-х годов Иннокентий Анненский занялся изучением греческих трагиков; выполнил в течение ряда лет огромную работу по переводу на русский язык и комментированию всего театра Еврипида. Одновременно он написал несколько оригинальных трагедий на еврипидовские сюжеты и «вакхическую драму» «Фамира-кифаред» (шла в сезон 1916—1917 гг. на сцене Камерного театра). Анненский переводил французских поэтов-символистов (Бодлер, Верлен, Рембо, Малларме, Стефан, Корбьер, А. де Ренье, Ф. Жамм и др., обо всём этом - ниже). Первую книгу стихов «Тихие песни» Анненский выпустил в 1904 году под псевдонимом «Ник. Т-о», имитировавшим сокращённые имя и фамилию, но складывавшимся в слово «Никто» (таким именем представлялся Полифему Одиссей).
Теперь, о личной жизни. Иннокентий Анненский еще студентом страстно влюбился в Надежду (Дину) Хмара-Борщевскую, от первого брака у неё родились двое сыновей — Платон и Эммануил. Она была старше Анненского на 14 лет. Он как раз был репетитором ее детей. Позже они поженились, и в браке родился единственный сын Валентин. Современные биографы предполагают, что Анненский также испытывал глубокое чувство к Ольге Хмара-Борщевской — жене своего старшего пасынка. Эта платоническая связь, по мнению исследователей, стала источником глубоких переживаний, которые он передавал в своих стихах, посвященных тайной возлюбленной, и она отвечала ему взаимностью. Но Анненский не мог поддаться чувствам и предать жену, поэтому между ним и Ольгой никогда не было физической близости. Автор страдал, выплескивая эти эмоции в стихах.
Ольга Петровна Хмара-Барщевская (урожденная Лесли, в первом браке Мельникова, 1867–1926?) —  жена Платона Петровича Хмара-Барщевского, старшего пасынка Анненского, один из наиболее близких ему людей, допущенных в святая святых его духовного мира, его конфидентка во многих сферах на протяжении более десятка лет, роль которой в судьбе Анненского трудно переоценить. Анненский посвятил ей отдельное издание одного из первых переводов из Еврипида, стихотворение «Стансы ночи». В архиве Анненского сохранились два посвященных ему стихотворения Ольги Хмара-Барщевской:

Ты и только ты!
Леленька — Кене

Не юный пыл, не светлые стремленья
Я в дар несу тебе, поэт,
Лишь горечь слез и тонкий яд сомненья —
Все, чем жила я столько лет!

Отвергнуть дар мой бедный, запоздалый
Едва ль, поэт, решишься ты,
Сказать «уйди» душе моей усталой,
Разбить последние мечты!

Не ты ль направил в высь мои желанья
К искусству, к правде красоты
И научил меня любить мои страданья?
То сделал ты... и только ты!

О. Хмара-Барщевская

16-ое Апреля 1907 г.
Царское Село

Кене

Ум Кени хочется с шампанским мне сравнить:
Он искрится, и мысли и сердца к себе влечет,
Экспромтом, речью острою умеет всех пленить,
Но разницу с вином я подчеркну: он через край не бьет.

О. Хмара

Характерно, что в целом весьма сдержанно оценивавший роль Хмара-Барщевских в жизни Анненского А. В. Орлов (см приложения, его тексты я использую постоянно) особо выделял из их круга его невестку:
«...фамилия Хмара-Баршевских "вписалась" в творческую биографию поэта через ставшую для него душевно близкой Ольгу Петровну Хмара-Барщевскую (урожденную Лесли) — жену старшего его пасынка Платона. Ей он посвятил "Стансы ночи" и перевод "Геракла" Еврипида, а ее старшему сыну, своему любимому внуку Вале Хмара-Барщевскому — стихотворения: "Вербная неделя" и "Завещание". Кроме того, основываясь на письмах О.П. Хмара-Барщевской к В.В. Розанову, Р.Д. Тименчик <...> указал, что с личным общением поэта с нею связаны его стихотворения: "Последние сирени" и "В марте".

«Стансы ночи»
(Кипарисовый ларец. Разметанные листы)

Меж теней погасли солнца пятна
На песке в загрезившем саду.
Все в тебе так сладко-непонятно,
Но твоё запомнил я: «Приду».

Чёрный дым, но ты воздушней дыма,
Ты нежней пушинок у листа,
Я не знаю, кем, но ты любима
Я не знаю, чья ты, но мечта.

За тобой в пустынные покои
Не сойдут алмазные огни,
Для тебя душистые левкои
Здесь ковром раскинулись одни.

Эту ночь я помню в давней грёзе,
Но не я томился и желал:
Сквозь фонарь, забытый на берёзе,
Талый воск и плакал и пылал.

и

«Последние сирени»
(Не вошедшее в сборники)

Заглох и замер сад. На сердце всё мутней
От живости обид и горечи ошибок...
А ты что сберегла от голубых огней,
И золотистых кос, и розовых улыбок?
Под своды душные за тенью входит тень,
И неизбежней всё толпа их нарастает...
Чу... ветер прошумел - и белая сирень
Над головой твоей, качаясь, облетает.
………………………….
Пусть завтра не сойду я с тинистого дна,
Дождя осеннего тоскливей и туманней,
Сегодня грудь моя желания полна,
Как туча, полная и грома и сверканий.
Но малодушием не заслоняй порыв,
И в этот странный час сольешься ты с поэтом;
Глубины жаркие словам его открыв,
Ты миру явишь их пророческим рассветом.

«В марте»

(Кипарисовый ларец. Трилистник Соблазна)

Позабудь соловья на душистых цветах,
Только утро любви не забудь!
Да ожившей земли в неоживших листах
Ярко-черную грудь!
Меж лохмотьев рубашки своей снеговой
Только раз и желала она, -
Только раз напоил ее март огневой,
Да пьянее вина!
Только раз оторвать от разбухшей земли
Не могли мы завистливых глаз,
Только раз мы холодные руки сплели
И, дрожа, поскорее из сада ушли...
Только раз... в этот раз...
О, ты можешь не помнить, что было потом!
Всё равно нам любви не вернуть.
Но не думай забыть под измокшим листом
Ярко-чёрную грудь.

«Прерывистые строки»
(Кипарисовый ларец. Разметанные листы)

Этого быть не может,
Это - подлог,
День так тянулся и дожит,
Иль, не дожив, изнемог?..
Этого быть не может...
С самых тех пор
В горле какой-то комок...
Вздор...
Этого быть не может...
Это - подлог...
Ну-с, проводил на поезд,
Вернулся, и solo, да!
Здесь был ее кольчатый пояс,
Брошка лежала - звезда,
Вечно открытая сумочка
Без замка,
И, так бесконечно мягка,
В прошивках красная думочка...
. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
Зал...
Я нежное что-то сказал
Стали прощаться,
Возле часов у стенки...
Губы не смели разжаться,
Склеены...
Оба мы были рассеянны,
Оба такие холодные,
Мы...
Пальцы ее в черной митенке
Тоже холодные...
"Ну, прощай до зимы,
Только не той, и не другой
И не еще - после другой...
Я ж, дорогой,
Ведь не свободная..."
- "Знаю, что ты - в застенке..."
После она
Плакала тихо у стенки
И стала бумажно-бледна...
Кончить бы злую игру...
Что ж бы еще?
Губы хотели любить горячо,
А на ветру
Лишь улыбались тоскливо...
Что-то в них было застыло,
Даже мертво...
Господи, я и не знал, до чего
Она некрасива...
Ну, слава Богу, пускают садиться...
Мокрым платком осушая лицо,
Мне отдала она это кольцо...
Слиплись еще раз холодные лица,
Как в забытьи,-
И
Поезд еще стоял -
Я убежал...
Но этого быть не может,
Это - подлог...
День или год и уж дожит,
Иль, не дожив, изнемог...
Этого быть не может...

Июнь 1909
Царское Село

В этом точно датированном стихотворении, отображено реальное событие: отъезд Ольги  Хмара-Барщевской из Царского Села в смоленскую деревню и проводы ее Анненским на поезд дальнего следования, делавший первую остановку на станции Царское Село. Тут ничто не скрыто: ни то, что "она" несчастлива в браке, ни то, что поэт и "она" связаны глубоко самой нежной взаимной платонической любовью. И надо сказать прямо, что лишь благодаря Иннокентию Анненскому семья мало кому известных, затерявшихся в лесной смоленской глуши потомков обрусевшей шляхты, присвоившая себе пышное двойное родовое имя Хмара-Барщевских, обрела всероссийскую известность в литературном мире». (Её стихи я уже приводил). Добрые отношения этих двух людей не привлекали чьего-либо внимания, и характер их отношений мог бы остаться и вовсе неизвестным, если бы Ольга Петровна сама не рассказала о них в написанных много времени спустя (20 февраля 1917 года) письмам В. В. Розанову, которые были обнаружено совсем недавно. Это трагический человеческий документ, скорбная исповедь.

    О роли Анненского как переводчика французских символистов, я хочу написать отдельно, просто – восхищаюсь! «Проклятых поэтов» переводили многие русские символисты, о которых я писал небольшие очерки: Валерий Брюсов («Валерий Брюсов», см. http://stihi.ru/2026/01/28/787)., Константин Бальмонт («Константин Бальмонт», см. http://stihi.ru/2025/07/27/685), Фёдор Сологуб («Федор Сологуб», см. http://stihi.ru/2025/09/22/538) и  «младшие символисты»: Александр Блок (см. «Александр Блок» http://stihi.ru/2024/11/10/7086), Андрей Белый (см. «Андрей Белый» http://stihi.ru/2026/02/27/7490) и Вячеслав Иванов (см. http://stihi.ru/2025/06/22/8351). Все они переводили французских символистов, в частности, Шарля Бодлера, Поля Верлена и Артура Рембо, и я по возможности буду указывать переводчика. Что же касается очерков о Бодлере (см. http://stihi.ru/2026/03/13/8611), о Верлене (см. https://stihi.ru/2026/04/22/7423) и о Рембо (см. https://stihi.ru/2026/05/20/8478), то здесь я приведу переводы Анненского Бодлера и Верлена.
     Несколько примеров переводов Анненского.

Шарль Бодлер
Совы
Перевод Иннокентий Анненский

Зеницей нацелясь багровой,
Рядами на черных березах,
Как идолы, старые совы
Застыли в мечтательных позах.

И с места не тронется птица,
Покуда, алея, могила
Не примет останков светила
И мрак над землей не сгустится.

А людям пример их — наука,
Что двигаться лишняя мука,
Что горшее зло — суета,

Что если гоняться за тенью
Кого и заставит мечта,
Безумца карает — Движенье.

Шарль Бодлер
Слепцы
Перевод Иннокентий Анненский

О, созерцай, душа: весь ужас жизни тут
Разыгран куклами, но в настоящей драме.
Они, как бледные лунатики, идут
И целят в пустоту померкшими шарами.

И странно: впадины, где искры жизни нет,
Всегда глядят наверх, и будто не проронит
Луча небесного внимательный лорнет,
Иль и раздумие слепцу чела не клонит?

А мне, когда их та ж сегодня, что вчера,
Молчанья вечного печальная сестра —
Немая ночь ведет по нашим стогнам шумным

С их похотливою и наглой суетой,—
Мне крикнуть хочется — безумному безумным:
«Что может дать, слепцы, вам этот свод пустой?»

Поль Верлен
(Всего я нашёл 14 стихотворений Верлена, переведенных Анненским)

Сон, с которым я сроднился
Сонет
Перевод Иннокентий Анненский

Мне душу странное измучило виденье,
Мне снится женщина, безвестна и мила,
Всегда одна и та ж и в вечном измененьи,
О, как она меня глубоко поняла…

Всё, всё открыто ей… Обманы, подозренья,
И тайна сердца ей, лишь ей, увы! светла.
Чтоб освежить слезой мне влажный жар чела,
Она горячие рождает испаренья.

Брюнетка? русая? Не знаю, а волос
Я ль не ласкал её? А имя? В нём слилось
Со звучным нежное, цветущее с отцветшим;

Взор, как у статуи, и нем, и углублён,
И без вибрации, спокоен, утомлён.
Такой бы голос шёл к теням, от нас ушедшим…

«Я устал и бороться, и жить, и страдать»
                Перевод: Иннокентий Анненский
Я устал и бороться, и жить, и страдать,
Как затравленный волк от тоски пропадать.
;Не изменят ли старые ноги,
;Донесут ли живым до берлоги?
Мне бы в яму теперь завалиться и спать.
А тут эти своры… Рога на лугу.
Истерзан и зол, я по кочкам бегу.
Далеко от людей схоронил я жилье,
Но у этих собак золотое чутье,
;У Завистливой, Злой да Богатой.
;И в темных стенах каземата
Длится месяцы, годы томленье мое.
На ужин-то ужас, беда на обед,
Постель-то на камне, а отдыха нет.
                1890-х годы, перевод Анненского 1990-х
«Томление»
                Перевод: Иннокентий Анненский

Я — бледный римлянин эпохи Апостата.
Покуда портик мой от гула бойни тих,
Я стилем золотым слагаю акростих,
Где умирает блеск пурпурного заката.

Не медью тяжкою, а скукой грудь объята,
И пусть кровавый стяг там веет на других,
Я не люблю трубы, мне дики стоны их,
И нестерпим венок, лишённый аромата.

Но яд или ланцет мне дней не прекратят,
Хоть кубки допиты, и паразит печальный
Не прочь бы был почтить нас речью погребальной!

Пускай в огонь стихи банальные летят:
Я всё же не один: со мною раб нахальный
И скука жёлтая с усмешкой инфернальной.
         1884, перевод Анненского 1904 года

Итак, Иннокентий Фёдорович Анненский (20 августа [1 сентября] 1855, Омск, Российская империя— 30 ноября [13 декабря] 1909, Санкт-Петербург, Российская империя) — русский поэт, драматург и переводчик. Директор мужской Царскосельской гимназии. Переводчик Еврипида и образцовый чиновник. Анненский тщательно скрывал, что был поэтом, автором тонких строк, полных тоски и тончайшего психологизма.
Когда Иннокентию было пять лет, семья переехала из Сибири в Санкт-Петербург — отец, Фёдор Николаевич Анненский, получил должность чиновника по особым поручениям в Министерстве внутренних дел. Мать, Наталия Петровна Анненская (урожд. Карамолина или Кармалина).
В 1875 году Анненский успешно поступил на историко-филологический факультет Санкт-Петербургского университета. Под руководством выдающегося ученого Измаила Срезневского он углубился в изучение сравнительного языкознания и истории русского языка. К моменту окончания университета в 1879 году Анненский владел 14 языками, включая древние: древнегреческий, латынь, санскрит и древнееврейский. Получив диплом с отличием и степень кандидата, он принял решение посвятить себя педагогической деятельности.
Он начал преподавать древние языки и русскую словесность в частной гимназии Бычкова и Павловском институте, позже читал теорию словесности на Высших женских (Бестужевских) курсах. В 1891 году Анненского назначили директором коллегии Павла Галагана в Киеве, а в 1893-м стал директором восьмой мужской гимназии в Петербурге. Вершиной его карьеры стало назначение в 1896 году на пост директора Императорской Николаевской гимназии в Царском Селе. Среди его учеников были Николай Гумилев и искусствовед Николай Пунин. Гимназисты его обожали, считая хоть и чудаком, но справедливым и глубоким наставником.
Однако начальство сочло его методы излишне либеральными и мягкими для эпохи нарастающих революционных настроений. В 1906 году его уволили с поста директора, из-за чего Анненский сильно переживал.
Парадокс Анненского заключался в том, что при жизни он был известен прежде всего как педагог и переводчик, в то время как собственное литературное творчество он тщательно скрывал. Главным трудом его жизни стал полный перевод с комментариями всех 17 сохранившихся трагедий Еврипида. Помимо этого, Анненский переводил Горация, Гете, Гейне, а также французских символистов: Бодлера, Верлена, Рембо, Маллармё. Его переводческая деятельность значительно повлияла на русский символизм
     Стихи он писал всю жизнь, но тщательно скрывал это. В 1904 году вышел его первый и единственный прижизненный сборник «Тихие песни», подписанный криптонимом «Ник. Т-о» (Никто). Его поэзия была слишком нова и непонятна. В ней сплелись экзистенциальная тоска, мистицизм, тончайший психологизм и уникальная образность. Он описывал не предметы, а свое мгновенное впечатление от них. Главными мотивами его лирики стали одиночество, меланхолия, хрупкость бытия, что отражалось в образах сумерек, заката, холода. Поэты-акмеисты, прежде всего Николай Гумилев и Анна Ахматова, называли его своим учителем, его стихотворным опытам следовали Борис Пастернак, Осип Мандельштам, Владимир Маяковский, Велимир Хлебников. Пастернак и Мандельштам восхищались его новаторской образностью, а Ахматова считала Анненского одним из самых трогательных поэтов эпохи.
Стихотворение Анненского «Среди миров», признанное одним из лучших в отечественной литературе, было положено на музыку Александром Вертинским. Также его стихотворение «Колокольчики» считается первым футуристическим русским стихотворением.
Лишь после смерти поэта, благодаря усилиям сына, Валентина Анненского, свет увидели главные сборники: «Кипарисовый ларец» (1910) и «Посмертные стихи» (1923). Эти публикации принесли Анненскому запоздалую славу и признание в кругах поэтов Серебряного века.

Стихи Анненского

«Довольно дел, довольно слов»

Довольно дел, довольно слов,
Побудем молча, без улыбок,
Снежит из низких облаков,
А горний свет уныл и зыбок.

В непостижимой им борьбе
Мятутся черные ракиты.
"До завтра,- говорю тебе,-
Сегодня мы с тобою квиты".

Хочу, не грезя, не моля,
Пускай безмерно виноватый,
Глядеть на белые поля
Через стекло с налипшей ватой.

А ты красуйся, ты - гори...
Ты уверяй, что ты простила,
Гори полоской той зари,
Вокруг которой все застыло.

«В небе ли меркнет звезда»

В небе ли меркнет звезда,
Пытка ль земная все длится;
Я не молюсь никогда,
Я не умею молиться.
Время погасит звезду,
Пытку ж и так одолеем…
Если я в церковь иду,
Там становлюсь с фарисеем.
С ним упадаю я нем,
С ним и воспряну, ликуя…
Только во мне-то зачем
Мытарь мятётся, тоскуя?..»

Колокольчики

Глухая дорога. Колокольчик в зимнюю ночь рассказывает путнику свадебную историю.

Динь-динь-динь,
Дини-дини…
Дидо Ладо, Дидо Ладо,
Лиду диду ладили,
Дида Лиде ладили,
Ладили, не сладили,
Диду надосадили.
День делали,
Да день не делали,
Дела не доделали,
Головы-то целы ли?
Ляду дида надо ли —
Диду баню задали.
Динь-динь-динь, дини-динь…
Колоколы-балаболы,
Колоколы-балаболы,
Накололи, намололи,
Дале боле, дале боле…
Накололи, намололи,
Колоколы-балаболы.
Лопотуньи налетали,
Болмоталы навязали,
Лопотали — хлопотали,
Лопотали, болмотали,
Лопоталы поломали.
Динь!
Ты бы, дид, не зеньками,
Ты бы, диду, деньгами…
Деньгами, деньгами…
Долго ли, не долго ли,
Лиде шубу завели…
Холили — не холили,
Волили — неволили,
Мало ль пили, боле лили,
Дида Ладу золотили.
Дяди ли, не дяди ли,
Ладили — наладили…
Ой, пила, пила, пила,
Диду пива не дала:
Диду Лиду надобе,
Ой, динь, динь, динь — дини, динь, дини, динь,
Деньги дида милые,
А усы-то сивые…
Динь!
День.
Дан вам день…
Долго ли вы там?
Мало было вам?
Вам?
Дам
По губам.
По головам
Дам.
Буби-буби-бубенцы-ли,
Мы ли ныли, вы ли ныли,
Бубенцы ли, бубенцы ли…
День, дома бы день,
День один…
Колоколы-балаболы,
Мало лили, боле пили,
Балаболы потупили…
Бубенцы-бубенчики,
Малые младенчики,
Болмоталы вынимали,
Лопоталы выдавали,
Лопотали, лопотали…
Динь…
Колоколы-балаболы…
Колоколы-балаболы…

30 марта 1906
Вологодский поезд

Стихи, посвященные Н. В. Хмара-Барщевской
23 сентября 1879 года состоялось венчание Иннокентия Анненского с Надеждой Хмара- Борщевской

I

Не в силах я заснуть... Мне душно...
Лежу усталый и больной...
О, если б вдруг толпой воздушной
Спустились грезы надо мной.

Ночь, ночь, пошли мне сновиденья,
Отдай мне небо и цветы,
Страны волшебной трепетанья,
Мои мечты... мои мечты.

Нет песен... Улетели грезы.
О, ночь мне их не возвратит.
Сна нет... Мне страшно... Душат слезы,
И бьется сердце и дрожит...



То было на Валлен-Коски.
Шел дождик из дымных туч,
И желтые мокрые доски
Сбегали с печальных круч.
Мы с ночи холодной зевали,
И слезы просились из глаз;
В утеху нам куклу бросали
В то утро в четвертый раз.
Разбухшая кукла ныряла
Послушно в седой водопад,
И долго кружилась сначала,
Все будто рвалася назад.
Но даром лизала пена
Суставы прижатых рук, –
Спасенье ее неизменно
Для новых и новых мук.
Гляди, уж поток бурливый
Желтеет, покорен и вял;
Чухонец-то был справедливый,
За дело полтину взял.
И вот уж кукла на камне,
И дальше идет река...
Комедия эта была мне
В то серое утро тяжка.

Бывает такое небо,
Такая игра лучей,
Что сердцу обида куклы
Обиды своей жалчей.
Как листья тогда мы чутки:
Нам камень седой, ожив,
Стал другом, а голос друга,
Как детская скрипка, фальшив.
И в сердце сознанье глубоко,
Что с ним родился только страх,
Что в мире оно одиноко,
Как старая кукла в волнах...

II

Мне снился сон прекрасный:
Мне снилось — надо мной —
Сияет небо ясной
Лазурной пеленой.
Мне снилось, что в сиянье
И рощи, и поля...
Мне снилось, что страданье
Далеко от меня...
Мне снилось - ты со мною.
И плакал я во сне,
И жаркою струею
Текла слеза по мне.
Мне снилось: ты ласкала
С улыбкою меня
И нежные шептала
Мне на ухо слова...
Во сне хотел я страстно,
Чтоб вечно надо мной
Склонялся образ ясный,
Звучал мне голос твой...
Проснулся... Где же грезы?...
Не слышу речь твою;
И страх, укоры, слезы
Теснятся в грудь мою...
Чернеет ночь немая
Сквозь мерзлое стекло,
И ветер, завывая,
Стучит ко мне в окно.
Исчез твои образ милый,
И ласки, и цветы,
И душная могила
Встает из темноты.

Приложения.

1. Иннокентий Анненский. Лекция Валерия Бондаренко
https://www.youtube.com/watch?v=hn38apkuGlg
2. Поэты России ХХ век. Иннокентий Анненский.
https://www.youtube.com/watch?v=dta_Zi_TFRg&t=156s
3. А. В. Орлов
Иннокентий Анненский. Неизвестные страницы
ранних лет жизни (с генеалогическими материалами
из истории семьи по новоявленным архивным
источникам), Ленингр<ад>. 1978–1979–1981
file:///C:/Users/PC/Desktop//.pdf

Фото: Иннокентий Анненский

24.5.2026