Зефиры

Апекшина пригласили. И не куда-нибудь, а на вечер какой-то дамы, которая любила писать разные штучки.
- Она невероятна! – восторгался Ланевский. –  У нее свой неповторимый стиль, а какой голос!
Апекшин не хотел никуда идти, но Ланевский заверил, что на вечере будут поэтесски, художницы, натурщицы, хористки, и все они совершенно очаровательны.
- Гончаристка Черкашина чего стоит! – воскликнул он и Апекшин сдался.
Придя на вечер, он сразу же выпил бокал шампанского, потом еще один, и тут откуда-то из облака вышла та самая невероятная дама.
Она была в облегающем черном платье, на ее груди сверкал медальон, дрожали перья, в волосах путалась интрига, ниспадая на лицо маленькой вуалеткой.
Дама произнесла трогательную речь, потом откуда-то появился пианист, и она неожиданно запела.
Апекшин не мог разобрать ни слова, но он понимал, что она поет о чем-то очень и очень грустном, вероятно о расставании, о невозможности, о данности,  поэтому поэтесски стали рыдать и сморкаться в платочки.
После исполнения, дама взяла листы бумаги и стала читать.
- Утро, - прочитала она и посмотрела в окно. – Ты все еще спишь? Альберто, ну так нельзя. Ну, дорогой мой, послушай! Я все еще хочу быть, понимаешь?
Апекшин смотрел на даму, и ему казалось, что он в лесу среди летающих  птиц с фиолетовыми хвостами.
- Откуда-то дует, - продолжила дама. – Это наши грехи, они хотят, чтобы мы о них помнили. Но зачем? – она подлила себе шампанского. – Я буду помнить тебя, Эдуардо. И тебя, Антонио. И тебя, Аркадий.
Дама посмотрела в зал и, видя растерянность хористок, продолжила.
- И тебя, мой дорогой Ишкин. Ясно лишь то, что мы рождаемся навсегда. Это как любовь. Как материнство. Как слово.
Натурщицы вздохнули и захотели позировать, но дама подала знак, и человек в белом пронес зажженные свечи, от которых шел пар.
- Зажгите свет, - дама покачнулась и икнула. – Нет-нет! – вдруг вскрикнула она. – Это не он. У него были усы, была шапка, были две ноги. Это точно не он! А ведь Нэнси говорила, что надо добавить крахмала. Во вторник приедет Вольжен, как всегда в очках, с новой книгой. Скажет, прочти! У северного входа стояла одинокая проститутка. У нее замерзли руки. Как же хочется плакать, но слезы кто-то украл. Будь осторожна, детка! Ты еще так наивна.
Апекшин смотрел на даму и вдруг почувствовал на своей ноге чью-то горячую ладонь. Это была мадам Черкашина.
Она сидела рядом и дышала. Апекшин покраснел и не знал что делать.
- Ха-ха-ха, - дама рассмеялась. - Профессор Данкенс, ну вы же обещали! Скажи, что ты меня не любишь. Просто скажи. Эти голые стены как спины, мне жаль, мой дорогой, очень жаль. А вы, доктор Шпинмахер?
Апекшин чувствовал, как мадам Черкашина водит по его ноге, как будто по глине, из которой хочет состряпать горшок.
Он стыдился, и, опустив глаза, видел только ее белые пальцы, которые скользя то вниз, то вверх, вонзались острыми ногтями в его беззащитную плоть.
- О, нет! – воскликнула дама. – Не думайте, что я соглашусь! Поезд отходит в одиннадцать тридцать восемь, у меня есть ключи. Падре Адриано, неужели вы никогда не любили? Неужели вы так и не познали трепет горячей плоти? Джанкарло поцеловал меня дважды, пока ел бисквиты. У него совершенно нет стыда! – дама посмотрела в зал и вздохнула. – Красные апельсины счастья. Ты, правда, хочешь уйти?
Апекшин смотрел на даму, как она говорит о чем-то непонятном, тревожном, подкрадывающемся издалека, он вдруг понял, что ему узок пиджак, что ему вдруг всё стало узким, и туфли и стены и рукава и висящие над головою люстры.
Между тем мадам Черкашина сжимала его ногу, боясь, что все закончится каким-нибудь сакраменто и ночной грозой.
И тут Апекшин увидел Ланевского. Он сидел рядом с натурщицей и что-то шептал ей на ухо.
Та водила глазами по потолку и разглядывала нарисованные золотой краской итальянские буквы.
Дама продолжала читать, она говорила про миндальные лепестки, про трубы, про одинокую ночь и Кирико, который посмел ее соблазнить.
В конце концов, она разрыдалась, и вместе с ней начали рыдать хористки, а им только дай волю.
Человек в белом начал разносить шампанское и Апекшин почувствовал облегчение. Он повернулся к мадам Черкашиной и увидел ее лицо.
Оно было заплаканным, и от этого еще более прекрасным.
- Мерси, - сказала она и, взяв букет, направилась к даме.
Апекшину хотелось сделать что-нибудь экстравагантное, но он тихонько вышел за дверь и, держась за перила, медленно пошел вниз по лестнице.   
Как же хорошо, подумал он, и ему показалось, что в воздухе трепещут зефиры, о которых он где-то читал.
Один зефир коснулся его рукавом и Апекшин ощутил бархатистое, чуть сладковатое дыхание лета.
Как же все-таки хорошо...