Брунгильда

       Брунгильда Пинчик, а среди друзей и коллег –  Бася Семеновна, как просила она себя называть, была литературным редактором и работала в издательстве "Наука". И очень хорошим редактором она была. В давние времена дружила с Корнеем
Чуковским и молодым Маршаком, Риной Зеленой, с Фаиной Раневской была на короткой ноге, в общем, была своим человеком в творческом кругу литературной и актерской братии, и со многими была на "ты". Маленького роста, с коротко стриженными редкими волосами, она была похожа на взъерошенную птичку, тощую и трогательную в своей некрасивости – остроносая, с тонкими длинными руками, тронутыми артрозом, маленьким детским тельцем на таких же длинных ножках, причем, совсем не маленького размера, обутых в стоптанные довоенные туфли на шнурках. Одевалась она  в свободные и вытянутые "хламиды" и вязанные длинные кофты с отвисшими до колен большими карманами. Зимой Бася Семеновна носила беличью шубку, больше похожую на детскую, местами хорошо потертую. А на голове ее ловко сидела меховая шапочка с детским помпоном. Матовые от старости, но мягкие галоши она надевала на полуботинки – было удобно и практично.
Папироса "Беломор" была неотделимой частью портрета Баси Семеновны, и как ни странно, ее характера. Даже не прикуренная, папироска частенько просто висела в уголке ее тонких губ, когда Бася Семеновна с ручкой в руках сидела над рукописью. В перерывах для отдыха она выходила на широкую лестницу, предвкушая удовольствие медленно и со вкусом чиркала спичкой, пыхтела, и глядя в потолок в блаженстве наконец выпускала клубы сизого дыма, окутывая проходящих мимо сотрудников и авторов. На вопрос:
       – Бася Семенна, вы не слишком много курите? Вы же кашляете сильно. Мне так жалко ваше здоровье!

На это Бася Семеновна с улыбкой отвечала:
      – Милая деточка,  меня не надо жалеть, жалко годы мои, потраченные зря. Острый дефицит жизни и курева! В лагере с этим было сложно. Вот и наверстываю теперь жизнь!

Раскатистый кашель ее, расходился грохочущим эхом по четырем этажам издательства, удивляя авторов – как могло это крошечное, висящее на лестничных перилах тельце, сотрясающееся от кашля, извергать одновременно с дымом столь громкие, пугающе басистые звуки!? Папироса была важным штрихом к образу Баси Семеновны, одновременно и украшением, и указкой, и даже ее оружием. Как-то однажды, она, с детской непосредственностью усмехаясь, рассказала что встретилась с негодяем в арке своего дома:
      – Девчонки, представляете, он наверное меня хотел ограбить, а может и еще что другое, для моего возраста уже не совсем приличное, короче, схватил меня за талию, а я развернулась и как ткну ему папироской! Прямо под глаз и попала!
И рассмеялась, гордая своей отвагой и находчивостью.
     –  Бася Семенна, да чего у вас брать – вашу довоенную сумку потертую и тощую, так в ней только Беломор и спички, больше ничего! Вы же всегда без денег, только на проезд – пятаки и трехкопеечные!

Баська весело кивала в подтверждение и дополняла:
      – Почему это? Еще паспорт с собой всегда! А это самое ценное! Кто я без моей паспортины? Да никто! Кхе-кхе-кхе...

Вы не думайте – Баськой мы ее звали не пренебрежительно, а исключительно любовно, ее нельзя было не любить, эту нашу Басю Семенну, Брунгильду нашу.

Иногда папироса торчала у нее из-под волос, держась залихватски на ухе, потом оказывалась в руках вместо ручки, с папиросой в зубах она часто жевала свою нехитрую еду, принесенную девчонками из столовки прямо ей на стол рядом с лежащей рукописью. С ней она пила чай и даже иногда засыпала с прилипшей папиросой в уголке рта… Потом нам рассказывала, она частенько любила над собой поиронизировать.
       Ей было тогда, в конце 70 -х, уже за 80 лет, но никто не знал, сколько точно – она не посвящала нас в свой возраст, считая это неприличным. На вопрос – сколько ей лет исполняется (а мы ждали юбилея) отвечала:
      – Да что вы пристали, возраст – это проза жизни, а я больше поэзию люблю! И вообще, я женщина, позвольте мне не оповещать весь белый свет о моем возрасте! Кхе-кхе-кхе!

Мы все любили Басю Семеновну. Было в ней что-то такое, чего не было в нас. С одной стороны – необычайная крепость духа, что при всех ее чудачествах никогда не делала ее смешной и нелепой, с другой – самодостаточный юмор и всегда хорошее расположение ко всем. Мы были более рассудительны и менее мечтательны, копались в себе, в собственной жизни, жаловались на нехватку денег и пустые магазины, не нравились сами себе и были всем недовольны! А всего навсего надо было просто жить!  А она просто любила и ценила жизнь. Прожила она долгую интересную, хотя и трудную жизнь и казалась тогда гораздо моложе нас, совсем юных. Была добрее, душевнее, она просто радовалась жизни! Баська лично знала Лилю и Осю Бриков, Маяковского, Цветаеву и многих других, с доброй иронией отзывалась о Советской власти, и хотя провела в лагерях несколько лет, при удобном случае шутливо грозила заместителю Главного редактора издательства приходом нового Сталина, чтобы навести порядок. Никого она не боялась. Могла смешно рассказать неприличный анекдот, не гнушаясь матерных слов, при этом хохотала так пронзительно зажигательно, что все моментально окружали ее, включаясь в общий хохот, идущие мимо останавливались и подхватывали общую тему. Она первая всегда хвалила мою новую очень короткую, по моде того времени, юбку или платье, туфли на платформе, делала комплименты, и с присущим только ей пожилым озорством, приподнявшись на мысочки, вытаскивала у меня или кого другого из девчонок шпильки или заколку из пучка:
        – Девчонки, не спешите стать старушками, берите пример с меня! Никаких шпилек! Волосы должны быть пушистыми, кудрявыми и распущенными! А душа молодой!

Потом смеялась и отшучивалась:
       – Правда, мне давно уже шпильки вкалывать некуда! Вместо волос остались только мозги, память и хорошее зрение! Кхе-кхе-кхе...

Она часто посмеивалась над собой, после чего ее громкий хохот переходил в долгий упорный кашель. Память у нее была феноменальная – она могла продолжить любое из стихов Цветаевой, много помнила из Ахматовой, Гумилева и всего Пушкина. Да, Бася Семеновна прекрасно вычитывала рукописи без очков.
Еще с давних пор, после возвращения из лагеря в начале 50-х, ее мучил хронический бронхит.
Она любила выйти на лестницу с увесистым томом Пушкина под редакцией Венгерова, который казался таким огромным, что было непонятно, как наша птичка Баська может его удержать. На вопрос – не помочь ли ей донести книгу до редакторской (поднимаясь по лестнице, она едва доставала одной рукой до перила), отвечала:
       – Пушкин – это  лучшее, что есть в моей жизни! И это я не доверю никому!
И крепко прижимала к груди толстую тяжелую книгу, как будто кто-то мог ее отобрать.

       Мы долго не знали о ее настоящем имени – Брунгильда, пока наша Люська из отдела кадров не сообщила нам об этом.
       – Бася Семенна, какое имя у вас редкое! Кто де назвал вас так?
       – Папаша мой, большим затейником он был. Любил читать эпосы о викингах, все картинки рассматривал, придумывал сам что-то, стихи писал, потом вдруг  полюбил Вагнера полюбил. И вот пожалуйста – в 55 лет у него родилась я! Ну и чем я вам не Брунгильда?!
 
Гордо подбоченясь, она начала хохотать!
Мы понимающе кивали головой, а сами недоумевали - папаша ее действительно был большим затейником, но и весьма странным человеком – имя дал чудное. Думаю, в России больше других Брунгильд и не было.
Мало того, что наша Баська была Пинчик, она еще и Зайчиком когда-то стала. Вернее, Зайчиком был ее единственный муж – Василий Зайчик. Муж настоял, а Баська из любви к нему взяла его смешную фамилию и стала по паспорту – Брунгильда Зайчик. С Васькой Зайчиком кроме любви к поэзии их связывало еще одно – любовь к московским трамваям! Вася Зайчик выбирал самый длинный маршрут, садился на свободное место или вставал в конце вагона спиной к пассажирам и переводил свои тексты и стихи. Это было гораздо удобнее и приятнее, чем сидеть в душной общаге на узкой кровати с продавленной сеткой, куда его, прибывшего в Москву из Одессы, временно поселили, как нового члена Союза Писателей. Но тут ему вскоре привалило большое счастье в виде Брунгильды и ее маленькой коммунальной комнатки, но зато отдельной. Несколько лет Корней Чуковский нежно посмеивался над парой Зайчиков и даже сочинил про них:
        Жи-ли бы-ли Зай-чи-ки -
        Ва-ська и Ба-ська,
        Е-зди-ли в тра-мва-йчи-ке
        И лю-би-ли кла-сси-ку...
Что-то было и дальше, но я уже не помню...

 Ее муж, Василий Зайчик, тоже худой и похожий на крючок, был переводчиком с испанского и португальского, тоже любил поэзию и обожал Дон Кихота Сервантеса.
Прожили вместе они не так недолго: Баська кроме поэзии и Васьки вскоре сильно полюбила свою родившуюся дочь Оленьку. Васька не выдержал наступившей прозы жизни и ушел к бездетной переводчице какой-то Леокадии, видимо, более романтичной, чем Брунгильда, не отягощенной бытом, а главное – весьма хорошо отягощенной собственным жильем в виде отдельной квартиры и наследственной дачи. Баська погоревала, пошмыгала носом и сменила назад фамилию с Зайчик на Пинчик. Друзья и редактура не дали им с дочкой умереть с горя и голода, а Оленька росла не по дням, а по часам. И выросла в огромную-преогромную рядом с Баськой, высоченную в папашу Зайчика деваху, но совсем нехилую телом и даже слишком пышную формами, совсем непонятно в кого. Ольга, девочка с хорошими родительскими генами, легко закончила журфак и стала писать статьи в Литературной газете на морально-этические темы. Особенно ее увлекала больная для многих в то время тема – отношений взрослых детей и их пожилых, брошенных ими, родителей. Статьи были обличающими, жесткими, гневливыми и даже плаксивыми, прямо на целую полосу Литературной газеты. Редакция Литературки получала много писем от разгневанных читателей, осуждавших черствых детей, а Ольгу благодарили за вмешательство и актуальность темы. С этими статьями и книгой на эту тему Ольга потом вступила в Союз Писателей.

       В последний понедельник перед новым 1978 годом Брунгильда не вышла на работу. Это случилось впервые за 25 лет. Как ни странно, но после освобождения из лагеря в начале 50-х , Брунгильда не пропустила ни одного рабочего дня. И ни на минуту не опоздала на работу ни разу. Всегда приходила загодя, на пол часа раньше – зато можно было в одиночестве спокойно, не торопясь, постелить на обшарпанный рабочий стол старенькую салфетку, выпить растворимого кофе и съесть бутерброд с яйцом. Кто-то любил с сыром, другие с колбасой, но Брунгильда-Бася Семеновна любила разрезать вареное яйцо, красиво положить на ломтик белого хлеба двумя липестками и посолить. И какое это было удовольствие – съесть вкусный бутерброд, медленно растягивая удовольствие, именно так – неторопливо и вкусно позавтракать, начать новый в ее счастливой жизни день, просматривая газету "Правда". Ей было все равно, о чем писала "Правда": о собранном урожае, об очередном съезде партии или чьем-то юбилее. Главное, вокруг кипела жизнь, происходило что-то невероятно интересное, новое, важное и положительное. Так и жила Бася Семеновна –  радость от жизни наполняла ее каждый день. Ее часто приглашали на концерты Рихтера, Баршая и на выставки в Пушкинский музей. Сначала зарплата у Баси Семеновны, с трудом устроившейся на работу после освобождения из лагеря, была крошечной, но и этих денег ей вполне хватало и на жизнь, и на развлечения. Потом постепенно зарплата росла, и потом ей стали платить, как и всем литературным редакторам. Как нам рассказывали сторожилы издательства, а таких было большинство – Бася Семеновна расцвела и даже поправилась. Радовалась прибавке в зарплате, помогала дочери и внучкам. И даже купила себе подарок – брошку с камешком из стекла чешского производства. Теперь на воротничке ее единственной праздничной, тоже довоенной блузки, гордо сияла брошь.   
Вот так хорошо и радостно жила наша Баська! Так продолжалось несколько лет.
Вскоре у Ольги подросли две ее дочери, Брунгильдины внучки. Обе были румяные и толстые, смешливые милые девочки-подростки. Первого мужа Ольга к тому времени бросила, снова вышла замуж, потом это повторилось еще дважды. Удивительное дело – Ольга, женщина огромного роста, напористая и грубоватая, невероятно привлекала мелких и слабохарактерных мужчин. Вероятно, они искали опоры и отдохновения под сенью нерушимой устойчивости Ольгиной психики.
Внучки росли, закончили институты, вышли замуж. Потом родили своих детей. И теперь уже два раза в месяц исправно навещали горячо любимую бабушку Брунгильду в издательстве аккурат в дни аванса и зарплаты. После регулярных посещений горячо любимых внучек Бася Семеновна переставала обедать в столовой, не просила купить ей булочек к чаю, ссылаясь на боли в животе. Диету, видите ли, строгую соблюдать надо –  врач прописал ей меньше есть. А жидкий и пустой чай пить почаще. И лучше без сахара... Но 3 копейки на любимый трамвай у нее водились.
        Как и всегда раньше, Бася Семеновна не брала больничный лист, зато всегда таскала домой объемные папки с пухлыми рукописями. Зрелище было трагикомичным: маленькая сухонькая Бася Семеновна, намотав на тонкое запястье ручку авоськи, тащит в ней тяжеленную рукопись, а из-за маленького роста авоська в ее руке почти волочится по асфальту. Но Баська семенит быстро к автобусу, ловко подтягивается за поручень на ступеньку, даже подпрыгивает и никогда не просит сама о помощи – люди сами помогают ей и уступают место.
Вот и в этот раз Бася Семеновна забрала с собой очередную рукопись, но на работу на завтра не вышла – заболела.
В издательстве всполошились -- Баськин голос в телефонной трубке был слабый и толком разобрать, что она говорит, было невозможно – кашель не давал возможности закончить фразу. Врач из поликлиники Академии Наук долго слушал легкие, и сказал, что похоже развивается пневмония. В больницу ехать Баська отказалась.
В те годы было принято навещать больных дома, и местком выделял деньги на апельсины с яблоками и даже конфеты.
Ко мне подошла председатель месткома и попросила после работы зайти к Басе Семеновне – проведать и занести ей гостинцы от месткома. Оказалось, мы жили в одном дом, но разных  подъездах. Я была очень удивлена, почему никогда не встречала ее по пути на работу, но потом поняла – я никогда не приходила на работу раньше, положенного времени!

      Бася Семеновна открыла мне дверь. Наш, так называемый "сталинский" дом, в котором жила тогда и я, был построен в конце 50-х по финской технологии пленными немцами для возвращенных после репрессий из лагерей. Им давали в двух или трех комнатных квартирах небольшие комнаты до 13 метров. Кухни в этих домах на Ленинском проспекте были оборудованы с опережением во времени – встроенные шкафчики, никилированные двойные мойки, вертушки для кастрюль и крышек, ящики с ячейками для столовых приборов – все это из натуральной березы с отделкой из чего-то белого натурального! И это в те прежние 50-е годы...
Бася Семеновна бледная и слабая, провела меня с пакетом гостинцев к себе в комнату. К моему удивлению комнатка оказалась квадратной и очень светлой! Я огляделась – она была просто пустой... Большое окно, не отягощенное шторами, закрытое наполовину газетами, было чистым, а загруженный книгами стол был тоже накрыт газетами. Два обшарпанных довоенных стула с рваными дермантиновыми сиденьями стояли рядом, а пара вручную сколоченных табуреток сиротливо ютились у стены. Вместо шкафа на стене висела доска с гвоздями, на них висели вешалки с знакомыми Баськиными вещами... Жалкий продавленный топчан позапрошлого века с выпирающими пружинами, накрытый пледом с заплатками, убого стоял в углу, на нем и спала наша Баська. Все остальное пространство занимали книги – аккуратно сложенными стопами они покоились на газетах прямо на полу и лежали на табуретках. Часть подоконника стала пристанищем для малочисленной посуды. А единственной  мебелью был сервант, но и он вместо посуды был заставлен книгами.
Я незаметно для Баси Семенны оглядела ее нищщее жилище – в этот момент назвать ее Брунгильдой не поворачивался язык! Так бедно в конце 70-х гг уже никто в Москве не жил... Время было весьма благополучное, при желании все можно было "достать" и купить в магазинах. Были бы деньги.
Я не показала виду Басе Семеновне, что смущена ее пустотой и подчеркнутой бедностью, только спросила:
     – А где у вас холодильник? На общей кухне?
Она ответила:
     – А у меня его просто нет, зачем он мне? Доктор не разрешает мне много есть, только свежее!

Я кивнула, еще немного посидела, спросила – чем могу помочь? В комнате было удивительно чисто – ни пылинки! И вскоре откланялась, на прощанье пожелав Басе Семеновне скорого выздоровления.
Домой я шла крепко задумавшись – у Баси Семеновны зарплата была гораздо больше моей, я была начинающим редактором с еще небольшим стажем, но на свои 150 рублей я отдыхала два раза в год – зимой каталась в горах на лыжах, а летом ездила на море. Тогда я была не замужем, тратила деньги на свои наряды, выкручивалась, как могла, спасибо, у нас была касса "взаимопомощи"! Все с зарплаты вносили деньги, потом по очереди забирали приличную сумму – кто-то покупал мебель, кому-то не хватало на шубу, а я тратила на дорогое тогда горнолыжное снаряжение и на книги. Короче, хватало на все.
Как могла жить Бася Семеновна в такой бедности, практически без еды, только на хлебе и воде? Совсем не покупала одежду, а ведь зарплата была по моим сведениям – гораздо больше двухсот рублей! Я задумалась.

       Назавтра в издательстве я рассказала о визите к Басе Семеновне. Все ахнули. Стояла полная тишина.
Молчание прервала наша Варвара Степановна, заведующая корректорской:
       – Все понятно! Баська никогда не копила деньги, она отдает их внучкам! Вот зачем они регулярно приезжают в дни зарплаты! Ну и мрази, устрою я им кузькину мать!
 
Она в сердцах шлепнула ладонью о стол, насупила брови и свирепо окинула всех нас орлиным взглядом.
Все поддержали ее, кроме одной, она писклявым голосом робко выразила свое мнение:
      – Откуда вы знаете, может Бася Семенна сама все деньги отдает им, а им деваться некуда!? Она же любит внучек и правнуков! Я вот тоже своих люблю!

Началась полемика. Тут же все стали вспоминать, кто и что видел и слышал, когда приезжали внучки, сопоставили с Баськиным настроением, и все поняли - это не ее инициатива. Оказалось, что нет ни одного человека, кто не давал бы денег Басе Семеновне до зарплаты, правда, просила она немного, но это было регулярно. Потом она четко всем раздавала долги и оставалась сама без копейки. И голодала.
И мы решили вмешаться!

Прошли новогодние праздники, мы все по очереди навещали больную Баську, приносили ей домашние котлетки, салатики, короче, подкармливали и поддерживали ее, как могли.
Наша Брунгильда Семеновна выздоровела и вскоре с радостью вышла на работу! Удивительное дело, но люди прошедшие лагерную жизнь либо быстро уходили из жизни, либо закалялись настолько, что могли противостоять любым бедам и болезням.
      Январь выдался холодным, снежным, мороз крепчал, заставляя нас кутаться теплее, чем обычно.
       И вот настал день зарплаты. Девчонки следили за телефонными разговорами Баси Семеновны, прислушивались, и как только заметили, что Бася Семенна погрустнела, настроились на общественную порку. Надо было сделать так, чтобы Бася Семеновна ни о чем не догадалась. Одни ее отвлекут, а другие возьмут на себя наглых внучек.
Окна моей комнаты на первом этаже, где я работала, выходили на
Ленинский проспект, как раз рядом со входом в издательство. Я периодически посматривала в окно и наконец под ококнами остановились новенькие Жигули, из которых вышли две дорого одетые рослые крупные барышни – ввнучки. Одна была в норковой шубке, другая в шикарной дубленке, глаза ее прикрывал длинный мех песцовой шапки –  после фильма "Ирония судьбы... " такие вошли в моду. Одна из внучек осталась стоять рядом с машиной, переговариваясь с мужчиной за рулем, другая направилась прямиком в двери издательства. Я быстро набрала местный номер редакторской на втором этаже, где работала Баська, предупредила девчонок. И сама пошла к лестнице. Окошко бухгалтерии находилось там же, рядом с плановым отделом, где работа моя подруга.
Я поднималась по лестнице, а впереди меня гордо вышагивала переполненная достоинством, уверенная в неотразимости своих новых сапог “на манке”, внучка Баси Семеновны Софочка! Сапоги  сверкали девственной белизной, а канадская дубленка и сумка были дорогими и доступными лишь для избранных.
   “ Да, бедняга, кормить ребенка ей не на что” – думала я, сверля спину наглой внучки, “ – обирают две неработающие тетки старушку, бабушку свою, сами на Жигулях разъезжают, а еще и по ресторанам ходят…
 Муж в машине сидит, денег жаждет! Вот гадины...

Внучка поднялась наверх, и с вызывающим видом заглянула в редакторскую – вызвать бабушку, нашу Брунгильду. Но  ее не было –  ее предусматрительно увели в библиотеку пить чай. Вышла Варвара Степановна, заведующая корректорской, отвела в сторону внучку Софу, прижала к стене и что-то сказала ей яростным шепотом. Потом, услышав внучкин ответ, в приливе эмоций схватила ее за воротник дубленки и потрясла. Внучка Софа пыталась вырваться из железных объятий Варвары Степановны, но не тут то было, – фронтовичка Варя, прошла всю войну! Сначала Софочка пыталась жалко оправдаться,  ссылалась на свою мать Ольгу – все она придумала, а внучки ни при чем, говорила, что не все деньги у бабки забирают, а оставляют  ей целых тридцать рублей! Пыталась возмутиться – не ваше дело! Потом притихла и только терла нос наманикюренными пальцами в кольцах, а под конец призналась:
          – Какое ваше дело? И что? Мы с сестрой привыкли хорошо жить, нам не хватает, а бабка много зарабатывает – зачем ей столько? Хватит, пожила уже...

Варвара Степановна уже перешла с шепота на обычную речь, и мы услышали конечную фразу:
      – Ты поняла, гадина, что теперь мы будем отслеживать – только попробуйте еще бабушку грабить дальше! В обиду мы ее не дадим, вы с сестрой и мужьями вашими – тунеядцы! А мать ваша статьи о брошенных стариках пишет в Литературке, так вот мы и ей тоже устроем – опровержение будет в газете, всем вам мало не покажется! А ее с работы с позором попрут! Жаль, мы не сразу узнали, что деньги забираете. А теперь – пошла вон отсюда! И только попробуй бабушке хоть слово грубое сказать!
 
Варвара Степановна, интеллигентная женщина, пинком спустила с лестницы  Софочку, та, испуганно оглядываясь, поскакала на своей "манке" вниз по лестнице, а наш редактор Дима спустился следом за ней. Мы все прильнули к окну – нужно же было до конца досмотреть позорное бегство наглого семейства!
Дима подошел к мужчине за рулем, тот, не понимая в чем дело, вышел к нему. И получил удар в челюсть. Вторая внучка Фая подскочила к мужу, ее дорогая шуба расстегнулась, открыв увешенную цепями шею, а сопливая Софа, подняв голову, истерически кричала, грозя кулаком в окно редакторской, обещая расправу всему коллективу:
      – Наши дети умрут с голоду, будете все вы виноваты! А бабка, зараза старая, пусть не расчитывает теперь на нашу помошь! Пусть сдохнет в одиночестве...

Муж, потирая челюсть, включил зажигание, и машина, слегка увязнув в снегу, немного пробуксовав, скрылась из виду...

Мы все отправились в библиотеку праздновать победу – пить чай с пирогами, а Бася Семеновна нервно поглядывала на часы – где же внучки!? Она спешила уйти к себе в редакторскую, а Варвара Степановна спросила ее:
      – Бася Семенна, а что вы все переживаете? Ну не приехали внучки, так и что? Дома вас навестят.
Баська покачала головой и ответила:
     – Нет, домой приезжать ко мне не любят они. Не работают обе ведь, чем детей кормить будут? И сами, наверное, голодные... И одеться им хочется, а мне – что надо? Да ничего уже и не надо...
Они еще долго тихо разговаривали. Варвара Степановна спокойно объясняла Басе Семеновне, что все у них хорошо, они дорого одеты, по ресторанам ходят – их часто видят в ресторане Дома Журналистов. А ее просто используют, обманывают. Почему она, Бася Семеновна, должна сейчас, в мирное время жить так тяжело? Голодать, совсем плохо одеваться, ходить зимой в галошах?!
      – Бася Семеновна! Вы столько лет в лагере отсидели! Всю.жизнь работаете, а зимой, кроме галош,ходить не в чем. Да вы поживите хоть для себя!
Баська молча кивала, потом ответила:
      – Понимаете, Варечка, дочь моя Оленька считает,что я денег должна ей за лагерные годы мои, пока росла она без меня. Иначе не простит...
   
       Через пару недель мы все занялись комнатой Баси Семеновны. Местком выделил средства, получилась весьма приличная сумма. Поклеяли новые светлые обои, купили холодильник, новый диван, кресло и даже на чайный сервиз хватило. 
Вскоре узнали новость: Брунгильдина дочь Ольга уволилась из редакции Литературной газеты. 
После болезни Брунгильду чаще видели грустной за рабочим столом, теперь она больше молчала, а рукописи таскала в авоське домой. И все чаще теперь Брунгильда зависала на на перилах в лестничном пролете с томом Пушкина и папироской в руке. Подолгу вглядывалась она в огромное окно в лестничном пролете, внимательно высматривала и ждала, не идет ли к ней кто из родных… Хоть бы и за деньгами. Пусть так. Вдруг им жить не на что?