Восточный мудрец

                Василий Анатольевич
             О себе

             Меня зовут Василий Анатольевич, я старый грузный дядька, обросший и небритый, хотя, на мой взгляд, одеваюсь вполне прилично. Каждый день по два раза я гуляю со своим таким же старым и толстым, обросшим курчавой трёхцветной шерстью фокстерьером. Мы с Эдуардом гуляем по Ланскому проспекту, иногда идём в сквер возле места дуэли А. С. Пушкина. Живу я в небольшой однокомнатной квартире в старой пятиэтажке брежневских времён. Меня всё устраивает, большого хозяйства мне не надо, каждый день я варю Эдуарду геркулес с  требухой, а себе завариваю быструю китайскую лапшу. Иногда покупаю пельмени. Я своим бытом доволен, хотя мой сын считает, что я развёл несусветную грязь и вообще живу бомжовской жизнью. Он пытается с этим бороться, покупает мне какие-то, как ему кажется, нужные бытовые причиндалы, присылает иногда свою жену убрать мою квартиру. Моя невестка, склочная баба, не проявляет ко мне должного уважения и всё время покушается на то чтобы помыть не только квартиру, но и меня самого, чему я, разумеется, сопротивляюсь, а она, дура, всё говорит, что я плохо пахну. Однажды принесла какую-то машинку для стрижки волос и припёрла меня к стенке, пытаясь постричь. Едва отбился.

            Понадобилось всё моё наработанное за последние годы мощное обсценное красноречие, чтоб отстала. Сын, помнится, очень меня ругал, что я обматерил его жену. Но через неделю она снова вторглась в мою квартиру со своей уборкой. Ещё и заставила меня надеть  чистое бельё, бубня себе под нос, что хотя я и грязный как сволочь, но пусть хоть бельё будет чистое. Вот дура-то, это даже Эдуард понимает и регулярно её облаивает.

            И сын и невестка считают, что я выжил из ума, но, как полагается интеллигентным людям, даже не допускают мысли сдать меня в какое-то казённое учреждение (тем более, что в основном я с бытом пока справляюсь). Они обо мне заботятся, ну и ладно, пусть. Лишь бы с мытьём не лезли. Да, у меня сильно испортился характер, как и полагается у дементных старпёров, я полюбил обсценную лексику и употребляю её как никогда часто. Но это лишь в общении с окружающим миром, да и то не со всем – с Эдуардом я, например, всегда корректен и любезен. Ну, подумаешь, характер испортился, зато я приобрёл гораздо больше, чем потерял, я научился выстраивать цепочку событий, идущих из прошлого, видеть логику настоящего и даже иногда прогнозировать будущее.
 
            В прошлом я был роялем – большим, концертным, фирмы «Бехштейн». Происхождение моё относится к Германии 1881 года. Я помню, что в Россию меня привезли в 1899 году. Это была моя юность, полная высоких творческих ожиданий. Как сказал известный русский поэт, «Рояль был весь раскрыт, и струны в нём дрожали». Я жаждал божественных озарений исполнителя, который сольётся со мной в творческом экстазе. Но, как оказалось, творчество дело скользкое и лукавое, и далеко не всегда исходит из божественного источника. Кто бы мог подумать, как сложится моя судьба! Как выяснилось, я попал не куда-нибудь, а в так называемый «Серебряный век» русской культуры.

            Меня купил композитор Александр Николаевич Скрябин. Я честно служил ему, хотя проблематичность его жизни и сомнительность его яркого и незаурядного таланта почувствовал сразу же. Я был свидетелем тяжких любовных разборок, происходивших между Композитором и его двумя женщинами, которые боролись за него и шантажировали детьми и даже их смертью. Композитор уходил от них в своё творчество, сидя передо мной и сочиняя свою мистериальную космическую музыку, особенно поощряла его в этом его вторая, гражданская жена по фамилии Шлёцер.
 
            Я не раз пытался сказать ему, увлёкшемуся эзотерикой и мистицизмом, что это до добра не доведёт, что он на дурной дорожке. Я бесконечно расстраивался и выдавал диссонансы на доступном мне музыкально-фортепианном языке. Основатель фабрики музыкальных инструментов Карл Бехштейн был весьма придирчив к отбору мастеров, и за мою сборку лично отвечал солидный берлинский бюргер. Вместе со своей семьёй он по воскресеньям регулярно посещал кирху и вложил в работу надо мной всю свою честную и чистую от любой эзотерической заразы лютеранскую душу. Поэтому так невыносимы мне были странные, гипнотические экзерсисы моего Композитора, хотя я отдавал должное его таланту. Особенно тяжким было время, когда он сочинял свою мистериальную символическую «Поэму экстаза», предполагавшую при исполнении участие хора в 7 тысяч голосов.
            
           А ещё он повесил надо мной жуткую картину Николая Шперлинга «Восточный мудрец», думаю, каждый увидевший её содрогнулся бы. Да Композитор и сам называл этот портрет «чёрным», «нехорошим», «бедовым». Но всё равно повесил его на стену, повинуясь его чёрной силе. Этот «Восточный мудрец», изображённый в профиль, недобро ухмылялся, смотрел на мир своим единственным жгучим сатанинским глазом – и отравлял его. К слову сказать, многие тогда, на рубеже веков, вольно или невольно отравляли мир своими ядами разложения, прикрываясь гипнотической вуалью «высокого искусства». Весь мир у этого мудреца, конечно, отравить не получилось, но в случае с моим Композитором ему это удалось в полной мере.

           Я убеждён, что именно из-за него Композитор впал в свой музыкальный мистицизм, и потому над ним и над его детьми довлел злой рок: трое из них умерли или погибли, так и не став взрослыми, одна из дочерей прошла ГУЛАГ, сам Композитор, так заботившийся о своём здоровье, умер, не дожив до 43 лет, после того как выдавил на своей губе прыщик, решив, что тот сильно портит его внешность. В довершение всего дочь моего Композитора Ариадна, пройдя гиюр по всем правилам, приняла иудаизм и стала пламенной фанатичной сионисткой Саррой Фиксман. Потомки её полностью вычеркнули из памяти своего деда-композитора, а заодно и всю русскую культуру.

           Хотя иногда мне кажется, что меня, уже в этой моей человеческой жизни, всё-таки с нею что-то связывает. А иначе чего бы ей так часто мелькать перед моим внутренним взором?

           Отрывки из символических музыкальных сочинений Композитора продолжают звучать в моей старой человеческой голове, наполняя её странной тревогой. Наверное, мне уже никогда от этого не избавиться. Слава Богу, что Композитор довольно часто исполнял на мне сочинения и других композиторов: Баха, Моцарта, Бетховена, Шуберта – они тоже звучат в моей голове и слегка смягчают тревогу своей гармонией. Но тревога преобладает, я борюсь с ней методами обсценного красноречия. Эти простые и понятные русские слова возвращают меня к себе: старому дядьке Василию Анатольевичу, всю жизнь проработавшему бухгалтером в сбытовой компании, чьи крестьянские предки из Тверской губернии ни сном, ни духом не знали ни так называемого «Серебряного века» русской культуры, ни Скрябина, ни его жён, ни его дочку Сарру Фиксман.

            После смерти вдовы моего Композитора в 1922 году я был выставлен на продажу и куплен в семью инженера Александра Николаевича Патона и перевезён в Одессу. На мне обучались фортепианному мастерству все четверо детей инженера. Я был востребован в те годы, вплоть до того времени, когда мой Инженер был арестован по доносу и расстрелян в 1938 году. В итоге я достался младшей дочери семьи Патонов Марии, которая, выйдя замуж, и перевезла меня в Петербург, который тогда назывался Ленинград.
 
            Я очень-очень мёрз в блокаду, несмотря на то, что семья Марии, в которой я теперь жил, перед отъездом в эвакуацию накинула на меня плотное покрывало. И ещё блокадной зимой на меня протекла с потолка вода из квартиры сверху, батарея у них лопнула. Очень мокро и холодно было. Я мёрз и расстроился так основательно, что уже больше никогда потом не звучал так, как полагается, как бы ни уговаривали меня приглашаемые ко мне настройщики. 


                Валентин Васильевич
            Дневник
            1 апреля 2025

            В последние времена груз моих мыслей стал настолько тяжёл, что я наконец решил кое-что записывать. Пусть это будет дневник.

            Меня зовут Валентин Васильевич, я учитель истории, в школе проработал без малого 35 лет. У меня замечательная семья: любимая жена Надежда, дочь, два сына, несколько внуков. Оба моих сына военнослужащие, старший Виктор служил в Сирии, сейчас дома в отпуске, а младший Егор на нынешнем фронте, он командир штурмового отряда. Мы очень любим своих сыновей и, конечно, находимся в постоянной тревоге за них.

           В нашем доме живёт хроническая беда: один из моих внуков, сын моей дочери, Степан, тяжёлый инвалид. У него ДЦП, его возят на коляске, кормят с ложки, он почти не говорит и часто кричит по ночам. Но, правда, он умеет улыбаться. Степану уже двенадцать лет. Я смотрю на эту блаженную улыбку с некоторым ужасом, а дочь радуется… Сыновей у неё три, после рождения второго сына-инвалида она отважилась на ещё одного ребёнка, ему уже восемь лет, а старшему четырнадцать. И теперь все они вместе с родителями и с бабушкой и дедушкой, то есть с нами, ухаживают за Степаном. И мои сыновья, и жена Виктора и их дети помнят про Степана и навещают его, следят за новейшими достижениями реабилитационной медицины и заказывают появляющиеся на рынке разные новые приспособления для удобства инвалидов и тех, кто их обслуживает: поддержки для головы, подставки для еды, особые стаканы для питья и прочее. Хотя прекрасно понимают, что любые приспособления по большому счёту для самого Степана бесполезны.  Родные братья Степана и двоюродные брат и сестра (дети Виктора) пытаются с ним общаться, разговаривают с ним, хотя в ответ получают только всё ту же его блаженную улыбку. И она их не ужасает. Или почти не ужасает.

    Я иногда думаю, что Степан является в нашей семье своеобразным центром кристаллизации, причём дело даже не в том, что к нему всё время и со всех сторон и от всех поколений проявляется внимание, а в том, что Степан с его инвалидностью – это для всех нас точка отсчёта судьбы: никакие наши проблемы не идут ни в какое сравнение с жизнью Степана. Наши жизни кристаллизируются рядом с ним определённым образом и в сравнении с его судьбой являют собой образцы полного счастья земного бытия. Хотя это, конечно, идеальная картинка, на самом деле облака бывают и у нас. И всё же мы стараемся быть счастливыми.

    И я мог бы быть счастлив этим счастьем, если бы у меня не было привычки таскать за собой тяжёлый груз размышлений о «проклятых вопросах». А вопросы год от года становятся всё более «проклятыми».

            3 апреля

    А ведь в семье не без урода, как говорится, – эта ироническая фраза пришла мне в голову ещё позавчера, пока я писал про Степана. Да простит меня Степан, тем более, что эта фраза относилась не к нему, а к моему старому отцу. Он был всегда нормальным отцом, пока не умерла мама. После её ухода он стал быстро впадать в маразм. Причём выражается это не столько в потере памяти, сколько в резком ухудшении характера и каких-то дурных наваждениях. Вот на днях он в очередной раз злобно обматерил мою жену Надежду в ответ на её предложение помочь ему вымыть голову. Замахнулся на неё и гневно харкнул ей прямо в лицо. Дело в том, что он иногда воображает себя старым роялем, вода которому строго противопоказана. Речь его при этом наводняется какими-то музыкальными терминами, мне, далёкому от музыки, непонятными. Откуда он взял их, старый маразматик, ещё более далёкий от музыки, чем я, покрыто мраком. Что ему это слово «доминантсептаккорд», которым он выражает своё крайнее раздражение, откуда он его взял?

           Ну, что делать, мы всё равно же его не бросим. Он живёт один со своим старым брехливым фокстерьером, с бытом худо ли бедно справляется. Навещаем его в основном мы с женой, ну, иногда дети продукты занесут. Его правнуков мы освободили от посещения прадедушки. Думаю, ещё одного инвалида их детскому сознанию не вынести. Тем более, что говорит он о правнуках с какой-то особенной болезненной неприязнью. Когда, 12 лет назад ему сообщили, что у его внучки Людмилы родился сын с тяжёлой формой ДЦП, он почему-то долго повторял слова: «Я так и знал», И всё с фанатичным упорством и даже с чувством злобного удовлетворения повторял, пока мама (она была тогда ещё жива и здорова) не прикрикнула на него. Он тогда был ещё в относительно здравом уме и нашёл в себе силы угомониться. Но потом, уже вполне спокойно произнёс странную зловещую фразу, от которой меня до сих пор бросает в дрожь и которую я так и не могу ему простить: «Вы думаете, этим уже расплатились? Не обольщайтесь, что всё только этим и закончится».


           10 апреля

   Вчера на уроке истории в 11 классе шла речь о Всероссийской Чрезвычайной комиссии, созданной в декабре 1918 года, задача которой состояла в борьбе с контрреволюцией. Повторяли материал предыдущего урока. Вызвал к доске Сашу Егорьева – тот рассказывал о Феликсе Эдмундовиче Дзержинском, не скрывая своего к нему уважения и восхищения. Эти дети уже не помнят, как в начале девяностых годов сносили памятник Дзержинскому на «Лубянке». «Лубянка» для современных детей ассоциируется с огромным детским магазином, в который любящие родители водят своих детей, чтобы продемонстрировать им свою любовь (любовь сейчас должна быть обязательно материально выражена). А о Дзержинском многие из них услышали впервые от меня на прошлом уроке. А может, что-то уже и почитали. Кстати, я говорил о нём во вполне нейтральном тоне. Вчера я не стал комментировать Сашин ответ. Спросите почему? Почему я не расставил нужные акценты и не высказал своего мнения по поводу личности Дзержинского и творившихся под его руководством дел? А всё просто – потому что оказалось, что я ничего не знаю. Даже фактов исторических  не знаю, да и бывают ли они вообще, эти исторические факты…

            Всё больше убеждаюсь, что учитель истории из меня никакой, а всё потому, что я, в свои шестьдесят с лишним лет, слишком много думаю, где думать не надо бы. Вообще историю должны преподавать люди нестарые, ну, хотя бы лет до пятидесяти. Молодой человек легче переносит крутой вираж на дороге истории, его не выбивает из-за руля его профессиональной машины. И он способен даже донести своим ученикам (пассажирам, если продолжить метафору) необходимость и спасительность такого головокружительного поворота. Но если такого рода виражи повторяются на его веку не раз, причём направление движения порой меняется на противоположное, начинается помрачение рассудка и растерянность. И самое страшное в этом – не ощущение, что тебе пора на свалку, раз ты не можешь соответствовать текущему моменту, а подозрение, что дело не в тебе, а в том мороке, который называется словом «история». И морок этот, несмотря на многочисленные стремительно проносящиеся события, забирающие с собой миллионы жизней, именно морок, иллюзия – и ничего более. И для тебя, и для всех тех унесённых миллионов. И что ты в таком случае скажешь детям, если не захочешь им лгать? Подросткам, входящим в жизнь?

     В общем, если ты старый учитель истории, тебе надо поменьше думать, а больше опираться на школьную программу и учебник, разработанный в соответствии с текущей политической повесткой.

            12 апреля

    Сегодня нам с женой Надюшей пришлось ночевать у дочери (они живут совсем рядом с нами, в соседней пятиэтажке). Дочь Людмила с мужем вынуждены были уехать на 2 дня к его матери в область, какие-то там проблемы возникли, будем надеяться, что некритичные. Отправить ночевать с внуками одну Надю я не рискнул – Степан часто беспокоится по ночам, да и вопросы его гигиены в одиночку решать непросто. Вот и этой ночью Степан кричал и метался, разбудил братьев, Старшему Славе ничего, а младшему Ваньке всё никак не привыкнуть к этим крикам, пугается и плачет. Ну что тут скажешь… Успокоили Ваньку, сказали, что Степану страшный сон приснился. Успокаивали, как могли, Степана, сидели рядом держали за руки, говорили с ним ласково, а у того в глазах ужас, причём вполне осмысленный ужас нормального здорового человека, столкнувшегося с чем-то ужасным. А вот что увидел Степан, мы не узнаем, говорить членораздельно он так и не научился, мычит только, разве что иногда отдельные слова получаются у него. Надя сделала ему успокаивающий укол, у Люды всегда дома запас нужных препаратов, а уколы умеем делать мы все, кроме Ваньки, да и тот скоро научится. Степан заснул, а мы так и не спали всю ночь от переживаний за семью дочери.

                Степан
                Если бы он умел говорить

      Я на самом деле немного умею думать и кое-что понимаю из того, что происходит вокруг меня, но вот сказать никак у меня не получается, потому что я тяжёлый инвалид. Вообще во внешнем мире, мне, видимо, ничего не светит, поэтому я в основном нахожусь сам в себе: в своих мыслях, грёзах, мечтах. Думать я пока умею только о том, что вижу: о своих родителях, братьях, дедушке и бабушке о людях, которых я вижу на прогулке, о приходящих ко мне врачах. Да и что там я думаю: вот пришёл доктор-реабилитолог Юра – опять меня мучить будут, заставлять шевелить пальцами ног и головой ворочать; вот мальчишки на улице пальцем на меня показывали и передразнивали меня – мама будет сердито говорить, и быстро увезёт мою коляску в другое место. Подробнее думать у меня не получается, я ведь так мало знаю. Ну, правда, мне часто читают книги мои родители и братья, разговаривают со мной, ставят слушать разную музыку, которая мне иногда очень нравится, а иногда не очень.

             Вот грёза это другое дело, тут я много чего интересного вижу иногда, если, конечно, постараюсь – тут надо суметь определённым образом настроиться, тогда чего только не увидишь: и природа, и люди всякие разные в странных одеждах, и разговоры, то понятные, то непонятные совсем, и музыка иногда какая-то звучит. И я почему-то знаю, что эти люди мои предки. А мечтаю я о том, что сумею как-нибудь так сильно настроиться, что увижу, и услышу ещё больше, и всё пойму, и всё узнаю, и такие дали и глубины мне откроются, что я сам себе позавидую. Но никто другой мне позавидовать не сможет, потому что поделиться всем этим я ни с кем не смогу. А иногда так хочется поделиться тем, что увидел. С мамой, например, или с Ванькой, Ванька бы оценил, он ещё маленький и поэтому в грёзах понимает гораздо больше других.

              А иногда мне снятся сны. И вот тут иногда бывает страшное, тут настраивайся-не настраивайся, такое порой покажут. И тогда я кричу, пытаюсь, но не могу убежать. Ко мне прибегают родители, и мама делает мне укол, и я проваливаюсь в такую глубину, что туда того ужаса и той мерзости, что я только что видел, не добраться.
 
              Вот последний раз мне снилось чьё-то лицо в профиль в капюшоне из гладких чёрных волос. Страшное, нечеловеческое лицо с плотоядно изогнутыми губами, с чёрным глазом, смотрящим в упор. Из профиля и в упор, странно, но так и было. Но это я потом, наутро понял, что странно, а тогда во сне жутко было и страшно, и чувствовалось, что как будто мир весь исчез, а осталась только Пустота… И Солнце больше уже никогда не взойдёт. Страшно, мама, страшно! Он пытается ухватить меня своими тонкими белыми пальцами! Отгони его, включи свет, мама, обними меня! В этот раз прибежали бабушка с дедушкой, потом Слава с Ванькой. И свет включили, и обнимали, и укол бабушка сделала. Успокоился наконец и заснул.

               
                Василий Анатольевич

       Главный мой собеседник сейчас – курчавый трёхцветный старый Эдуард, именно ему я рассказываю иногда эпизоды из свой прошлой рояльной жизни. Как вспомню что-нибудь новенькое, так и расскажу. Вот, вспомнил однажды, как мой Композитор, сидя за мной, работал над своей поэмой экстаза, при этом страшно хохотал, ликовал, потом рыдал, упав лицом на мою клавиатуру, и всё приговаривал и многократно вопрошал пустоту словами «что я наделал?!» А пустота смотрела на него со стены недобрым глазом восточного мудреца в капюшоне гладких волос. И белый цветок лотоса подрагивал в его изящных хищных пальцах. Я вдруг подумал, что, наверное, и моего Инженера оговорили и расстреляли неспроста, что какая-то вина за это лежит и на мне, точнее, на нас с моим Композитором. Мы слишком долго смотрели на этот портрет, и он заразил нас, он поселился не только в нас, но во всём том, с чем или с кем мы имеем дело: в наших близких, в наших хозяевах и питомцах, в наших бытовых вещах и семейных реликвиях. Поселился и несёт зло. И будет жить, пока его не изгонят, не уничтожат или не сожгут.

       Я не оправдал надежд честного берлинского лютеранина, отвечавшего за мою сборку и мечтавшего, вероятно, что исторгаемая мною с помощью человека музыка будет служить Богу и только Богу.

       Будучи окончательно расстроившимся, я всё же продолжал стоять в семье дочери моего расстрелянного Инженера Марии, ей жаль было меня выбрасывать, это была её память о родителях и вообще прежней жизни. Время от времени меня всё-таки настраивали (настройку я держал максимум неделю, потом опять расстраивался), обычно настройщика приглашали за пару дней до приёма гостей, которых Мария любила собирать, чтобы вместе повспоминать о прошлых временах. Среди гостей была пожилая дама Зоя Владимировна, обладавшая оперным (хотя и слегка дребезжащим) голосом. В какой-то момент, обычно в разгар застолья Мария садилась за фортепиано в качестве аккомпаниатора, а Зоя Владимировна вставала рядом в позу оперной певицы и пела. Обычно исполнялись не самые сложные арии из популярных опер.

              Что-что, а музыкальный вкус у меня был, и я умел отличать настоящее от подделки. Зоя Владимировна пела хорошо. Самой любимой моей была ария Далилы из оперы Сен-Санса «Самсон и Далила». Мне вообще как-то всегда завораживал этот ветхозаветный сюжет о силе, заключённой в длинных чёрных волосах Самсона. Зоя Владимировна пела арию, конечно, не в полный голос, которого у неё уже не было в силу изрядного возраста, но со всей полнотой певческой культуры, что и есть самое ценное. Это были счастливые для меня минуты. Слава Богу, что хотя бы теперь я был избавлен от инфернальных экзерсисов моего Композитора!

     Но так случалось редко, в основном я простаивал в углу большой Ленинградской квартиры сталинской постройки. На мне стояла красивая ценная ваза с греческим узором, а под моей клавиатурой иногда ставили раскладушку, на которой укладывали спать маленькую девочку – внучку моей Марии. Мария в эти вечера сидела в противоположном углу комнаты рядом со старым круглым столом, накрытым сине-белой скатертью, и что-то зашивала под тихие звуки всё того же оперного пения, которое издавало радио. И я тогда тоже чувствовал себя счастливым. Во всяком случае в то время, когда под моей клавиатурой спал ребёнок, я не позволял себе своих тяжёлых воспоминаний, связанных с мистическими музыкальными и эмоциональными человеческими всплесками моего Композитора.
 
      Всё это я рассказываю Эдуарду, и он обычно слушает внимательно, иногда, в самых драматичных местах даже подскуливает. В общем и целом он меня понимает, в отличие от моих сына и невестки. Хотя иногда рычит на улице так злобно на вполне приличных людей, что я склонен думать, что и он носит в себе то самое зло.   


                Валентин Васильевич
            18 апреля
            И всё-таки я остаюсь учителем истории, в своём весьма почтенном возрасте продолжая думать о проклятых вопросах. Определение критерия «проклятости» вопросов сейчас упростилось. Во всяком случае, если размышляешь в контексте «здешнего» существования. «Здесь» этим критерием является человеческая жизнь и её цена. А уровень «проклятости» вопроса определяется количеством жизней, отдающихся за его решение.
 
            Есть простое решение вопроса, состоящее в том, что ни один вопрос и ни одна идея не стоит человеческой жизни. Этого решения придерживается моя коллега, учитель-словесник Евгения Львовна. Она убеждённая пацифистка, и главная её тема – эта та самая упомянутая Достоевским «слеза ребёнка», пролития которой не оправдывают никакие сокровища мира. Евгения Львовна не просто опытный педагог, это педагог от Бога, и дети это понимают, уважают её и прислушиваются к её мнению. Меня эти же дети тоже уважают и тоже прислушиваются к моему мнению, но дело в том, что в последнее время мне всё сложнее его, это мнение, сформулировать. Простое и ясное решение того самого проклятого вопроса о человеческой жизни не кажется мне уж таким простым и ясным.

            С Евгенией Львовной мы, что называется «поддруживаем». У неё старенькая мама, уже немного слабая головой, и в этом смысле у нас есть о чём поговорить. Но в основном мы много разговариваем о серьёзных вещах, об истории и литературе. Вопросы текущей военно-политической повестки непосредственно мы не затрагиваем, хотя хорошо понимаем, что это главное, без чего ни один серьёзный разговор, выходящий за рамки частных семейных проблем, невозможен. Другой вопрос, что обсуждать текущие военно-политические вопросы можно не напрямую (что обязательно влечёт за собой эмоции), а опосредованно, на другом уровне. До уровня эмоций мы никогда не опускаемся и опираемся в основном на отвлечённые рассуждения, используя историко-культурные материалы и художественную литературу, которая, кстати говоря может ответить на «проклятые» вопросы ещё более ёмко и точно, чем другие, более глубокомысленные рассуждения. Хотя иногда эта ёмкость и точность создаёт некую афористическую конструкцию, которая мешает думать дальше.

             Вот и сегодня опять зашла речь о «сокровищах мира» и «слезе ребёнка» Евгения Львовна – как раз обсуждала это на уроке с детьми в связи с  преступлением Раскольникова. Дети рассуждали правильно, но что-то Евгению Львовну во всём этом не устраивало, видимо, некоторая заученность ответов. И тут я отважился поставить афоризм Достоевского под сомнение:

            - Женя, я понимаю, что «слеза ребёнка» – это символ страдания невинного, которое невозможно пережить нормальному человеку, но не слишком ли застит нам глаза эта эмоция, не давая возможности выстраивать логическую цепь событий, приведших к этой ситуации? Приведших к ней не только мучителя, но и самого невинно страдающего?
            - Ну, Валя, ты даёшь! Это что, значит, рассуждать по принципу «сам виноват», раз нарвался на мучителя? А если это ребёнок?!
            - Может быть, и не сам виноват, а родители, предки повели себя как-то не так, вот и заложили эту «поломку», которая и привела в итоге к страданию невинного.
            - Но сам-то, ребёнок не виноват! Разве мы можем оправдать его страдание какой-то идущей из прошлого «поломкой»?
            - Наше дело сделать всё, чтобы этого не допустить, но мы должны продолжать думать на эту тему.
            - Но извини, для того чтобы не допустить всего этого, мы должны все усилия направить на то, чтобы уничтожить в мире даже намёк на любое насилие, чтобы даже тень войны не возникала на нашем горизонте! Нет в мире ценности дороже, чем человеческая жизнь!
            - Но Женя, такая драгоценная человеческая жизнь в её телесной ипостаси в любом случае заканчивается в яме. Даже жизнь того самого, кто когда-то был ребёнком и слеза его была бесценна. И заешь ли ты, «уж сколько их упало в эту бездну, разверстую вдали»? И какой бы заслон из технологий на краю этой бездны не поставить, никто её не избежит.
            - Об этом, Валя, нельзя думать!
            - А я считаю, что можно и нужно! И нужно думать не о том, как отодвинуть всё дальше и дальше окончание телесной жизни, а о той Идее, которая даёт надежду на бессмертие.
            - Так вот же, Женя, она, эта надежда и заложена в идее ценности недопущения страдания невинных, недопущения «слезы ребёнка»! Этот тот принцип на котором должна держаться цивилизованный мир.

        Она умная, Женя, Евгения Львовна.
Хотя я при её последних словах некстати вспомнил, как позавчера оставшийся у нас ночевать младший внук Ванька хныкал и пускал слезу оттого, что мы не пустили его к телевизору смотреть какой-то тошный сериал.

          19 апреля
          Сегодня, под впечатлением от вчерашнего разговора с Евгенией Львовной, как-то уж очень зримо предстала передо мной давно уже известная мне истина, что все мы живём мифами, общими и частными одновременно. Есть намертво вбитый в сознание глобальный миф о том, что социальные отношения это главное и единственное, что наполняет человеческую жизнь. И этот миф внедряется в сознание в самых разных своих проекциях, чем занимается мощная пропагандистская машина всех стран. Людьми надо управлять, особенно учитывая темпы умножения людского племени. Успешность внедрения проекций этого мифа объясняется его простотой и понятностью. Особого интеллекта он не требует. Это ведь так понятно, жить – значит выстраивать отношения с людьми. И не надо мудрствовать лукаво.

           Но вот почему мне так ненавистна проекция этого мифа под названием «цивилизованный мир»?! Думаю, тут дело не только в том тотальном лицемерии, которое стоит за этими словами. И даже не в той самой «дохлой крысе», лежащей, по мнению Владимира Набокова, в ведре, наполненном «млеком европейского человеколюбия», как бы ни воняла эта крыса. Нет. Это их крыса. А у нас своя – дело в том, что в словах «цивилизованный мир» чуется мне отвратительный привкус нашего непреходящего российского холуйства. Иногда мне кажется, что основы его были заложены ещё признанием природы русской государственности, которая, как принято считать уже много веков, идёт от варягов: Рюрика, Трувора и Синеуса. То есть из Скандинавии. А ведь была и другая версия русской истории, предложенная М. В. Ломоносовым. Но её отодвинули, и утвердилась норманнская версия разработанная группой иностранцев во главе с главным оппонентом Ломоносова Герхардом Миллером. А документы, по которым работал Ломоносов, исчезли, труд его был похерен и забыт. Кстати, схожая судьба была и у трудов историка-патриота В. Н. Татищева. Но чего уж тут рассуждать… Этот поезд ушёл ещё в 18 веке.

             Но Россия, со всей своей норманнской государственностью и вышедшей из Западного мира культурой, со своей Благодатью и своим варварством одновременно, всё-таки жива и суверенна, и история её полна не только поражениями, но и победами. Но, чёрт возьми, почему мы всё время выбираем этот холуйский миф о том, что у нас всё плохо, а там, на Западе всё хорошо?!


                Евгения Львовна
             Из записной книжки
             19 апреля

             Как сегодня Саша Егорьев выпендрился на уроке! Любит всё-таки подчеркнуть значимость своей персоны.

             Мы все сейчас живём в плотном и абсолютно безвоздушном пространстве российской пропаганды, которая льётся отовсюду. И они, мои ученики 11 Б класса, невольно, но прислушиваются к тому, что говорят вокруг, не все, конечно, но есть такие. И конечно, они ждут от меня моих оценок, я знаю, им это важно, они ищут в моих словах хотя бы намёки. Но я молчу как рыба, как партизан на допросе. Молчу, потому что если я честно скажу что-нибудь на эту тему, мне придётся уволиться. Не потому, что это станет известно руководству, нет, я уверена в своих учениках, никто и никогда на меня не донёс бы. Просто я сразу же потеряю моральное право работать в государственной школе. Я и сейчас его не имею, но пока я молчу, я могу делать вид хотя бы для себя самой, что это право у меня есть.
 
            Но сегодня мне задали вопрос «ребром». «А что вы думаете о нынешних военно-политических событиях?» – неожиданно спросил Егорьев, как раз когда я рассказывала об отражении в советской литературе событий Великой отечественной войны. Я ответила, что не очень хочу поднимать эту тему и вообще, как говорится, «паны дерутся – у хлопцев чубы летят», в смысле, что не будем думать обо всей этой государственной политике, всё равно от нас ничего не зависит, нам только страдать, как это всегда и было.

            И тут Егорьев меня удивил, он, оказывается, в прошлом году не просто «прошёл» вместе с классом «Войну и мир» Л. Н. Толстого, он оказывается, кое-что из неё вынес! Он вспомнил эпизод, в котором князь Андрей окрысился на неместную шутку Жеркова в адрес потерпевшего поражение австрийского генерала Мака. И Егорьев даже напомнил цитату: «Да ты пойми, что мы – или офицеры, которые служим своему царю и отечеству и радуемся общему успеху и печалимся об общей неудаче, или мы лакеи, которым нет дела до господского дела». А ведь это была война с Францией 1805-1807 года, ещё не Отечественная война, не на территории России. И Саша об этом тоже напомнил. «Так мы лакеи или всё-таки граждане?» - Егорьев смотрел на меня и ждал от меня реакции.
 
            От волнения даже не запомнила, что ответила, потому что ужаснулась, что не знаю ответа.
 
            А вечером мама добавила неприятностей: вдруг ополчилась на стоящий у нас в гостиной бюстик какого-то восточного философа, требовала, чтобы я унесла его на помойку, якобы «ухмыляется этот философ неприятно». Ну, ладно, забрала его к себе в комнату. Это семейная память, вещица, от отцовских предков доставшаяся, и я уж не говорю о её художественной ценности, какая она изящная, как мастерски выполнена в бронзе!  Мама всё равно бубнила, что это не надо держать в доме. Если не перестанет меня доставать, отдам дочери Инне, когда придётся свидеться, далеко она нынче живёт. А у мамы точно с головой уже не всё в порядке.


                Надежда
             Грёза

             Большая, но очень уютная комната в сталинском доме на улице Савушкина. Поздний вечер, мне четыре года, я лежу на раскладушке вплотную к большому концертному роялю и засыпаю. Меня привезли к бабушке Маше. Вон она сидит в противоположном углу комнаты за круглым столом, накрытым сине-белой скатертью, и что-то зашивает. Свет падает на неё от старой настольной лампы с жёлтым абажуром. Из радио доносятся звуки какой-то оперной арии, еле слышные, слова совсем непонятны – бабушка приглушила звук, чтобы радио не мешало мне спать.          

             А мне и не мешает, мне, наоборот, от этого ещё уютнее. Я засыпаю, а в голове моей бьются с буржуинами наши отряды, много буржуинов, да мало наших. Боюсь буржуинов очень – главный у них так смотрим глазом чёрным, страшным, что мне жутко!  Взяли Мальчиша Кибальчиша в плен, да не сказал я им нашей главной военной тайны, убили его буржуины, но пришла наша Красная армия и в страхе бежал разбитый главный буржуин, громко проклиная эту страну с её непобедимым народом, с её непобедимой армией и с её неразгаданной военной тайной. А меня схоронили на зелёном бугре у Синей Реки. И поставили над бугром большой красный флаг.

           Плывут пароходы – привет Мальчишу!
           Пролетают лётчики – привет Мальчишу!
           Пробегают паровозы – привет Мальчишу
           А пройдут пионеры – салют Мальчишу!


                Валентин Васильевич
           20 апреля
 
           Почему-то вспомнил, что сегодня день рождения Гитлера. Уже много десятилетий главное ругательное слово в мире «фашист». Сейчас оно особенно часто употребляется, им обмениваются сегодня целые страны. И как всегда бывает от частого употребления смысл слова замыливается. Во всяком случае я перестал его употреблять. То ли дело – понятие «нацизм»! Вот оно в моём сознании каким-то прихотливым образом уточнилось и расширилось одновременно. Уточнилось, потому что я вдруг понял, что нацизм – это когда какие-то группы людей решают, что у них, по каким-то их групповым признакам, больше права на жизнь, чем у других. Расширилось – потому что я перестал однозначно привязывать нацизм к превосходству по этническому признаку. Это превосходство, и в конечном итоге ненависть по национальному признаку – по гражданской и государственной принадлежности. А учитывая темпы прироста населения Земли вкупе с ограниченностью ресурсов, такая ненависть нынче очень и очень актуальна, как и вопрос национальности.

           Наши русские цари, особенно под конец существования Российской империи, русской крови имели каплю, я как-то подсчитал: у Николая II была одна двести пятьдесят шестая её часть. Но он был русский, потому что, как сказал в своё время министр финансов Витте, русский царь – это уже национальность. И такой же русской была Екатерина II, всегда говорившая с немецким акцентом, и все прочие российские монархи, коронованные на царство и миропомазанные православными священниками в знак своего единства с народом и своей особой миссии.

           Я вдруг подумал, что не только русский царь это национальность, но и русский учитель истории это национальность. А может, и вообще русский учитель. Эта мысль показалась мне интересной ещё и по личным причинам. Дело в том, что у меня есть еврейская кровь, немного, но есть. Моя бабушка Евдокия однажды рассказала мне под большим секретом, что моя мама ей не родная дочка, её родила и бросила одна женщина по имени Ариадна, у неё уже были дети от разных мужей, но эта девочка, рождённая, видимо, как-то не вовремя, совсем ей была не нужна, вот и бросила. И вроде бы Ариадна потом сменила имя на Сарру. Девочка её родилась в 1935 году за границей, в Париже, а как она попала потом в Россию, история умалчивает. Про Ариадну-Сарру бабушка знала мало, а что знала, то забыла, помнила только, что та была замужем в то время за неким Довидом Кнутом.

            Бабушка рассказала это мне, потому что с годами решила, что человеку нужно знать всё о своём происхождении. Но дочери сказать не хватило духу, рискнула она рассказать это только мне, своему внуку, а моя мама  до самой своей кончины продолжала думать, что она родная дочь своих родителей.

            После этого разговора я порылся в интернете, думая раскопать что-нибудь про свою биологическую бабушку, и таки-наткнулся на интересную информацию: Ариадна, она же убеждённая и пламенная сионистка Сарра Фиксман, приходилась к тому же дочерью русскому композитору Скрябину. Странно, что мой отец время от времени повторяет имя Сарра Фиксман, трудно представить, что его тёща, бабушка Евдокия рассказала ему историю маминого происхождения, с чего бы это его пробрало на Сарру Фиксман – вот это вопрос. Ну да ладно, чего только иной раз не обнаруживается в его старой дементной голове!

            Я тогда размышлял какое-то время по поводу Сарры Фиксман, я прочитал про её героическую гибель и даже как-то раз видел её во сне. И всё же я сделал свой выбор в пользу других предков, не покидавших Россию. Я по национальности русский, потому что живу в России и преподаю наш, российский взгляд на исторический процесс, полагая его единственно правильным. Ну хотя бы только в последние века правильным, принимая во внимание горькую судьбу исторических трудов Ломоносова и Татищева, на которые сослаться мы уже не можем.
Но кто сказал, что я не сомневаюсь в истинности нашего видения современного исторического процесса? Я не сомневаюсь в нём только когда нахожусь в классе, а как только выхожу, сомнения начинают меня грызть снова. А Евгения Львовна, когда мы на перемене пьём чай в её кабинете, только подливает масла в огонь моих сомнений.


                Василий Анатольевич

            Вчера получилось, по правде говоря, неприятно… Отправился гулять с Эдуардом в хорошем настроении (что последнее время бывает редко), уже почти дошёл до моста через Чёрную речку – и вдруг обнаружил, что забыл надеть штаны! Да и ноги у меня какие-то мохнатые курчавые, трёхцветные и – о ужас – одну из этих ног я непристойно задираю и мочусь прямо на угол дома. А стою я, как оказалось, на трёх других… Вот ведь осрамился, собака такая! Быстро опустил ногу, дёрнул Эдуарда за поводок и не глядя по сторонам пошёл домой. Эдуард был недоволен – мало погуляли. Сын мой, всё же в чём-то прав: я стал сдавать и кое-что стал забывать. Раньше тоже была мелкая забывчивость, но так чтоб штаны забыть надеть, это уж из ряда вон, как говорится. Весь день до вечера пребывал в мрачном настроении. Не к добру я так осрамился, чую, что не к добру.


                Эдуард
                Если бы он умел думать

      Мы с хозяином одно целое, никто, как я, не чует его настроение и никто, как я, ему не нужен. Иногда, правда, он пытается на меня сесть, путает, вероятно, с банкеткой, на которой сидел его Композитор перед роялем и сочинял свои мистические экзерсисы.

             Но я фокстерьер, а не банкетка. Во всяком случае здесь и сейчас.
Я хорошо знаю всю «фортепианную» историю прошлого моего хозяина. Он ведь очень много мне рассказывает о своём прошлом. Хотя «знаю» – сильно сказано, я ведь слов не понимаю по причине своей собачьей природы. Скорее так: в моём псовом сознании время от времени мелькают разные образы, связанные с рассказанными историями. Думаю, что всё дело в том, что я очень привязан к хозяину – я это он, а он это я. В последнее время все эти порождаемые им образы становятся всё тревожнее, причём тревогу я ощущаю нюхом. Тревогой и обречённостью пахнет рыдающий на клавиатуре рояля Композитор, мистические тлетворные флюиды источает картина, висящая над роялем, взвинченной экзальтацией и зловонием разврата несёт от всей той жизни столетней давности.
   
              И ею, тревогой, стало пахнуть уже не только от образов прошлого моего хозяина, но и от приходящих к нему людей. Вчера к нему пришёл сын (то что это сын, я тоже знаю по запаху), пришёл, как обычно, принёс продукты, что-то начал говорить на своём человеческом языке. Но я сразу же почуял недоброе, шерсть моя вздыбилась, и я даже отскочил от исходившего от него запаха беды и протяжно завыл.


                Евгения Львовна
                22 апреля

                Сегодня звонила Инна, они с семьёй живут в Австрии уже три года. Не захотели здесь оставаться, и я их понимаю. Но всё равно грустно, видимся только по скайпу, внучки растут, учатся в австрийской школе, говорят по-немецки уже и между собой… Я пытаюсь по скайпу читать им Пушкина, они вежливо слушают. У меня хорошо воспитанная дочь, и она хорошо воспитала своих дочерей – научила их быть вежливыми. Но мне почему-то всё равно горько… Вряд ли они теперь вернутся.

        А вот моя старая мама не скучает, она целыми днями в телевизоре и вся в политических страстях. Жертва российской пропаганды. Вчера с утра что-то куксилась и вдруг заявила, что ей необходимо съездить на кладбище к родителям, сказала, что будет просить у них прощения за нас всех. Отвезу её на машине в воскресенье. Правильно, пусть попросит прощения за ту кровавую баню, что мы устроили!

               23 апреля

               Сегодня ездили с мамой на кладбище. Она долго сидела поникшая перед могилами и что-то тихо бормотала. Я давно уже не воспринимаю её бормотание всерьёз, но тут прислушалась. Она просила прощения у родителей за свою внучку Инну и её семью! За то, что «бросили страну в трудную минуту»! Спасибо, что не сказала ещё, что «бежали как крысы с тонущего корабля», хотя это явно висело у неё на языке.
             – Мама, ты что говоришь-то?! – почти закричала я
             – Женя, они (она имела в виду родителей) мне снятся каждую ночь, и я знаю, чем они недовольны.
             –  Откуда ты знаешь, они что, тебе сообщили об этом?!
             –  Знаю и всё.
             Приехали… На почве российской пропаганды у неё начались мозговые явления. То бюстик философа ей не понравился, то родители теперь «недовольны»! Я вне себя от расстройства.

     Я вообще в последнее время в расстройстве от агрессивной риторики властей и всеобщей тупости. Создаётся впечатление, что никто ничего не понимает, а главное – не хочет понять! Ведь все же читали и даже учили наизусть Лермонтовские строчки «Прощай, немытая Россия, страна рабов, страна господ, и вы, мундиры голубые, и ты, им преданный народ!» Читали и ничего, совсем ничего не поняли. А ведь Михаил Лермонтов – это одна из самых больших высот нашей поэзии. Как, кстати, и Михаил Глинка одна из недостижимых вершин нашей музыки. И он ведь тоже всё понимал о России.

             Вот строчка из воспоминаний его сестры: «7 апреля 1856 года Михаил Иванович, уезжая из России в Германию, разделся на границе... догола, до самого гола, бросил на землю платье, чтоб и духу русского с собой случайно не прихватить, плюнул на русскую землю и крикнул: "Дай Бог мне никогда больше не видеть этой мерзкой страны и её людей!» И даже если это преувеличение, всё равно этот эпизод говорит о том, что Глинка всё понимал. Понимал, что в этой стране ничего хорошего быть не может. И если нашёл в себе силы и возможности бежать из неё, то надо бежать. И уносить с собою русскую культуру в другие, более цивилизованные края.

Пока я об этом думала, мама вдруг продолжила:
            – Ты ещё меня в храм должна будешь отвезти, и я там буду прощения
              просить.
            – За что же ещё, мама?
            – Да за отца твоего покойного и его предков!

            Вот тут я, как говорится, потеряла дар речи. Отец мой, Лев Михайлович, был человеком кристальной честности и высочайшего уровня культуры. Он был искусствоведом, специалистом по европейской живописи конца позапрошлого века. Его отец и дед по матери были художниками, дед был довольно известным художником-символистом, забыла фамилию, знаю только, что его работы пользовались большим успехом у творческой богемы в начала XX века. Вообще какие-то странные и противоречивые были у нас о нём сведения. По одним источникам жил он недолго и героически погиб на фронте во время Первой мировой войны, а по другим источникам переехал в Грецию в 1920, принял греческое гражданство году и умер только в 1946.
Но чем они-то, художники, могли провиниться, что за них надо у Бога просить прощения?! Ну точно, у мамы мозговые явления! Надо узнать у Вали, какие препараты он даёт своему отцу. У того, насколько я знаю схожие проблемы, постоянно несёт чушь.

              Но вообще, надо бы уточнить фамилию своего прадеда-художника, надо ведь знать своих предков.


                Валентин Васильевич
               23 апреля

               Утром позвонила дочь, сказала, что Степан опять ночью кричал. Как-то особенно мучительно, протяжно и долго. Не спали все, дети переругались, муж сбежал на работу на час раньше, пока Степан ещё продолжал подвывать.

      Сегодня у меня нет уроков, и мы сразу же пошли к Людмиле. Печально в её доме – у неё землистое от недосыпа лицо, Слава и Ванька противно ругаются между собой, на просьбы зайти заглянуть в комнату Степана и побыть с ним хотя бы пять минут отнекиваются и ноют. Степан уже не кричит, но всё равно тревожно мечется, всё время что-то бормочет на своём языке, рядом с ним надо всё время сидеть, а Людмила уже валится с ног. Мы отправили Людмилу спать, Надя пошла готовить мальчишкам завтрак, а я сел в комнате Степана, взял его за руку и погрузился в свои нерадостные мысли. А потом я вдруг понял слова, которые он всё время исступлённо бормочет: «много, их много!» Что же творится с ним, что он видит, чего так боится…

              Счастье нашей семьи это конечно же тоже миф, который мы сами творим, внушаем сами себе и поддерживаем среди наших знакомых. Людмилины здоровые сыновья устали от этой атмосферы семьи, в которой лежит не вставая тяжёлый инвалид, им хочется обычной мальчишечьей жизни – с друзьями, развлечениями, поездками. И главное – без этой тягостной обязанности общаться со Степаном, который вызывает у них и жалость и страх одновременно. Их юной психике это тяжело. Родители, конечно, это понимают и стараются по мере возможности сделать их жизнь такой, какая она должна быть в их возрасте: отпускают гулять с друзьями, покупают билеты на спортивные мероприятия, устраивают в секции и клубы по интересам.

              Но всё равно – жизнь семьи подчинена здоровью и настроению Степана. И я даже боюсь думать о том, не сломается ли от всего этого мой зять, не захочет ли отдохнуть где-нибудь вне домашних стен. Он, конечно порядочный и достойный человек, но в последнее время, как сказала Людмила, его как-то стали сильно нагружать работой, что он регулярно стал приходить домой часа на полтора-два позже обычного. Семья моего старшего  сына Виктора тоже в последнее время немного отстранилась от Людмилы и её семьи. Нет, не потому, что у них испортились отношения, просто потому, что у всех своя жизнь и «своя рубашка», как говорится, «ближе к телу».
 
              И всё же миф нужен. Без мифа никак, миф – это образец того, как это должно быть. Без мифа в жизни будет полная беспросветность. Это понимаю я и чувствует моя жена Надя. А наша безмерно уставшая дочь Людмила, наверное, уже ничего не думает и не чувствует, во всяком случае сегодня.


                Степан
            
              Сначала грёза моя любимая была: летал под странными пульсирующими  звёздами, опускался иногда ближе к Земле, пролетал над огромной страной, и такие картины открывались мне – сизые безбрежные леса и мощные, несущиеся к северным морям реки, массы людей с суровыми монголоидными лицами и отшельник, кормящий с рук медведя своим хлебом, огромные кровопролитные сражения и ритуальные шествия людей с иконами и хоругвями в руках под колокольный звон. Летал и чувствовал, что «словно вдоль по Питерской» несусь сейчас над страной.

              Видел падающего от выстрела маленького курчавого человека – и слышал стихи, которые звучали у него в голове в этот момент; видел бородатого старика с лохматыми бровями, сидящего в своём кабинете и скрипящего пером по бумаге, – и слышал звуки знаменитой битвы, на которую он смотрел своим внутренним взором. Видел человека, который, пересекая границу между государствами, ругался и плевал на землю, с которой уезжал, – и слышал ликующие звуки его знаменитого хора, под которые другой человек, уже из другого века, выезжал на белом коне, чтобы командовать парадом Победы. Эта моя грёза всегда разная – чего только я не вижу и не слышу в эти минуты.

              А потом я увидел наш с семьёй пикник в сосновом лесу на берегу озера, и радостные лица моих родных, и сияющие глаза моей жены в венке из ромашек, и мы, маленькие, с моими братьями бегаем по лужайке, нас пытается догнать смеющийся дедушка, а за всеми нами с лаем носится наш весёлый фокстерьер. И музыка звучит, такая радостная...

              А потом музыка стала меняться, стала странной, тревожной и с недоброй ноткой, и всё стало рассыпаться, и там, где были человеческие лица, стало вырисовываться опять то самое, зловещее, в профиль. И глаз его опять в упор смотрел на меня, и губы его хищно улыбались. А человеческие лица из радостных стали превращаться в скорбные и плачущие. И опять тот самый ужас, что больше не будет Солнца.

             Я опять кричал всю ночь напролёт и перепугал весь дом. И даже днём это усмехающееся лицо в капюшоне волос не исчезло окончательно, и было уже не одно, оно удваивалось, утраивалось, множилось, и злобный глаз продолжал на меня смотреть отовсюду. Я дрожал весь день, сидящий со мною дедушка долго держал мою руку в своей, и мне почему-то было его ужасно жалко. А когда вошла бабушка, я горько заплакал. 

                Евгения Львовна
            30 апреля

            Господи, покарай этих преступников, по вине которых рыдают матери! Сегодня мне сказали в школе, что у Валентина Васильевича погиб младший сын Егор. Он погиб 23 апреля, а похоронку они получили вчера. Вали сегодня нет на работе, его отпустили, завтра праздник и на работу не надо, а потом суббота, хорошо, что есть хотя бы три дня, чтобы ему отдышаться от горя. А потом, когда доставят тело, будут похороны. Конечно, мы, его коллеги, все пойдём поддержать Валю и его жену. Но мне страшно даже представить Валино лицо. Как же я ненавижу тех, кто развязал эту войну! Как ужасно, что Вале, для того чтобы понять мерзость и бесчеловечность любой войны, придётся пройти через всё это.
А в том, что он это поймёт, я не сомневаюсь.
 
            Сказала об этом своему 11 Б классу, они же всё равно узнают, чего скрывать. Тем более, они, услышав это, обязательно должны будут убедиться в ужасе и мерзости войны, а это важно. Мои ребята уважают и любят Валентина Васильевича, я это знаю. Знаю, что они сумеют, пусть и не в полной мере в силу своего щенячьего возраста, но всё же сумеют понять, как ему больно потерять сына. Я так и сказала им: «Господи, покарай преступников, которые виновны в этом!» Они притихли, действительно, слова в этот момент им было трудно найти. Саша Егорьев весь урок просидел уперев глаза в пол. Наконец-то он понял, что значит война! Я внутренне ликовала, хотя голос совести говорил мне о неуместности сегодня этой эмоции.

………………………………………………………………………………….

            После урока, когда все вышли из класса, Егорьев задержался и, подойдя к моему столу, сказал: «Я долго колебался, но теперь я знаю точно, Евгения Львовна, я не буду поступать на истфак, я пойду в артиллерийское военное училище. А потом я пойду на фронт и буду карать этих преступников». И пошёл к двери. Я почти закричала ему в спину, что с его гуманитарными способностями он просто обязан учиться в университете, я кричала о том, что преступники не те, кого он считает таковыми, а совсем другие, но он уже вышел.
Трудно описать, что я тогда почувствовала…


                Валентин Васильевич
            1 мая

            Сегодня праздник, на работу не надо, и мы с  Надюшей весь день, не глядя друг другу в глаза, сидим над бумажкой с извещением о гибели нашего сына Егора. Он был командиром штурмовой группы и погиб в бою. Последний раз мы видели его месяц назад, он на два дня приезжал в отпуск. Он не понравился нам тогда, с трудом нам удалось вытащить из него, что против их группы было затеяно какое-то расследование военной прокуратуры. Их, и в первую очередь Егора, как командира, обвиняли в самовольном оставлении позиций. Как было на самом деле, Егор отмалчивался, но мы, зная своего сына, поняли тогда, что он спасал жизни своих подчинённых. По-другому быть просто не могло, Егор не просто не трус, он отчаянный и «безбашенный», за что ему не раз попадало от нас. Увы, так всегда было, есть и будет в России: рядового бойца бережёт только его непосредственный командир, который идёт весте с ним в бой и потому сроднился с ним. А тому, кто командует этим командиром, надо выполнить приказ вышестоящего командования и отчитаться об очередной победе. И цена человеческой жизни в этот момент ничтожно мала. Но в армии, которая побеждает, всегда так.

            А ещё мы поняли, что с Егором что-то случилось, из-за всей этой истории в его личности произошёл какой-то надлом. Хотя дело в итоге закрыли.  Я тогда, провожая Егора на вокзале, когда он возвращался обратно к месту службы, подумал, что он стал как-то более беззащитен, ушла какая-то его внутренняя уверенность в своей неуязвимости.

            И вот вчера мы получили извещение о его гибели. Он погиб уже неделю назад, но из-за каких-то проволочек извещение пришло только вчера.
А ведь всю эту неделю мы жили ничего не зная, ходили на работу, общались с детьми и внуками, сидели со Степаном, говорили о Егоре, как будто он был жив. А его уже не было. Да, а Степан всю эту неделю был как не в себе. И теперь я думаю, что, может быть, он что-то чуял.

            Сегодня я окончательно понял, что это моя война. Моя и всех тех, кто потерял и может быть, ещё потеряет на фронте своих сыновей.


                Надежда
             Сон

     Октябрь. За тусклым небольшим окошком бесконечный злой дождь. Я иду в холодные сени и достаю с полки кринку молока, при этом думаю, что тёлка Нюшка совсем отощала и молока даёт мало, что крыша хлева, где она стоит, протекает, а поправить некому – из деревни все мужики ушли на фронт ещё в июле. Прижав к себе кринку, чтобы не дай бог, не разлить, я выхожу из избы и несу её на окраину деревни, за околицу к раскисшей дороге, по которой по щиколотку в жидкой грязи бредут наши бойцы, волоча за собой уцелевшие в последних сражениях орудия. Идёт отступление. Они идут опустив головы, боясь поднять глаза. Я и другие бабы с кринками, с завёрнутым в холстину хлебом и другой едой – у кого что есть – протягиваем свои кринки и свёртки солдатам. Они берут и, отворачиваясь, благодарят нас сдавленными голосами.
 
     Я подхожу ближе, трогаю за грязный рукав шинели молодого солдата и протягиваю ему кринку с молоком. Он поворачивается ко мне, и я вижу лицо своего сына Егора.


                Евгения Львовна
     5 мая

     Вчера были похороны Егора, его похоронили на Серафимовском кладбище, там целая аллея таких, как он. А сегодня мы говорили с Валей, сидя за чаем в моём кабинете. Мне трудно было подобрать слова утешения, поэтому я больше слушала. А он, к моему недоумению, говорил странные вещи. Он говорил о том, что за всё и всегда следует расплата – расплачиваются отдельные люди, целые семьи, города и страны. И совсем необязательно, что расплачиваются именно те, кто это заслужил своими преступлениями. Творил мерзости один – а расплачиваются многие, иногда, и даже часто расплачиваются потомки, и механизм той расплаты недоступен для познания. А сделать мерзость, как считает Валя, можно не только поступками или словами, но даже мыслями и идеями.

             Вот такой состоялся тогда у нас с Валей разговор:

             – Всё, что случилось в моей семье, не случайно: не случайна болезнь Степана, не случайна гибель Егора. Не случайна нынешняя война, но по-настоящему понять это можно будет только тогда, когда она станет прошлым. Как ты думаешь, Женя, отчего такие беды обрушились на Россию в XX веке? Весь этот революционный террор, гражданская война, коллективизация, Великая отечественная война, репрессии? Что это всё случайное стечение обстоятельств?
             – Да нет, Валя, это не случайность, это следствие веками творившегося на этой земле непотребства: дикости нравов, нравственной темноты, жестокости и варварства.
             – Ну, если заглянуть в европейскую, да и в любую другую историю, так этих дикости и варварства и там с лихвой, так что тут мы не оригинальны. Я вот, знаешь, что думаю: если говорить о трагедиях ХХ века, то тут не дикость и не варварство и даже не гнусное российское холуйство в первопричине, тут другое.
Тут, Женя, любезный твоему литературному сердцу «Серебряный век» русской поэзии, а шире – русской культуры.  Ты помнишь, что они писали?

           Мережковский писал:  «Служи Ариману, служи Ормузду, – как хочешь, но помни: оба равны; царство дьявола равно царству Бога… великие страстотерпцы-галилеяне достигают такой же свободы, как Прометей и Люцифер». 
           Гиппиус писала: «За Дьявола Тебя молю, / Господь! И он – Твое созданье. / Я Дьявола за то люблю, / Что вижу в нем – мое страданье. / Борясь и мучаясь, он сеть / Свою заботливо сплетает... / И не могу я не жалеть / Того, кто, как и я, – страдает…».
           Бальмонт писал: «Я люблю тебя, дьявол, я люблю тебя, бог, / Одному мои стоны, и другому – мой вздох, / Одному мои крики, а другому – мечты, / Но вы оба велики, вы восторг Красоты».
           А вот у Брюсова о демоне : «В его улыбке, страннодлительной, / В глубокой тени черных глаз / Есть омут тайны соблазнительной, / Властительно влекущей нас…».

           А сколько их было ещё таких, припавших к инфернальным силам, как источнику творчества?! 
 
           –  Валя, ты что, серьёзно?! Было ведь не только это! Был Блок, Ахматова, Гумилёв, Цветаева! Это ведь цвет нашей культуры!
           – А кстати, Женя, ты знаешь, что и Цветаева поклонилась этой инфернальной силе и впустила её в себя, за что и поплатилась такой страшной жизнью и смертью, вспомни её рассказ «Чёрт». И да, ты права, все они это цвет нашей культуры. Да только культура, когда порывает с культом, из которого она родилась, начинает издавать прикрытое сладкими духами зловоние. А ведь именно в начале XX века культура окончательно порвала с культом, символом чего стал «Чёрный квадрат» Малевича, который, между прочим, иной раз вешали в красный угол вместо иконы.
Такие вещи, Женя, даром не проходят. Человеческий мир живёт символами, и сознание людей подчинено им. И тут даже не обязательно искать мистику. Дай демонической силе просто другое название, назови её разгулом низменных тёмных инстинктов, варварства и дикости, а ещё беспредельной гордыни, вседозволенности и разврата, от которых происходит цепная реакция злодейств, и всё встанет на свои места.
 
            Но для врага рода человеческого (который так и норовит высунуться из хтонических глубин нашего сознания) главное – скрыть от людей истинную сущность этой страшной тёмной силы, а наоборот, призвать преклониться перед нею, объявить её «восторгом красоты» и дать ей символическое благословение в лице самых интеллектуальных и талантливых представителей культуры. И она, эта тёмная сила, молниеносно размножится и наполнит собой кровеносную систему общества.

            – Ну хорошо, Валя, я знаю эти демонические мотивы русской поэзии, я просто не придавала им такого мистериального значения, как ты. Мне кажется, ты преувеличиваешь. Но если ты так не считаешь, тогда уж скажи, пожалуйста, а что, по твоему мнению, творится сейчас в мире, как не произвол, порождённый гордыней и вседозволенностью огромной страны, как следствие присвоенного ею права перекраивать мир по своему усмотрению? Не та же ли это самая тёмная сила, взыгравшая и разлившаяся по кровеносной системе нашего общества?
 
            – Женя, я знаю твою точку зрения по этому вопросу. Я мог бы сказать, что уважаю её, как принято говорить в нашей интеллигентской среде. Но я так не скажу, потому что не могу уважать глубокое заблуждение. Позволь мне сейчас говорить так, хотя бы по праву отца, только что похоронившего погибшего на фронте сына.

             Ты, возможно, сейчас будешь кричать от возмущения, но я всё равно скажу. Да, я знаю, мы ещё долго будем расплачиваться в будущих поколениях за эту войну. Но сейчас, ценой гибели десятков тысяч лучших своих соотечественников, ценой страданий их близких мы оплачиваем спасение от гибели десятков миллионов. И даже не это самое главное (хотя для тебя, я знаю, это самое главное). Да-да, не это! Самое главное то, что мы спасаем свою бессмертную душу, свои архетипы, мы спасаем своих предков от забвения и попрания, от сатанинского пляса на их могилах!

            – Ну, ты хватил, Валя! Кто на могилы-то покушается! Мы все отдаём дань своим предкам за то, что они построили нашу великую культуру.
            – Да навозом бы сейчас была наша великая культура, навозом гниющим, воняющим мерзостью, если бы мы покорились и были бы поглощены тем миром, с которым мы воюем уже несколько столетий. Но мы спаслись. Хотя и ценой чудовищных жертв. И ты помнишь, что нас спасло тогда, в ту войну? Помнишь строчки К. Симонова, нашего обласканного безбожной властью поэта, лауреата Ленинской и Сталинской премий? Даже он в силу своего таланта чуял, что спасло в те годы Россию!

              Как будто за каждою русской околицей
              Крестом своих рук ограждая живых
              Всем миром сойдясь, наши прадеды молятся
              За в Бога не верящих внуков своих

            – Валя, я отдаю должное этому стихотворению Симонова, но всё же не впадай в религиозный мистицизм, это ведь просто метафора.
    – Это, Женя, символ, ну, если хочешь, метафора, сейчас это неважно. И опять же, мистика тут не при чём. Это символ, который придавал силы даже тем, кому крестное знамение казалось бессмысленным. Потому что они были детьми своих отцов и внуками и правнуками своих дедов и прадедов. А этот символ два с лишним тысячелетия имел и имеет смысл для большей части человечества и был и остаётся главным критерием жизни.

            Ты же не будешь утверждать, что человек это, как говорится, «мыслящий тростник», что-то чисто органическое, изолированное от общего целого! Собственно говоря, ведь вся многовековая человеческая культура призвана доказать, что это не так. Ведь даже в русской поговорке «один как перст» это утверждение целостности, потому что «перст», извини меня, растёт на человеке, а не возникает из ничего в
пространстве.
 
            «Наши мёртвые нас не оставят в беде» – это про наших предков. Про тех, которые молятся за нас Христу и спасают нас. Ты спросишь, где? – и я тебе отвечу: в нашем сознании, опять же в глубинах сознания каждого живущего и всех нас в целом. Там есть всё, что было, есть и будет. И даже то, что только могло бы быть.
Но они, наши предки, не всесильны и ничего не смогут сделать, если мы не поможем им. Или хотя бы не будем мешать.

            Представь на минуточку какого-нибудь из наших воскресших предков, который, очнувшись, увидел бы где-нибудь на лобном месте или над тем, что раньше было храмом, в качестве символа не крест с распятым Христом, а сатанинскую рогатую рожу (даже слово «морда» не употребляю, чтобы не обидеть кошек и собак). Или огромные золочёные гениталии, каково, а? А ведь эти рожи и эти гениталии уже повсеместно! Там, в том мире, который хочет нас уничтожить.
 
             И, кстати, знаешь, что ещё? У каждого рода, каждой семьи, помимо общих, всех нас объединяющих, есть ещё и свои, только этому роду и семье принадлежащие символы, а иногда и реликвии, передающиеся из поколения к поколению. Ты сама знаешь, как это важно для сохранения памяти о предках. Но предки, если уж говорить о сохранении памяти, бывают разные. И не все они молились и молятся Христу, некоторые молятся другим богам. Думала ли ты, какой символической нагрузкой или, можно сказать, какой энергетикой обладают доставшиеся нам от них реликвии? И всегда ли это энергетика добра? В нашем  беспечном секулярном мире этим ведь не озадачиваются.

             А ведь и мы в России, усилиями поэтов, художников и даже композиторов, время от времени впускаем в себя инфернальную силу, порождаем и умножаем их, эти демонические фантомы. Так было в начале XX века. И мы оплатили потом это десятками миллионов жизней. Но это нас ничему не научило.  И мы снова позволили впустить их в себя, уже в XXI веке, и сатанинский пляс снова пошёл по стране. И вот только сейчас, события последних лет, за жестокость которых мы и наши потомки ещё очень дорого заплатим перед Богом, позволили нам хотя бы чуть-чуть отойти от края этой пропасти. Да, это трудно, но это надо понять. Ты сама, Женя, не раз возмущалась всей этой сатанинской мерзостью, но увидь же, наконец, во всём этом взаимосвязь с тем, что происходит сейчас!
………………………………………………………………………………….

              Валя сошёл с ума от горя…


                Валентин Васильевич

              29 ноября

              Вчера мы с Виктором, моим старшим сыном, наконец отправились разобрать вещи в квартире Егора. Квартира досталась ему от Надиной бабушки, она небольшая, но Егору было в ней удобно. Мы всё думали, что когда он женится, мы поменяемся и отдадим ему свою двухкомнатную, у него же наверняка будут дети. Но жизнь распорядилась иначе. И вот теперь мы разбираем эту маленькую однушку, чтобы сдать её в аренду – эти деньги помогут Виктору скорее закрыть ипотеку.

              В квартире стоит большой в конец расстроенный рояль, который Надина бабушка всегда возила с собой, переезжая из квартиры в квартиру. Егору он не мешал, он даже иногда присаживался потренькать на нём. Так, для забавы. Этот рояль, учитывая, что привести в порядок его уже невозможно, решено было разобрать и отправить на свалку. Наде было немного жалко, она говорила, что в детстве, в той прежней бабушкиной квартире на улице Савушкина он очень украшал комнату, а сама она, маленькая, когда оставалась у бабушки ночевать, спала на раскладушке почти под роялем. Ну да ладно, и Надя наконец сдалась, в меленькой квартирке он уж совсем не к месту, никто не захочет снять квартиру.

              Мы с Виктором возились довольно долго, хотя накануне пытались изучить строение инструмента с помощью интернета. Мы узнали много новых слов, таких, например, как «штульрама», расположенная непосредственно под клавишно-молотковым механизмом, «вирбельбанк» – колки, расположенные над игровым механизмом, регулирующие натяжение струн, «резонансная дека», обеспечивающая качество звучания. Впрочем, это знание ничем полезным нам работу не облегчило. Во всяком случае добраться до «сердца» рояля, до его резонансной деки нам удалось только минут через сорок после начала операции. Внутри инструмента, под струнами с левой стороны на резонансной деке стояло клеймо фабрики К. Бехштейн и личное клеймо мастера – кем-то он был, тот немецкий бюргер, непосредственный создатель этого инструмента, который в данный момент заканчивает свою жизнь под нашими руками? Думал ли он, как сложится судьба его творения…

              Резонансная дека твёрдая как сталь, расколоть её невозможно. Вчера мы прочитали, что её изготавливали из древесины бука, смешанного слоями с красным деревом и спрессованного в монолит. С немалыми трудами нам удалось поднять резонансную деку, и мы увидели лежавший под ней довольно плотный бумажный пакет, к составу рояля явно не относившийся. Его положили сюда очень-очень давно и в такие глубины, что приходившие к роялю настройщики не могли его найти, им приходилось только догадываться о причинах некоторых особенностей звучания инструмента.
 
              Это был портрет в профиль какого-то мужчины с разделёнными пробором гладкими чёрными волосами, с пронзительным и каким-то зловещим глазом, с плотоядной ироничной ухмылкой смотревшего на мир. В руке он держал какой-то белый цветок. Портрет был выполнен пастелью. Не знаю, был ли это оригинал, но выглядел портрет весьма старым. Виктор навёл на него экран смартфона, и через минуту мы получили ответ, что это картина русского художника Николая Шперлинга и называется она «Восточный мудрец». Но мы прочитали также, что эта картина сейчас находится в Москве в мемориальном музее А. Н. Скрябина. Но что же тогда сейчас в наших руках? Авторская или чья-либо другая копия, или всё-таки оригинал? И как эта картина попала сюда, в рояль? Всё это было странно и вызывало какую-то непонятную тревогу.

              Мне не понравился этот портрет, я бы не хотел иметь его у себя дома, по скептическому выражению лица Виктора я понял, что и ему портрет не пришёлся по вкусу. Но я понимал, что портрет, даже если он и не был оригиналом, всё-таки мог иметь ценность художественную и историческую. Это понял и Виктор.

              – Папа, давай отнесём оценить эту картину, может быть, она стоит немалых денег. Ты же знаешь, у меня ипотека, а Катя (Витина дочка) заканчивает школу и поступает в университет, ей нужен более мощный компьютер. Давай попробуем продать.
……………………………………………………………………………….

              Я уже открыл рот, чтобы сказать, что неприятный портрет лучше было бы выкинуть на помойку, а ещё лучше сжечь, что зловещий глаз не принесёт добра, даже будучи проданным за большие деньги. Я хотел сказать, что не стоит быть беспечным, и если интуитивно ты чувствуешь зло, то не надо вступать с ним ни в какие отношения, а тем более не надо наживаться на нём. Я многое мог бы ещё сказать… Но нечасто мы говорим то, что по-настоящему думаем. Да и вообще, вполне вероятно, что всё это мои болезненные фантазии и ничего более. Действительно, я после гибели Егора стал излишне впечатлительным и тревожным. Надо быть проще и не искать сложности там, где её нет. И поэтому я сказал то, чего ждал от меня мой сын:
             – Конечно, Витя, забирай, это же картина начала XX века, явно оригинал! И конечно, стоит дорого. Сходи для начала к оценщику в антикварную лавку на Литейном. Только смотри, Витя, не продешеви!

                2025