В горах

           В бухгалтерии сказали, что деньги выдадут в среду. На всю группу (а это 12 человек), выдадут полторы тысячи рублей, это очень большая сумма, больше даже, чем давали в прошлом году. У Геннадия Петровича была специальная офицерская сумка-планшет, в которой он возил деньги, в поездках он с ней не расставался – в поезде даже в вагонный туалет с ней ходил. А ночью под подушкой держал. Трясся за деньги ужасно, ему же за них расписываться, не дай бог, что – долго расплачиваться придётся с доцентской зарплаты в 270 рублей. Так, теперь в хозчасть договариваться о снаряжении – обещали в этот раз выдать хорошие тёплые спальные мешки, с мехом внутри, они, правда, тяжёлые, но что делать – в горах ночами может быть очень холодно. Оборудование – эхолот, теодолит и прочую мелочёвку – надо брать на кафедре, он в своё время настоял, чтобы закупили для экспедиций и студенческих практик. Провиант из выданных денег будем покупать на месте, во Фрунзе, непосредственно перед отправкой в горы. Закупка продовольствия это отдельное и сложное мероприятие, надо всё правильно рассчитать, чтобы не голодно было, но и лишнего не тащить, на себе же всё понесём, лошадей в этом году не дают. Главное – найти тушёнку, а вот удастся ли найти её во Фрунзе… Надо, наверное, всё же запастись ею в Ленинграде, хотя и тут надо доставать. Потом крупы, сахар, хлеб. Хорошо если сгущёнку удастся купить.

   Летом после третьего курса по учебному плану после спецкурса по гляцеологии, науки о ледниках, полагалась студенческая экспедиция в горы Тянь-Шаня, там гляцеология изучалась на практике – поднимались на ледники и ставили засечки на его, ледника, языке, потом через несколько дней смотрели, насколько леднику удалось этот язык спустить вниз. В такие экспедиции студенты всегда рвались, хотя удавалось поехать, конечно, не всем, в силу ограниченности финансовых ресурсов университета и собственных студенческих. Студентам (большая часть из них обычно были мальчишки) нравилось всё – суровые экспедиционные условия, тяжёлые переходы, потрясающие горные виды, само слово Тянь-Шань и осознание своей причастности к этому понятию вызывало восторженный трепет. Помимо этого студенты любили своего руководителя практики, им нравились его лекции, а в экспедиции им нравилось его слушать, особенно когда он вещал, полулежа возле костра с сигаретой без фильтра «Плиска» в зубах после тяжёлого экспедиционного дня, размякнув от горячей каши с тушёнкой и кружки чая. Речь его тогда была особенно увлекательна, университетский формат, которого приходилось придерживаться в аудитории, становился ненужным, и можно было говорить о загадках науки о Земле в общем контексте разговора о тайнах мироздания. Вполне органично в эти разговоры вплетались также темы об отношениях отцов и детей, а также о мистической тайне взаимоотношения полов. Студенты слушали жадно, стараясь не нарушать эту речь даже дыханием, и ощущение таинственности мироздания дополнялось ощущением своего полного телесного ничтожества на фоне чёрной звёздной Азиатской ночи в окружении гор Тянь-Шаня.

    Большая часть группы и в этом году была Геннадию Петровичу относительно знакома по лекциям. В составе этой группы тоже были в основном мальчики, точнее девять мальчиков и три девочки, причём одна новенькая, кажется, она только недавно перевелась из другого вуза. Перед отъездом, на последнем общем собрании группы, где раздавались последние инструкции, Геннадий Петрович почему-то подумал, что новенькая, её звали Алёна Зубакова, доставит ему какие-то неприятности, она очевидно выделялась на фоне двух других девочек своей внешней привлекательностью и странноватой полуулыбкой.

    Потом, уже в поезде на пути в Среднюю Азию, он понял, что, к сожалению, в своих опасениях не ошибся, Алёна, действительно, оказалась из породы «ламий», со всеми вытекающими отсюда последствиями. Ламиями Геннадий Петрович называл особ женского пола, обладавших мощной женской энергетикой и использовавших её для достижения своих разнообразных целей. Кстати, это не обязательно предполагало половую распущенность, Геннадию встречались ламии вполне целомудренного образа жизни, и тем не менее, окружавшая их эротическая атмосфера делала всех окружающих (и мужчин, и женщин) послушными исполнителями их воли. А уж если ламия не только потрясала своим оружием, но и использовала его по назначению, то обстановка накалялась и взрывалась совершенно непредсказуемо и грозила привести к полному хаосу.

      В общем, если уж называть вещи своими именами, это были ведьмы, хотя природа ведьм и различна, но ламия самая популярная из них. Такой классической ведьмой этой породы была, например, знаменитая Лиля Брик, сожравшая за всю свою долгую жизнь, наверное, целый полк самых разнообразных мужских особей и ни разу ни одной из них не подавившаяся. Отличительной её особенностью была способность драть (жрать) одновременно сразу нескольких особей. Говорят, что Михаил Пришвин как-то высказался по поводу этой персоны, отметив, что даже у Гоголя не встречал такой законченной ведьмы, как Лиля Брик. Такие вот мысли возникли.

    Отъезд был назначен на 14 июля. В горах Тянь-Шаня, а именно в Терскей Алатоо со всеми переездами предполагалось провести около месяца. Хребет Терскей-Алатоо после пика Победы и Хан-Тенгри — второй по величине центр оледенения Тянь-Шаня, считалось, что там там около 1100 ледников. Экспедиция в горы была серьёзным и длительным мероприятием, и Геннадий Петрович, несмотря на огромный опыт, в силу ли осознания своей ответственности, в силу ли природной тревожности всё это время обычно находился на каком-то лёгком взводе. В случае чего, правда, некоторую поддержку можно было получить от коллег-географов из Фрунзенского университета, кое-кто из них был ему знаком по научным конференциям. Геннадий Петрович всегда созванивался с ними накануне отбытия группы в Среднюю Азию. Но всё равно было очень тревожно.

     Как и ожидалось, первое, что сделала Алёна Зубакова, оказавшись в группе Геннадия, – это стала выбирать жертву. Началось это уже тогда, когда они ехали в плацкартном вагоне в город Фрунзе. Разумеется, в конечной перспективе жертва должна была быть коллективная – никто не должен был остаться равнодушным, но грамотная ведьма всегда понимает, что статус сексуальной заинтересованности жертв должен быть у всех разным и, главное, – подвижным. Соль и кураж ведьминской игры как раз и заключается в том, чтобы менять этот статус, не навлекая на себя подозрения в излишней сексуальной озабоченности, а проще говоря, ****стве.

     Алёна ко всему прочему обладала хорошим вкусом и тонкой интуицией, что не позволяло ей действовать грубо. Она совсем не стремилась откровенно демонстрировать соблазнительные части тела, сохраняла загадочность и понимала, что в нужный момент мелькнувшая перед глазами тонкая загорелая щиколотка в белоснежном кружевном носочке способна произвести гораздо больший эффект, чем другие части женского тела. Важным оружием была также ласковая приятность в общении – никакой высокомерной стервы быть не должно, это глупые придумки сексуально озабоченных подростков, собственно как и демонстрация соблазнительных частей тела.

            Геннадий Петрович хорошо понимал, чем чревато пребывание ламии в экспедиционной группе, состоящей преимущественно из молодых мужчин, поэтому, мягко говоря, не радовался. Зная своих студентов довольно поверхностно, по лекциям, он обычно как следует знакомился с ними именно на практике, в экспедиционной ситуации и быстро понимал, кто чего стоит в суровых мужских условиях. Сейчас он справедливо полагал, что ситуация, помимо своей бытовой суровости, грозит быть ещё и экстремально-эротически непредсказуемой.

     В группе были ещё две девочки: одна студентка Люда Шитова, другая была лаборантка кафедры Рита Мигунова, чья задача состояла в том, чтобы контролировать кафедральное имущество, хотя, ответственность за него, конечно лежала в первую очередь на Геннадии Петровиче. Люда была отличница, из таких, кто привык учиться, выполнять все требования преподавателей, но звёзд с неба не хватает. Она была ещё совсем-совсем девочка – симпатичное слегка прыщавое личико, очки, тихий чуть дрожащий голосок. Геннадий Петрович с почти полной уверенностью предполагал, что она поглощена научно-экспедиционными проблемами и намечающаяся драма взаимоотношения полов пройдёт для неё незамеченной. Тем более, что Алёна проявляла к ней очевидное дружеское расположение – вместе удалялись в туалет, о чём-то шушукались и хихикали. Лаборантка Рита была чуть постарше – на пару лет, и являла собой весьма проблемное существо. Она была в явном и постоянном внутреннем дискомфорте, бог знает, чем вызванном – то ли осознанием своей внешней грубоватой непривлекательности, то ли презрением ко всем окружающим, то ли своим тяжким мыслительным процессом. Геннадий догадывался, что презрение к окружающим сочетается у Риты со страстным желанием стать их, окружающих, органической составной частью. Что думала Рита по поводу поведения Алёны, замечала ли вообще его, было для Геннадия Петровича загадкой. Рита была и без того так мрачна, что быстро снискала прозвище Туча.

     Из мальчишек Геннадий Петрович в первую очередь выделил Алексея Петрова, это был высокий и плотный серьёзный парень, отличавшийся неподдельным интересом к изучению проблем оледенения земли и всему, что с этим связано. Алексей был из Тюмени, жил в студенческом общежитии, ему иногда, когда позволял учебный график, приходилось подрабатывать, стипендии на жизнь не хватало, а родители почти не имели возможности ему помогать. Геннадий Петрович вообще очень тепло относился к приезжим провинциалам и считал, что у них гораздо больше мотивации к тому, чтобы хорошо учиться, чем у ленинградцев и, тем более, москвичей. Плюс ко всему Алексей был ответственным и взрослым (не по возрасту, а психологически) и поэтому сразу же стал для Геннадия надёжной опорой. Ему можно было доверить тащить в рюкзаке эхолот – сложный и дорогой по тем временам прибор, с Алексеем можно было советоваться по хозяйственным вопросам. Во время переходов Геннадий ставил Алексея замыкающим, это было важно – следить, чтобы никто не отстал, и вообще контролировать физическое состояние группы.
 
      Ещё из мальчишек был примечательный кадр Роман Загорский. Примечателен он был своим отменным зубоскальством и болтливостью, а также тем, что таскал за собой привязанную к рюкзаку гитару и по вечерам тренькал на ней у костра, создавая походную атмосферу. Часто подсаживался к Геннадию Петровичу поговорить «за жизнь», чуял, видимо, опытного в житейских делах человека. Роман был очевидно женолюбив, глаз имел оценивающий и хитрый, которым он, конечно же, прицелился на Алёну. Но для Алёны это была слишком лёгкая добыча. И вообще в её задачи явно не входило заведение любовной интрижки, целью её была общая смута эротического происхождения, хотя вряд ли она отдавала себе в этом отчёт. Геннадий в какой-то момент поймал себя на мысли, что был бы счастлив, если бы Алёна просто завела интрижку с Романом и на этом бы всё и остановилось. Но нет, всё было гораздо серьёзнее и опаснее.

      Первым, кого она выбрала в качестве жертвы, был студент Гоша Шпанько, ничем особенным не выделявшийся парень, спокойный середнячок в учёбе, малоразговорчивый, но вполне расположенный ко всем. На факультете у него была дружба с Катей, студенткой-первокурсницей другого потока. Трудно в таких делах сказать что-то определённое, но скорее всего, это была просто дружба, хотя кто знает… Видимо, именно этот усложняющий задачу фактор и определил выбор Алёны. Именно для Гоши мелькала загорелая щиколотка в белоснежном кружевном носочке, когда Алёна залезала на верхнюю полку в вагоне (она сама захотела спать на верхней полке, и Геннадий Петрович подозревал, что как раз по той причине, что каждый вечер, а то и чаще, ей приходилось забираться наверх под заинтересованные взгляды мужчин, проходивших по коридору плацкартного вагона). Смотрела Алёна на Гошу мало, да и он почти не поднимал на неё глаз, однако с какого-то момента при виде Алёны лицо его начало покрываться красными пятнами. Этот факт заметила Люда, и поскольку она верёвочкой повсюду следовала за Алёной, то приняла это покраснение Гоши на свой счёт. Тем более, что Гоша, боясь прямо смотреть на Алёну, быстро переводил  глаза на более безопасный, как ему казалось, объект – на Люду. Не избалованной мужским вниманием Люде это понравилось, и она стала чаще обращаться к Гоше с какими-то просьбами своим неверным дрожащим голоском. Когда выгружались из вагона на вокзале во Фрунзе, именно Гошу просила она помочь ей стащить с третьей полки тяжёлый рюкзак. Геннадий, бывший этому свидетелем, сразу понял, что Люда обольщается. Гоша, конечно, помог Люде, но на лице его в тот момент было страстное нетерпение и желание помочь Алёне, которая тоже тянула свой рюкзак поблизости. Так что, конечно, бедная Люда обольщалась.

             Зато гораздо более искушённый в амурных делах Роман почуял всё правильно, хотя только почуял – никаких конкретных фактов у него на руках не было. Почуять-то почуял, но понять глубинные причины происходящего умишка не хватило, а хватило только понять, что «уводят бабу», которую он, привыкший побеждать с помощью гитары и зубоскальства, уже считал своей.

             Поэтому реакцией его стали иронично-уничижительные выпады против Гоши. Ещё во Фрунзе, когда, оставив вещи в предоставленном им Фрунзенским университетом общежитии, пошли покупать продукты, Роман начал цепляться к Гоше. Заметив, что Гоша в поезде часто ел сладкое, Роман по поводу и без повода глумливо хихикал, что «Гошеньке пряничков и печенья надо побольше брать с собой, иначе не сдюжит на переходах». Гоша вроде бы ничего не понимал и пока не реагировал на такого рода выпады, зато на них радостным хохотом реагировали остальные мальчишки. Когда ехали в горы на железном рафике, нанятом с помощью коллег из Фрунзенского университета, все сидели внутри этого раскалённого чемодана друг напротив друга. Роман специально сел напротив Гоши и всю дорогу строил ему умильно-оскорбительные рожи, опять-таки на радость всем остальным. Гоша ходил пятнами и опять отмалчивался, однако, когда вылезали из рафика, случайно, как казалось, задел Романа локтем, отчего тот сильно споткнулся и побагровел. Геннадию удалось вовремя вмешаться в назревающий конфликт, он быстро отвлёк Романа каким-то вопросом.
Всё это привлекло внимание Алёной, и она стала с ласковой улыбкой попеременно смотреть на обоих парней.

            Ласковость этой улыбки тем временем была замечена умным домашним мальчиком Андрюшей Ющинским. Геннадий Петрович знал Андрея уже до практики немного лучше, чем остальных, потому что из всей группы именно Андрюша подавал большие научные надежды, у него уже была под научным руководством Геннадия Петровича написана статья по одному узкому аспекту науки геоморфологии. В экспедиции Андрюша планировал набрать эмпирический материал для следующей статьи, посвящённой особому типу ледников Тянь-Шаня, и он уже в поезде неоднократно обсуждал с Геннадием Петровичем некоторые  специальные вопросы. Однако сбор эмпирического материала оказался под вопросом, когда Андрюша заметил ласковую улыбку Алёны и они обе, Алёна и её улыбка, произвели на него неизгладимое впечатление. В отличие о Гоши, который покрывался пятнами, и Романа, который вёл свою самцовую игру дамского обольстителя, Андрюша простодушно решил познакомиться поближе, что и попытался сделать.

            Они уже были высоко в горах. Рафик подвёз их со всем их оборудованием и продовольствием так высоко, как позволил рельеф местности, и уехал, обещав в лице своего шофёра, тоже Рафика, вернуться в назначенное время ровно через три недели (рации не было, и полагались просто на честное слово, на удачу и на ангела-хранителя). На фоне величественных, размытых туманной дымкой розово-голубых вершин, на ровной площадке, заканчивавшейся головокружительным обрывом, был организован нижний лагерь - они поставили палатки, сложили очаг из камней и кизяка (овечий помёт, его же и жгли в очаге). Переночевали, а наутро начали перетаскивать оборудование и прочие вещи наверх, где предполагалось разбить верхний лагерь, а потом уже оттуда совершать однодневные походы на ледники. Переброска в верхний лагерь производилась несколько дней и была самой тяжёлой частью экспедиции, ребята нагружали рюкзаки килограммов по пятьдесят и больше, девочки, конечно, несли меньше, но и им доставалось – идти-то приходилось всё время вверх. Шли, возглавляемые Геннадием Петровичем и подгоняемые сзади Алексеем. По особенно крутым склонам приходилось идти серпантином. Через каждый час привал, на котором лежали обессиленные, пить Геннадий  Петрович много не велел, пару глотков из фляжки и всё. Каждый день в нижнем лагере, а потом уже и в верхнем оставалось дежурить по два человека – сторожили имущество и варили кашу с тушёнкой. Поскольку одних девочек оставлять было нельзя, но и таскать девочек по горам с тяжёлыми рюкзаками на спинах хотелось пореже, в лагере всегда оставляли девочку с кем-либо из ребят. Вот тут-то, как оказалось, и была зарыта эротическая собака.
 
            Первой вызвалась остаться Алёна, к ней в пару Геннадий Петрович попросил остаться Андрея, чтобы только не Гоша и не Роман. О том, что у Андрея проклюнулся интерес к Алёне, Геннадий ещё не догадывался. Дежурным предстояло навести порядок в лагере и сварить кашу с тушёнкой. Дел было не так много, и для разговоров оставалось много времени. Когда к вечеру вернулась группа (в верхнем лагере оставили Тучу и одного из парней), участь Андрюши была решена – без Алёны он уже не мыслил своей дальнейшей молодой жизни и смотрел на неё преданными глазами. Идея сбора эмпирического материала для научной статьи покинула его окончательно. Гоша занервничал. Роман в ночи у костра особенно громко орал под гитару какой-то блатняк, так что даже пришлось призвать его к порядку. Оценив обстановку, Геннадий внутренне ужаснулся силе «эффекта Алёны». Алёна же, освещённая пламенем, продолжала загадочно улыбаться. Легли спать в этот день поздно, Геннадий Петрович устроился в палатке вдвоём с Алексеем, как оказалось, тот храпит, к тому же полночи ворочался.

            Ранним утром Геннадий Петрович проснулся от звуков ожесточённой возни и пыхтения за брезентовой стенкой палатки. Выглянув, он обнаружил двух сцепившихся парней, Егора Баландина и Сашу Ходачека. Всё происходило в опасной близости к обрыву. Вылетев из палатки, Геннадий гаркнул так, что из всех палаток высунулись заспанные ничего не понимающие морды. Первыми сориентировались, оценив опасность ситуации, Алексей и Роман, потом к дерущимся подскочили ещё двое. Впятером, вместе с Геннадием, с трудом разняли – растащили в разные стороны. Геннадий Петрович уединился в палатке с провинившимися студентами и долго объяснял, под какой удар они подставляют самих себя, своего руководителя и всю группу. Внятно ответить о причинах ссоры и последующей драки ответить не смог никто из них. Как будто кто-то что-то сказал обидное вчера у костра, в присутствии девочек. Вроде бы успокоилось, мальчишки остыли, даже начали улыбаться, вспоминая об инциденте, но Геннадий пришёл в себя только после третьей выкуренной Плиски.

            В следующие три дня всё имущество благополучно перетащили в верхний лагерь, который разбили на берегу холоднющего высокогорного озера Кёль-Укок. Обосновались было в симпатичном месте у самой воды, поставили палатки, разобрали вещи, развели костёр и даже начали варить кашу, как вдруг в мозгу у Геннадия Петровича поселилась одна мыслишка, сначала маленькая, она потом разрослась до громадных размеров и вызвала к жизни устрашающие картины. Всему причиной был каменно-песчаный склон внушительных размеров горы на противоположном берегу озера. Геннадию хорошо было известно, что такое сель (страшное и коварное в своей непредсказуемости природное явление), ещё не остыли воспоминания о прогремевшей на весь Советский Союз трагедии, когда сель, случившийся на озере вблизи Алма-Аты, унёс десятки жизней людей, отдыхавших на берегу.

           Геннадий вообще был из тех, кто подвержен навязчивым идеям, и если уж закрадётся подозрение о чём-то нехорошем, то он обязательно и додумает эту мысль до конца со всеми вытекающими отсюда последствиями. Несколько лет назад, когда уже возвращались с группой студентов из такой же экспедиции, он вез с собой довольно большой горшок с посаженным в землю маленьким деревцем арчи. Арча, дерево, растущее в Средней Азии, иногда достигает возраста нескольких тысяч лет, Геннадий (впрочем не очень надеясь на успех) хотел попробовать посадить деревце у себя на даче под Лугой. Но в поезде ему почему-то втемяшилось в голову, что там, в горшке, вокруг корней арчи обвилась змея. Несколько раз он, не совсем понимая зачем он это делает, осторожно протыкал землю ножом, стучал по горшку, но подозрения его не оставляли и не давали спокойно спать. Успокоился он только тогда, когда, ругаясь и злясь на самого себя, он расковырял всю землю окончательно, непоправимо перерезав при этом корни арчи, и вытряс всю землю в вагонный унитаз. Змеи, как и следовало ожидать, там не оказалось. А сегодня во всех своих ужасных подробностях ему представился сель.

            Геннадий Петрович уже видел, как волна, выходящая из озера под лавиной камней и песка, смывает поставленные палатки, слышал беспомощные крики своих гибнущих мальчишек и девчонок. Возможно, страхи его были преувеличены – противоположный берег был довольно далеко, но он точно знал, что эти мысли и образы не покинут его теперь ни на минуту, если они не перенесут лагерь в другое место. Так что в его приказе собирать вещи, снимать палатки и тушить костёр с недоваренной кашей мотивы соблюдения техники безопасности сочетались с не менее сильными эгоистическими мотивами собственного спокойствия. Смертельно уставшие за день и предвкушавшие кашу и горячий чай, студенты были ошеломлены, тем более, что солнце стремительно катилось за горы, а с уходом солнца быстро темнело и становилось холодно. В случае переброски лагеря в другое место невозможно было уже не только ожидать каши и чая, но и простого разведения костра для обогрева, непонятно было и то, как в полной темноте они сумеют поставить палатки. А ведь ещё надо найти это самое другое место.

             Геннадий Петрович был непреклонен, и народ роптать не посмел. Но случилось другое – в стремительно надвигающейся темноте и общей сутолоке сборов Люда неожиданно громко поссорилась с Алёной. Дрожащий Людин голосок визгливо выкрикивал обидные слова, Алёна якобы высказалась на её счёт и выставила в неловком свете. Истинной причиной было, вероятно, то, что Люда, наконец, лишилась иллюзий насчёт Гоши, вот и прицепилась к какой-то ерунде. Алёна, чуя подлинные истоки конфликта, в этой ссоре больше отмалчивалась. Уже почти в полной темноте нашли какое-то, как показалось, приличное место для лагеря, тоже на берегу озера, более безопасное, но менее удобное. Хотя не факт, что его не придётся менять утром, когда будет видна вся картина. Еле-еле, светя фонариками, почти ощупью натянули палатки и залегли в них прямо на неразобранных вещах, укрываясь чем попало. О еде, разумеется, речь не шла.

             Следующий день был неприятным, хотя повторно лагерь переносить не стали. Утром, едва обустроились, пошёл дождь – возникли проблемы с разведением костра, тент у них, конечно, был, но воздух был сырым, разгоралось всё равно плохо, даже с жидкостью для розжига. Костёр-то разгорался плохо, а вот страсти, в отличие от чая, стали закипать. Как джин из бутылки, возник какой-то гнилой спор между двумя парнями, Виктором Седых и Женей Соловьёвым на тему многожёнства киргизских пастухов, недавно Геннадий сам об этом рассказывал ребятам вечером у костра, и тогда это не вызвало у них никаких негативных реакций, так хохотнули и всё. А сейчас как с цепи сорвались: один с пеной у рта утверждал, что это вполне нормально для такого кочевого азиатского народа, каким были раньше киргизы, другой почти орал, что так не должно быть и является самым что ни на есть настоящим развратом. Поддакивания слышались как с той, так и с другой стороны. Геннадий Петрович, попытавшийся было перехватить инициативу в споре, не был услышан, что привело его в изумление – до сих пор его слову молодёжь внимала с благоговением. Что же с ними со всеми случилось-то? – почти вслух задавал он себе вопрос, заранее хорошо зная на него ответ.

              Когда дождь чуть-чуть уменьшился, Алёна, натянув на голову капюшон непромокаемой куртки, заявила, что пойдёт прогуляться. Люда только хмуро посмотрела ей вслед – дружбы как не бывало. С уходом Алёны угас и накал страстей, спор как-то разом стал неинтересен его участникам. Прогуляться решили и некоторые другие, вероятно, с тайным желанием в своей одинокой прогулке столкнуться с Алёной. Далеко уходить от лагеря Геннадий запретил строго-настрого, для индивидуального оправления была организована уборная со специальным шестом с флагом: флаг поднят – занято, флага нет – свободно. А просто так шататься по горам нечего, в горах много опасностей. Так что одинокие фигуры бродили поблизости в основном по берегу озера.

               Интрига между тем продолжалась, так и не было понятно, кому же отдаёт предпочтение сама Алёна, Гоша продолжал покрываться красными пятнами, Роман зубоскалить и упражняться на гитаре, Андрей преданно смотреть. Егор и Саша в присутствии Алёны иронизировали друг над другом. И так продолжалось уже несколько дней, они все уже уже успели пару раз сходить в ближние однодневные походы, когда Алёна, повинуясь своей бесовской ламьей натуре, вдруг перевела взор на Алексея Петрова.
 
               Началось с того, что однажды она проявила пристрастный интерес к теме исторической географии горных озёр Тянь-Шаня, по поводу чего Геннадий устроил целую лекцию, лёжа вечером перед костром с кружкой чая. В программу нынешней экспедиции входило обследование одного из горных озёр на предмет уточнения его связи с близлежащими ледниками. Именно для такого обследования и таскали за собой эхолот, с помощью которого собирались измерить глубину озера. Для той же цели взяли и небольшую резиновую лодку. И вот Алёне приспичило принять участие в исследовании, сидя в этой самой лодке. Разумеется, не одной, а с кем-нибудь из парней. В планы Геннадия Петровича не входило отправлять в лодке девчонок, он предполагал отправить на озеро с эхолотом двух мальчишек. Но Алёна загорелась, и интерес её был совершенно неподдельный. И Геннадий сдался. В конце концов педагог победил в нём его постоянный страх за безопасность группы. Разве может он не поддержать искренний научный интерес своей студентки? Он решил, что отправит с Алёной Алексея, как самого надёжного и крепкого из парней. По его мнению, это было безопасно со всех точек зрения – Алексей не входил в число соблазняемых Алёной мужских особей.

              Однако оказалось, что в этом смысле Геннадий Петрович глубоко заблуждался. К тому же появились подозрения, что желание Алёны поплавать с эхолотом на резиновой лодке, было продиктовано её внутренним интуитивным убеждением, что если Геннадий Петрович и разрешит ей это, то только в сопровождении Алексея. Проявленный ею неподдельный интерес к исторической географии горных озёр Тянь-Шаня был, вероятно, был необходимым инструментом убеждения. Причиной всех этих подозрений стал мимолётный взгляд Алексея, брошенный на Алёну, когда он протягивал ей руку, помогая сесть в лодку.
 
             Когда эта мысль вдруг осенила Геннадия Петровича, было уже поздно – двое уже отплывали от берега. Алексей грёб, Алёна держала в руках привязанный к лодке эхолот. Окончательно убедили его в справедливости подозрений выражения лиц наблюдавших за всем происходящим Андрея, Гоши и Саши.

            Геннадия Петровича охватило чувство отчаяния от собственного бессилия и невозможности контролировать ситуацию. «Господи, чем я провинился перед Тобой, за что Ты поставил меня руководить этой собачьей свадьбой?!» Господь безмолвствовал, что, впрочем не означало, что ответа у Него нет. Значит надо продолжать искать ответ самому. Геннадий, мрачно думал о том, насколько уязвимо человеческое существо перед злыми силами, как легко раскачать даже самого устойчивого к ним человека, если он беспечен и не хочет серьёзно задумываться. А тем более, если он вообще отрицает наличие в природе злых сил, как объективной реальности. А вот интересно, понимает ли сама Алёна, какая инфернальная сила руководит её поведением? Да вряд ли… Да и для всех окружающих ничего странного нет – хорошенькая девка вертит мужчинами как хочет, и никто никакой связи между этим фактом и творящимся вокруг агрессивным непотребством не видит.

            Однако надо было что-то делать, иначе накалившиеся страсти неизвестно к чему могут ещё привести. Парни уже и так с трудом скрывают взаимную ненависть, если бы не присутствие Геннадия Петровича и девочек, давно перегрызли бы друг другу глотки. Даже покрывающийся красными пятнами Гоша и домашний мальчик Андрюша стали проявлять признаки агрессии, причём почему-то именно по отношению друг к другу. Люда из тихой отличницы превратилась в сварливую бабу, постоянно по делу и без дела цепляющуюся ко всем подряд.

            Геннадий Петрович решил поговорить с Алёной. Это он так сказал сам себе, хорошо понимая при этом, что на самом деле это ни к чему не приведёт. Просто не может ни к чему разумному привести по той причине, что разум-то здесь и не при чем. Другие человеческие зоны задействованы. И всё-таки надо с этим что-то делать.
Когда резиновая лодка с середины озера стала приближаться к берегу, случился инцидент – свесившаяся из лодки верёвка, которой был привязан эхолот, за что-то зацепилась, отвязалась, и эхолот стремительно поволокло в воду. Алёна успела ухватить край верёвки, Алексей бросил вёсла и вместе они, встав на колени в резиновой лодке, потащили эхолот из воды. Уже почти вытащили, но в последний момент Алёна потеряла равновесие и упала в воду. В общем, ничего страшного, тем более, что это случилось почти уже у самого берега. Стоявший на берегу Геннадий Петрович быстро вступил в воду, они с Алексеем подхватили Алёну и вытащили из воды. Ничего страшного, вода, конечно, жутко холодная, как в любом горном озере, но воздух тёплый, на солнце вообще жарко. Алёна была немного напугана, но быстро переоделась в сухое. Геннадий Петрович позвал её в их с Алексеем палатку и предложил глотнуть водки на всякий случай, от простуды. Спиртное было в отряде под строгим запретом, но бутылка водки была взята для экстренных случаев, как лекарство. Алёна, стесняясь и ласково улыбаясь, залезла в палатку и выпила из жестяной кружки глоток водки. Геннадий Петрович против своей воли вынужден был обратить внимание на её тонкую изящную с длинными пальцами кисть руки и загорелые ключицы. И вдруг понял, что и ему сейчас просто необходимо выпить водки, иначе с ним произойдёт что-то ненужное. Водки он глотнул уже после того, как Алёна вылезла из палатки, но что-то ненужное всё же произошло. Геннадий Петрович в очередной раз ужаснулся, поняв, что только что была совершена атака уже на него самого. Да уж, поговорил с Алёной…

           День вяло покатился дальше, вечерние посиделки у костра не сложились, все были какие-то скучные, хмурые и быстро разбрелись по своим палаткам. Ночью спали плохо, Алексей ворочался и вздыхал до самого утра, да и Геннадий всё не мог выровнять дыхание, чтобы заснуть. Оба успокоились часам к пяти утра. А в шесть утра неожиданно взбунтовалась Туча, вставшая разводить костёр и варить пшённую кашу на завтрак.
 
           Мрачная Туча в основном не доставляла никому беспокойства, беспрекословно подчинялась распоряжениям руководителя, чаще других дежурила по кухне, мыла посуду. С остальными ребятами она общалась мало, разве что немного сблизилась с Сергеем Буруном, длинноруким немного обезьяноподобным парнем, тоже отличавшимся некоторой мрачностью и педантичностью. Сергей тоже вылез этим ранним утром из палатки, чтобы помочь Туче принести воды. Вот к нему-то и обращалась Туча в своём справедливом гневе. Что произошло с Тучей сегодня утром, какая муха её укусила, непонятно… Туча громко, переходя на крик осуждала «некоторых», который халатно относятся к кафедральному имуществу. Эхолот, который вчера чуть не утопили, между прочим, стоит огромных денег, ругалась Туча, а платить-то ведь, если что, придётся Геннадию Петровичу, а не «некоторым»! И вообще, хорошо бы вспомнить, «что у нас тут серьёзная экспедиция, а не дискотека»! Почему «дискотека», при чём тут «дискотека»? Геннадий всё не мог взять в толк, вероятно, это новое, входящее в моду иностранное словцо, означавшее обычную танцульку под магнитофон, ассоциировалось у Тучи с крайней степенью разврата.

           Что это её пробрало – подумал Геннадий. А потом вдруг вспомнил мелкий эпизод, случившийся в этом году, когда на кафедре отмечали праздник 8 марта. Геннадий Петрович не любил этот придуманный Розой Люксембург и Кларой Цеткин праздник и считал его дурацким и даже унижающим женщин, если уж на то пошло. Женщина это что, профессия, род занятий? Но кафедральные женщины, хоть и преимущественно научно остепенённые, так далеко не думали и не анализировали. Им нравилось, когда их поздравляли, просто на том основании, что они женщины. В общем женщины сделали стол, мужчины купили тюльпанчиков – и все хорошо посидели. И вот Туча тогда была вроде как в ударе, выпила рюмку вина и ужасно раскраснелась, когда Геннадий Петрович упомянул в своём тосте незаменимую трудолюбивую лаборантку Маргариту. «Что бы мы все без Риты делали? Что бы я без Риты делал?» -  провозгласил Геннадий имея в виду, что Рита как-то помогала ему делать скучную работу по составлению и обработке некоторых таблиц. Рита прямо растаяла. Но тогда Геннадий не обратил на это внимания. Для него прошло незамеченным и то, как тихо, но настойчиво добивалась Рита, чтобы её взяли в экспедицию. Формально-то ей ехать не было необходимости, она училась на вечернем, совмещая с учёбой свою работу на кафедре. А для вечерников летняя практика в горах Тянь-Шаня не была предусмотрена. Но Геннадий Петрович был не против её взять как лаборантку кафедры и надёжного, как он считал, человека. Он даже выбил ей тогда от университета оплату железнодорожных билетов туда и обратно.

            Его осенило: Да ведь она в меня влюблена! Тьфу ты, что за напасть такая, этого мне ещё не хватало! И факт вчерашнего посещения Алёной моей палатки не остался для неё незамеченным! Как и для всех остальных тоже, то-то смотрят как-то косо, исподлобья и без прежней почтительности. И ведь нет никакой гарантии, что скоро не начнутся смертоубийства. Да что делать со всем этим?! Особенно на высоте 2700 метров над уровнем моря, в ложбине, окружённой дикими хребтами и ледниками Терскей Алатоо? Без каких бы то ни было средств связи, уповая на одно только честное слово Рафика, обещавшего приехать за ними 16 августа в назначенное место в нижний лагерь. И туда ещё спускаться по опасному маршруту со всем оборудованием целый день, если не два. И посоветоваться не с кем, потому что теперь уже ясно, что абсолютно все, включая его самого, заразились этим злокачественным эротическим вирусом. Что делать-то?! Всем вместе изнасиловать и убить Алёну, а заодно и других девок, сбросить их в пропасть, сделать вид, что так и было, а потом мирной мужской компанией продолжить исследование скорости сползания ледника, по вечерам в дружеской атмосфере под звуки гитары Романа обсуждая проблемы гляциальных процессов и тайны взаимоотношения полов? Геннадий ожесточённо плюнул себе через левое плечо за спину, прямо в рогатую ухмыляющуюся морду, подсказавшую ему это верное и красивое решение проблемы.

            А потом Геннадий обнаружил пропажу своего берета. Самый обычный тёмно-серый заслуженный берет, который он всегда брал с собой в экспедиции. Кому и зачем понадобился этот потрёпанный старый берет? Геннадий точно помнил, как позавчера вечером, стащив берет с головы, засунул его во внутренний карман палатки. Что за чертовщина?! Ладно, берет не жалко, но как же так он пропал? Особенно неприятным стало подозрение на возможный непорядок в мозгах – Геннадий Петрович рассчитывал ещё лет десять поработать в университете, позаниматься наукой, а если вот так начинаются проблемы с памятью, то это никуда не годится. Для создания более объективной картины, решил всё же поделиться своей проблемой с Алексеем. В конце концов, они живут в одной палатке, Алексей мог видеть, как Геннадий надевает или снимает берет, убирает его в рюкзак или карман палатки или ещё куда-нибудь. Алексей немного успокоил Геннадия в его опасениях насчёт проблем с памятью – он своими глазами видел, как Геннадий запихивал берет в карман палатки, шёпотом ругаясь, что карманы делают такими маленькими, что даже берет не помещается целиком, края всё равно торчат.

            Геннадий Петрович уже было смирился с пропажей берета, решив отнести её на счёт отдельных необъяснимых событий, которые изредка случаются в любой жизни и чаще проходят незаметными. Но берет внезапно нашёлся – через некоторое время, когда в лагере был объявлен день отдыха, залезая к вечеру за какой-то надобностью в палатку, он обнаружил лежащий на своём спальном мешке берет. Откуда вдруг взялся? – возникла первая неприятная мысль. И сразу же в мозгу прозвучал ответ: подбросили. Подбросили, предварительно произведя с ним какие-то манипуляции, и теперь, с помощью берета, который он сейчас наденет на голову, будут им управлять и сводить его с ума. Тревожно засосало под ложечкой – нет, пусть сколько угодно считают его дремучим мракобесом, но он больше этот берет не наденет, даже в руки не возьмёт. Его бросило в холодный пот, и вдруг озарением пронзила мысль – да ведь всё гораздо хуже, чем он предполагал: дело совсем не в том, что отряд постепенно превращается в сборище агрессивных самцов и самок, дело в том, что непонятная злая сила, используя в качестве инструмента ****овитую девчонку, хочет их уничтожить!
 
            Сразу же вспомнилось, как вчера, когда они, оставив дежурить в лагере Алёну и Сергея (тот почему-то сам вызвался ей помогать готовить еду, обычно он если и смотрел на Алёну, то с лёгким презрением), повторно поднимались на уже знакомый ледник, чтобы произвести необходимый замер (в прошлый раз на языке ледника были установлены специальные столбики, сейчас предполагалось проконтролировать, насколько они продвинулись вниз). Вроде бы и шли уже знакомым маршрутом, но поход явно не заладился с самого начала: все ползли наверх медленно, вяло, как будто ещё не проснулись, шли серпантином, поскольку горный склон перед подъёмом на ледник был крут. Из-под ног идущих впереди, то есть на более высоком витке серпантина, то и дело срывался камень, грозя ударить нижних. В горах было принято в таком случае немедленно оповещать идущих ниже криком, и выкрикнутое то одним, то другим студентом слово «камень» то и дело отдавалось эхом. Но получалось так, что камень всегда как-то опережал крик, сам крик казался каким-то запоздавшим и неубедительным. В итоге нескольких ребят эти камни хорошо задели, спасибо, что пока не по голове.

            Идущая сразу за Геннадием Петровичем Люда еле шла, дышала тяжело, Геннадий в походе обычно ставил вторым, прямо за собою, самого слабого из отряда, поэтому если в отряде были девочки, то они всегда шли за ним. Слушая за собой учащённое дыхание Люды, Геннадий думал, что она, возможно, плохо переносит резкий подъём высоты и надо бы отправить её вниз в сопровождении Алексея. Но кого тогда поставить замыкающим? Наверное, Виктора Седых, он крепкий парень. Через десять минут возле стремительно несущегося вниз горного ручья Геннадий объявил привал. Мальчишки легли лицом вниз припав к ручью. Потом Андрей растирал ушибленную камнем ногу, ещё двое промывали чистой водой свои ссадины, Гоша перевернулся на спину и молчал, уставившись в небо, Роман независимо насвистывал. Все были как никогда обессилевшими. «Змея!» - вдруг крикнул Саша Ходачек, Люда подскочила и попыталась завизжать, но у неё перехватило горло, она была совсем нехороша. Действительно, на стоявшем недалеко довольно высоком камне показалось шевеление, небольшая горная гадюка сползала вниз, растревоженная человеческим присутствием. Впрочем, она быстро убралась, оставив в молодых душах неприятный осадок. Ребята встряхнулись. Геннадий распорядился, чтобы Алексей отвёл Люду вниз по тому же маршруту, Люда вяло сопротивлялась, но потом сдалась. Поставив в качестве замыкающего отряд Виктора Седых, Геннадий дал команду выдвигаться дальше.

             Когда вступили на ригель – внушительное нагромождение крупных камней, которое встречается обычно перед самым ледником, Геннадий неудачно оступился, и если бы в последний момент не ухватился за край плоского гранитного камня, наверняка сломал бы лодыжку. А это в горах настоящая беда. Но – пронесло, слава тебе Господи! А через три шага споткнулся и сильно ударился. И ещё раз через несколько шагов. Без конца оступались и спотыкались и другие ребята, то и дело слышались плохие слова, хотя Геннадий в походах строго требовал, чтобы не матерились. Но  общем-то всё это была ерунда. А сейчас он это вспомнил.
Было отчётливое сознание, что сейчас происходит что-то очень плохое и непонятное, и неизвестно, как этому противостоять. Конечно, Геннадий Петрович считал себя верующим человеком, но это было как-то так, больше чтобы пощеголять своей оригинальностью. И про роль молитвы в жизни человека гораздо интереснее было порассуждать с друзьями и знакомыми, чем молиться самому в уединении.

            Верил он и в противостоящую Господу Богу инфернальную силу, не прочь был со вкусом поговорить на эту тему. Под водочку, с хохотком рассказывал друзьям про покушавшуюся на него ведьму, весьма привлекательную молодую даму, которая, отчаявшись достигнуть желаемого, однажды прилетела к нему на балкон в виде совы. Они с женой и сыном жили тогда в южной части города, причём довольно далеко от парков и других зелёных насаждений, так что сове, вроде бы неоткуда было взяться. Однако однажды осенью, намереваясь достать к обеду солёных грибов из стоявшей на балконе кастрюли и открыв балконную дверь их типовой блочной пятиэтажки, он вдруг обнаружил сидящую на балконных перилах крупную сову. Сова даже не дёрнулась и тупо, не мигая смотрела на Геннадия своими круглыми жёлтыми глазами. Секунд через десять она тяжко взмахнула крыльями, снялась с перил и улетела. В этот момент в комнате зазвонил телефон,

            Геннадий очнулся от совиного морока, вернулся в комнату и взял трубку. Звонила та самая дама. «Ты зачем сейчас прилетала?» - фраза уже висела на языке, но он сдержался. Геннадий впоследствии жалел о том, что не задал по телефону этот вопрос – тогда рассказ его об этом эпизоде обрёл бы законченность. Но Геннадий был безнадёжно интеллигентным человеком, неспособным на такого рода поступки. Так что Геннадий считал, что знаком с инфернальной силой не только теоретически и даже втайне гордился этим, особенно своей мужской привлекательностью для особ ламьего типа. Ведьминская тема вообще была для него одной из самых любимых и беспроигрышных для того чтобы завоевать внимание, особенно среди своих молодых коллег (со студентами-то он на эту тему всё же осторожничал).

           Но вот так, с такой страшной, как ему казалось, очевидностью и угрожающими жизни перспективами, ему сталкиваться с объективным злом ещё не приходилось. Не заигрался ли он с этой ведьминской темой, бесконечно прокручивая в мозгу сложившуюся, как ему казалось, опасную ситуацию в отряде? Мысль ведь материальна – недавно от кого-то он услышал такие странные слова. Может быть, действительно, стоит просто поменьше думать на эту тему? – пришло в голову Геннадию Петровичу.

          Конечно,  – ухватился за эту спасительную мысль Геннадий, – всё это случайная ерунда, ничего плохого пока не случилось и не случится. Подумаешь поспотыкались на маршруте, ну, камни падали, ну змею видели, ну и что? Ну, переругались все между собой, да сколько угодно это возможно было бы и без Алёниного участия. Да, Алёна вертихвостка, играет с мужиками и ссорит их – но так бывает всегда и везде, и никакая инфернальная сила тут не при чём. Все живы-здоровы, эхолот не утопили, теодолит не сломали, всё по большому счёту в порядке. В конце концов уже совсем немного времени и осталось до конца студенческой экспедиции: послезавтра ещё одно восхождение на ледник и будем перебазироваться в нижний лагерь и ждать Рафика. Так что хватит фантазировать и хандрить, надо думать, как исправить ситуацию, надо как следует поговорить со всей группой, объяснить ещё раз, что в наших горно-походных условиях внутренние конфликты вещь опасная.  Так что решительно всё в порядке. Геннадий Петрович взял в руки берет и уже почти надел его на голову. Но почему-то положил его обратно. «Бережёного Бог бережёт», - подумалось ему.

          Тем не менее, не снижая уровня с трудом взращенного в себе внутреннего оптимизма, Геннадий решил действовать. Пока хотя бы словами.
После ужина он попросил остаться всех ещё на некоторое время, потому что будет серьёзный разговор. Сказал, что давно уже заметил нездоровую атмосферу взаимной неприязни (про Алёну и её роль во всём этом, разумеется, не говорил вообще), сказал, что в условиях горной экспедиции даже такая нематериальная вещь, как личная неприязнь, может обернуться чем угодно. Напомнил, что они без средств связи, и случись что, помощи не будет. И наконец – он отвечает за каждого из своих студентов не только по долгу службы, но и долгу старшего товарища и педагога. Говорить Геннадий умел и подал всю эту информацию более чем убедительно. С ним согласились, помолчали и расползлись по палаткам спать. В эту ночь Геннадий заснул быстро и спокойно.

           На следующий день маршрут был несложным – было запланировано попробовать по возможности зайти к озеру с другой стороны и произвести ещё несколько замеров глубины. Лодку и эхолот тащили мальчишки по очереди. Погода была прекрасна: утреннее сияющее солнце, тепло, но не жарко, а главное – такие ошеломительные виды открылись им, когда они вышли на противоположный лагерю берег озера! Сегодня были видны обычно скрытые туманом, дымкой или облаками, все уходящие вдаль бесчисленные ледниковые шапки. К одной из них завтра они будут восходить – мысль об этом наполняла душу Геннадия странным трепетом, ему казалось, что вот там-то наконец ему откроется то, чему нет названия, то, что наполнит его жизнь особым смыслом. Каждый раз в экспедиции, особенно когда близилось время отъезда, горы звали его остаться и обещали какие-то откровения, и это всегда было искушение, преодолеть которое требовались внутренние усилия. Наверное, это было что-то, напоминающее «зов Вечности», во всяком случае Геннадию слышались и виделись именно такие слова.

          Ледник, на который предполагалось восхождение, названия не имел и числился под номером Л-959, это было обычное дело, учитывая малую изученность Терскей Алатоо. Этот маршрут после тщательного изучения карт и консультаций с коллегами был составлен ещё в Ленинграде и согласован с руководством, он был завершающим их экспедицию и к тому же обещал быть самым сложным и трудоёмким. Предполагался чисто ознакомительный поход, без постановки замерочных столбиков, Геннадий надеялся, что им удастся подняться по языку почти до самых скал, на которых обычно покоилась ледниковая шапка. Он отдавал себе отчёт, что его педагогическая задача на этом  восхождении будет не столько научная, сколько воодушевляющая. Как учёный и как педагог он хорошо понимал, что настоящее  занятие наукой невозможно без особого душевного настроя и духовного подъёма. Особенно если это наука о горах. Он умел воодушевлять своих студентов, но тут предстояло воодушевление в особых условиях – на фоне воплощённых в камне и льдах миллионов лет. И Геннадий Петрович предвкушал и уже разделял это завтрашнее состояние духа своих студентов, созерцающих Вечность. Об этом последнем восхождении говорили в отряде много, и молодёжь тоже предвкушала это главное событие экспедиции.

           Сегодня всё шло по плану, Алёна присмирела, никаких «эротических выпадов», как это называл про себя Геннадий, после вчерашнего разговора за ней не наблюдалось, ребята были друг к другу дружелюбно настроены, как будто и не было никакой неприязни. После того как Витя Седых с Егором Баландиным сплавали по озеру, промерив его глубину эхолотом, в отряде устроили себе перекус, поели хлеба со сгущённым молоком, взятых с собой из лагеря, запили всё это водой из фляжки и устроились отдохнуть. Роман Загорский рассказывал что-то смешное Саше Ходачеку и Жене Свистунову, Туча прилегла на камень, подставив под солнце лицо и даже слегка улыбалась, а Андрюша Ющинский, подсев к Геннадию Петровичу, неожиданно опять завёл разговор о сборе эмпирического материала для статьи. Остальные, кто лёжа кто сидя, тихо переговаривались. Боже, как хорошо, что все наконец помирились! Когда шли обратно в лагерь, Геннадий Петрович запел:

           Помню городок провинциальный
           Тихий незаметный и печальный
           Баня и вокзал,
           Городской бульвар
           И  среди гуляющих пар
      
Вдруг вижу:

          Чей-то знакомый родной силуэт
          Серый берет, серый жакет
          Узкая юбка и девичий стан
          Мой мимолётный роман.

                Эх, Таня, Танюша, Татьяна моя
                Ты помнишь ли знойное лето это
                Разве же можно всё это забыть -
                Что нам пришлось пережить!

            После второго куплета, который ребятам особенно понравился, припев подхватили уже все:

          Помню наступленье на Урале
          Шумный вечер где-то на вокзале
          Взорванный перрон
          Бронеэшелон
          Позади штабной вагон
             
          Вдруг вижу:

          Чей-то знакомый родной силуэт
          Серый берет, серый жакет
          Узкая юбка и девичий стан
          И с кобурою наган.

                Эх, Таня, Танюша, Татьяна моя
                Ты помнишь ли знойное лето это
                Разве же можно всё это забыть -
                Что нам пришлось пережить!

           В лагере тоже всё было хорошо: дежурившие в тот день Гоша Шпанько и Люда Шитова, похоже, были вполне довольны друг другом. И это тоже не могло не порадовать Геннадия. Пшённая каша с тушёнкой окончательно утвердила оптимистическое настроение на сегодняшний день.

           Перед отходом ко сну надо  было провести последний инструктаж перед завтрашним тяжёлым восхождением и решить непростой вопрос о том, кто останется дежурить в лагере – на последнее восхождение хотелось всем. С девочками всё решилось неожиданно просто: Алёна сама вызвалась остаться, сославшись на то, что накануне немного растянула ногу. Мальчишки же бросили жребий, и, к изрядной досаде Геннадия, дежурить выпало Алексею. Это было не очень хорошо, потому что Алексей самый надёжный и выносливый из всей группы и был бы совсем не лишним в тяжёлом походе. Но не мог же Геннадий исключить его из бросающих жребий, это было бы уж совсем непедагогично! Ну, ладно, в отряде и так немало крепких ребят: и Виктор Седых, и Саша Ходачек, и Егор Баландин, и Роман Загорский. Да и мрачноватый обезьяноподобный Сергей Бурун тоже выглядит вполне брутально.  Честно говоря, в глубине души Геннадий желал, чтобы Сергей остался, он его втайне недолюбливал, как-то уж совсем без чувства юмора человек: ни хохотнёшь, ни пошутишь в его присутствии, что ни скажешь - всё какое-то мрачноватое недоумение на лице. Но что делать…

           Ночь прошла нормально, Геннадий спал хорошо, хотя был какой-то мутный неотвязный сон: прицепился какой-то Игорь, нёс что-то непонятное и даже тревожное. Что за Игорь… В отряде такого нет, да и среди ближайшего круга вроде бы никого с таким именем не было. Был, конечно старший сводный брат, но Геннадий с ним не дружил, хотя по интересам профессии тот был ему близок – Игорь был океанографом. Был ещё друг – районный прокурор. Но причём здесь они? И вообще, о чём я думаю, – встрепенулся под утро Геннадий.

           Утром выпиши чаю и съели очередную кашу, приготовленную Алёной (дежурные всегда вставали часа на полтора раньше, чтобы развести костёр и приготовить завтрак). Стали собраться. И вдруг Геннадий услышал:
«Где же ваш берет, Геннадий Петрович?», спросила улыбающаяся Алёна. У Геннадия как-то неприятно засосало под ложечкой, что это она вдруг сегодня спросила, все предыдущие дни, когда носил на голове конструкцию из двух связанных носовых платков, она почему-то не спрашивала. «Да, ты знаешь, куда-то задевался берет», – соврал Геннадий, на самом деле вновь обретённый берет лежал скомканный на дне рюкзака.  «А жаль, сказала Алёна, берет вам очень шёл, и вообще, как же вы без головного убора на леднике будете?» Геннадий подавил вдруг подступившую тошноту и быстро отошёл в сторону, постаравшись улыбнуться Алёне на её любезность, хотя получилось немного кривовато.

           И всё-таки, стесняясь сам себя, он проговорил шёпотом себе под нос «Пресвятая Богородица, спаси нас грешных!» И, воровато оглядываясь, мелко перекрестился.

           Выдвинулись из лагеря в восемь часов утра и пошли поначалу довольно бодро. Подойдя к стекавшей с ледника речке Бук-Тор (это был главный ориентир на маршруте), стали подниматься вдоль речки вверх по её течению. Часа через полтора, за небольшим перевалом открылась широкая долина Бук-Тора, за которой следовали ригельные отложения камней и предстояла самая тяжёлая и опасная часть восхождения. Как-то вдруг выяснилось, что очень устали, хотя настроение было бодрое, все были полны радостного ожидания.

           В долине паслось стадо овец и стояли две киргизские юрты, возле одной из них отвязывал лошадь пожилой киргиз. Геннадий повёл отряд по направлению к юрте – помимо того что юртачи, возможно, предложат посидеть отдохнуть в юрте, может даже, угостят кумысом или айраном, ребята воочию увидят, как живут в горах киргизы, увидят их суровый и примитивный быт, такой непохожий на Ленинградскую жизнь. Геннадий Петрович всегда чувствовал в себе воспитателя, и это, безусловно, был важный воспитательный момент. «Салям алейкум, Ата!» – поприветствовал Геннадий пожилого киргиза. Он считал вежливым обращаться к местным жителям на их родном языке, хотя почти все они вполне могли объясняться на русском. Этот киргиз тоже говорил и понимал по-русски, хотя и так себе. Седой, обросший бородой Ата в валяной киргизской шапке с узорами и в ватном халате выглядел весьма экзотично. Геннадий сумел объяснить киргизу, что они идут на ледник, сказал, что хотел показать ленинградским студентам-географам, как живут в горах киргизы.

           Всех пригласили в юрту, ребята, с интересом озираясь, уселись на кошму, расстеленную на на земле. Молодая женщина, по-видимому, дочка старого киргиза принесла несколько пиал и большой глиняный кувшин с кумысом. Когда уже пили кумыс и удивлялись, какой это оригинальный по вкусу продукт, Геннадий вдруг с досадой сообразил, что правильно приготовленный из кобыльева молока кумыс имеет как минимум градусов семь алкоголя. Вот уж лишнее для моих ребят перед сложным подъёмом. Ну, да выветрится.

          Педагогическая затея с посещением киргизской юрты, надо сказать,  удалась вполне: ребята были поражены, как это пятилетняя девочка (Ата сказал, что ей шестой год) ловко управляется с тестом, заправляя его в специальную форму для хлеба, а потом зажигает под этой формой примус. Когда вышли из юрты увидели семилетнего мальчишку верхом на той самой лошади, что отвязывал киргиз, мальчишка загонял овец. Ребята, не привыкшие видеть, как, оказывается, продуктивно могут трудиться малые дети, были сильно впечатлены увиденным.

         Стали прощаться с Атой, благодарить его за предоставленный отдых и угощение, видно было, что тот всё пытается им что-то сказать и махал рукой в сторону. А получалось всё «жок» да «жок». Жок или Йок – по-киргизски «Нет». Геннадий Петрович решил, что так Ата отвечает на его вопрос о том, водится ли в здешнем районе снежный барс. Впрочем, что было на уме старого киргиза, когда он в последний раз уже почти обречённо выкрикнул «Жок», было трудно. С русским языком у него явно были проблемы.

         Пошли от юрт по долине, которая оказалась значительно более протяжённой, чем казалось издалека. Шли по долине гурьбой, Геннадий Петрович не проследил с самого начала, не сумел настоять, чтобы шли цепочкой, как при подъёме, и в итоге махнул рукой – пусть идут, как хотят.  Шли около часа и опять устали, наверное, разомлели от кумыса. Усталость, видимо, была настолько неприятной, что у ребят испортилось настроение, началась перебранка: под впечатлением от жизни киргизов затеялся опять старый спор о многожёнстве, причём в том же исполнении Виктора Седых и Жени Соловьёва, к которым с той и другой стороны подключились Люда Шитова и Туча. После темы неуважения к женщинам перешли на тему эксплуатации детского труда, с которым, как кое-кому показалось, они только что столкнулись. И всё это грозило перерасти в грызню. Геннадий Петрович подумал, что вот, как странно – выделываться-то у же не перед кем, Алёна в лагере варит кашу, а парни опять сцепились.

          Ему пришла в голову мысль, что когда-то посеянный раздор, даже если исчез источник раздора, никуда не исчезает и время от времени прорастает и обнаруживает себя злокачественными плодами. И почему-то он в очередной раз пророс именно сейчас, когда предстоит тяжёлое и опасное восхождение. И ещё не факт, что опять вдруг не сцепятся Егор Баландин и Саша Ходачек, уж больно хмурыми вдруг стали их лица. Роман Загорский опять по совершенно ничтожному поводу прицепился к Гоше Шпанько с какими-то ядовито-ироническими вопросами. А у Сергея Буруна случилась дурацкая неприятность: подмётка его горного ботинка стала отслаиваться и шаркать, в результате чего он начал часто спотыкаться. А в горах мелочей нет, вот сейчас начнём по ригелю какрабкаться на ледник, зацепится подмёткой, оступится и упадёт прямо на камни. Геннадий чувствовал раздражение на Сергея. Лучше бы в лагере остался вместо Алексея, – опять всколыхнулось. В любом случае перед последним крутым и решительным восхождением надо ещё раз передохнуть. «Вот сейчас передохнём и наконец начнётся настоящее восхождение», – произнёс Андрюша Ющинский, и все примолкли со своими спорами и руганью, и скоро опять воцарилась атмосфера предвкушения чего-то особенного. Хотя это предвкушение уже было не столько радостным, сколько уже с какой-то странной ноткой индивидуального самоутверждения и отдавало скрытой взаимной агрессией.
 
           Сели, привалившись к камням, Геннадий, закурив, стал рассказывать про снежного барса, место обитания которого обычно у самой кромки льдов, ниже он редко спускается. «Вот бы сейчас увидеть барса» – загорелись ребята. Да нет, вряд ли, Ата же сказал «жок» – значит «жок», не будет вам барса. К тому же снежный барс, как и все большие дикие кошки, сторонится людей.

           Чуть поодаль от группы Сергей пытался ремонтировать свой ботинок, решил подстучать подмётку камнем – хотя что уж там можно было подстучать, непонятно. Надо сказать, делал он это весьма обстоятельно и долго, всё время стоянки слышалось «тук-тук-тук» да «тук-тук-тук». Раздражение Геннадия на Сергея уже приближалось к точке кипения. «Пожалей наши нервы, ну что ты, всё стучишь и стучишь, как дятел», – уже висело на языке у Геннадия Петровича. «Как дятел» – шёпотом проговорил он про себя… «Как дятел…

           Геннадий поднял голову и посмотрел в серое с какими-то зловещими тёмными ошмётками небо, глубоко вздохнул – и не выдохнул. Он вдруг с полной ясностью и очевидностью всё вспомнил и понял. Ему снился сегодня Игорь Дятлов. Тот самый Игорь Дятлов, возглавлявший в феврале 1959 года группу лыжников, погибшую на перевале при загадочных, чуть ли не мистических обстоятельствах. Тот перевал вошёл в историю как перевал Дятлова.

            Это было в 1959 году, в феврале, группа опытных горных туристов из 9 человек, возглавляемая Игорем Дятловым отправилась в лыжный поход по Северному Уралу и погибла в полном составе на склоне горы Холатчахль, что в переводе с языка Манси означает «Гора мертвецов». Историю эту долго расследовали, но однозначно ни к какому убедительному выводу не пришли, поскольку факты, с которыми столкнулись спасатели, пришедшие на место гибели, никаким разумным образом не могли быть интерпретированы. Всё это породило множество версий, в том числе мистических. И долго ещё всё это пересказывалось и обрастало новыми подробностями. Так, например, говорили, что местные жители манси уговаривали туристов отказаться от восхождения на гору, а один парень из отряда тогда разболелся и сошёл с маршрута, благодаря чему остался жив.

            Сейчас в памяти у Геннадия всплыло тревожное лицо старого киргиза, час назад настойчиво говорившего «Жок». Это «Жок» относилось не к снежному барсу. Оно означало «Не ходи туда».
……………………………………………………………………………….. 
 

            Они сидели в кафе в центре Фрунзе и отмечали окончание своей экспедиции. Кафе было замечательным: посреди просторного зала с открытым сводом в форме круга бил фонтан, понимаясь к чёрному звёздному небу. У фонтана на подмостках вокально-инструментальный ансамбль играл музыкальные композиции и песни известного эстрадного исполнителя Аркадия Северного. Народу в кафе было довольно много, поскольку была суббота, несколько пар танцевало. Геннадий Петрович попросил, чтобы для их компании сдвинули три столика, так чтобы получился один большой на всех, объяснил, что вчера только спустились с гор и хотят хорошо отдохнуть, поесть и выпить. В складчину заказали много всего на те приличные суточные, которые остались после экспедиции, в горах их тратить было негде.

            Изголодавшиеся по вкусной еде после бесконечных каш с тушёнкой, ребята с удовольствием поглощали ресторанные изысканные блюда. Геннадий Петрович даже заказал несколько бутылок сухого красного вина – решил, что теперь, внизу, спустившись с гор, можно, в конце концов всем уже исполнилось восемнадцать лет. Чокались бокалами, пили за все свои пройденные маршруты, за озеро Кёль Укок и отдельно за спасённый от утопления эхолот, настроение было приподнятым. Зазвучала знакомая песня, Роман Загорский пригласил Алёну, пошли танцевать.

          Если женщина изменит,
          Я грустить о ней не буду
          Закурю я сигарету
          И о женщине забуду,

                Сигарета, сигарета, ты одна не изменяешь,
                Я люблю тебя за это, да и ты об этом знаешь!

   Развязно-томные голоса длинноволосых гитаристов, пошловато многообещающая мелодия известной песенки, общая слегка эротическая атмосфера жаркой звёздной среднеазиатской ночи расслабляла. После Романа Алёна танцевала с Сергеем Буруном, с Андрюшей Ющинским и с Алексеем. Другие девочки тоже не сидели – Гоша Шпанько пригласил Люду, а у Саши Ходачека хватило такта пригласить Тучу.
Геннадий, слегка одурманенный вином, курил сигарету Плиску и смотрел в пространство. Он силился вспомнить, что же такое было, омрачившее эту экспедицию, и не мог вспомнить.
 
          Он не помнил, как обманом вёл тогда свой отряд обратно от ледника, обманом, потому что сказать о том, что восхождения, которое все так долго предвкушали, не будет, он не рискнул, опасаясь неповиновения. Он несколько часов водил и водил их вокруг ледника по ригельным отложениям, нахмурившись, сверяясь к картой, он довёл их до смертельной усталости и смертельно устал сам. Они бессильно лежали на последнем привал, когда он объявил, что сейчас вот они отдохнут и часа через полтора подойдут к последнему решительному подъёму на ледник. В ответ послышались стоны и робкие голоса: «Может, не надо? Может, ну его, этот ледник?» Он обманул их, они сами не захотели больше идти дальше, и сил их хватило только на спуск к лагерю.

          Он не помнил, каким был вечер их возвращения после неудачи с ледником, как он придумал и с блеском подал им комплементарную версию о том, что «ледник не пустил их, не захотел их принять», что «так бывает обычно, когда на восхождение покушаются люди, не просто пытающиеся, но и способные разгадать тайну ледника, то есть настоящие или будущие учёные», что он якобы слышал такое объяснение от киргизских аксакалов.

          Он не помнил, как два последующих дня они перетаскивали палатки со всем скарбом и оборудование в нижний лагерь, как ждали Рафика на Рафике, как оголодали, потому что Рафик долго не ехал, а разводить костёр и готовить еду было уже поздно, уже темнело. Рафик приехал только утром, потому что у рафика забарахлила коробка передач и ему пришлось заехать на ремонт. Не помнил как доехали до общежития и в полном изнеможении завалились спать.

          Геннадий ничего этого не помнил. Или не хотел помнить, хотя сам перед собой делал вид, что силится вспомнить. Да, был какой-то морок в этой экспедиции, что-то неблагополучное. Но с другой стороны, всё же нормально, все живы-здоровы, кафедральное имущество цело, почти все экспедиционные планы выполнены – ну подумаешь, на один какой-то ледник не взошли. Отношения в отряде не всегда складывались хорошо? Да ну разве всегда всё хорошо бывает? Ну, повздорили немного. Алёна? А причём здесь Алёна? Да, хорошенькая девушка, нравится мальчикам, ну и что с того? А то, что ему так и не открылось то странное, чему нет названия, так это блажь и всё.

           Геннадий всегда любил эту слегка кружившую голову, расслаблявшую кабацкую атмосферу. Поэтому он в очередной раз отогнал все непрошенные мысли, загасил свою Плиску и пригласил потанцевать Алёну, гитаристы опять исполняли «Сигарету»:

             И зимой и знойным летом
             Я люблю дымок твой тонкий,
             Я привязан к сигарете
             Даже больше, чем к девчонкам

                Сигарета, сигарета, ты одна не изменяешь,
                Я люблю тебя за это, да и ты об этом знаешь!

             Если вновь случится это
             Моя женщина вернётся,
             Закурю я сигарету,
             Голубой дымок завьётся   

                Сигарета, сигарета, ты одна не изменяешь,
                Я люблю тебя за это, да и ты об этом знаешь!

         Так что всё отлично!

……………………………………………………………………..

         
          В сентябре на даче, стоя у осеннего костра, где жгли опавшие листья, Геннадий задумчиво смотрел на догоравший берет. К небу поднимался лёгкий дымок, уносивший с собой запах шерсти, можжевеловых веток и едва уловимый запах серы. А может, просто показалось…

2024