Мокасины Тимберленд

Мокасины «Тимберленд».

1989г. Закат эпохи развитого социализма.

— Если мне предложат родину продать, я любого фирмача собственными руками… придушу. А потом волоком на Литейный, — взволнованно жестикулируя сообщил мой друг Витек.

Заложив руки за спину, с приблатненным видом он расхаживал кругами возле школьного футбольного поля. В голове его вызревали какие-то явно авантюрные идеи.
 
— Я ведь толкую о другом… Понимаешь? Ленинские идеалы предавать не собираюсь. Это святое…мы же значок носили и галстук,- как будто бы оправдываясь продолжал вещать Витька.

— Ты это вообще, о чем?-интересовался я, не отвлекаясь от втыкания раскладного ножичка в нарисованный на земле круг.

— Ну, вот допустим… Допустим… станем мы все равны… как старик хотел. И что? У всех одинаковая одежда, одинаковые квартиры, одинаковые унитазы. Это то меня и коробит. А я, может, хочу «Волгу» и дачу на берегу залива. Может, собственный завод мечтаю построить.
 
На это я отвечал:

— Индивидуализм! Чистой воды мещанство! -А «Волгу»… Дачу? Так это тебе надо академиком или партийной шишкой стать.

— Вот именно. А я хочу по-другому! Чтобы самому на себя, работать. Врубаешься?

-Ну пока не очень.

-Короче, выпускать то, что хочешь, продавать сколько нужно и зарабатывать! А потом, можно будет людям помочь… только хорошим. Я Ленина очень уважаю, а плешивого ненавижу… но не пойму, что плохого если я работать буду больше и зарабатывать тоже больше.

— Тут, Витек, идея уже другая… Это уже капитализм. А истинная светлая идея должна быть благородной,-я начинал сомневаться в том, что говорю. И вообще, она эта идея, даже Ленину до конца была не ясна. Он просто хотел из нищеты вытащить… Заводы, как говорится, рабочим, землю —крестьянам. Идея всеобщего справедливости. Народ его и поддержал.

— Я понимаю, — задумчиво произносил мой друг и тут же продолжал: — Но хоть убей, не пойму, почему поровну должно быть и тем, кто работает, и тем, кто пьет. За какой такой фиг? Это не равенство, а уравниловка. Или же, например… Инженеров дофига, строим, создаем, выпускаем… А продать красиво не умеем. Да возьми хоть трактор «Кировец»… Налепи ему наклейку «Катерпиллер»… Сразу лучше начнут покупать… Или фотик «Смена», вставь в красивый футляр с эмблемой и обводы подправь… Или вот, например, часы «Ракета», шикарные часы, не хуже половины всякого дерьма импортного… Влепи цену подороже, футляр покрасивше состряпай, с бейзелем поэкспериментируй… А мы, блин, свое только ругаем… Хотя правильно, конечно, ругаем, но перебирать-то не надо. Не знаю, как это правильно сказать… короче, с оберткой у нас проблема. Мы обертку красивую сделать не можем… А фирмачи всякое говно упакуют красиво и молодцы, кстати. Какая нафиг разница между «Пепси» и «Байкалом»? Мне «Байкал» больше нравится, а все хотят «Пепси».

— Так все должны быть идейно подкованы! Тогда идея и будет фурычить, — продолжал философствовать я. — И должно быть справедливое социалистическое  равенство.

— Обоснуй, — входя в ступор, таращился на меня Витька.

— Ну смотри. Допустим, ты начальник. У одного из твоих рабочих зарплата 100 рублей, у другого 300. Что ты сделаешь?

— Разгоню их всех нафиг? Или, одинаково заплачу?

— Нееет… Ты создаешь общий премиальный фонд и раздаешь  его справедливо в конце месяца, поровну между всеми работниками. И тогда все довольны: и тот, у кого 100, и тот, у кого 300. Ну, раздолбаев, конечно, наказываешь рублем.

— Сойдет… — соглашался мой друг. — Ладно, разберемся. Внезапно от философии он переходил к реализму.

— У нас с тобой на фотках со Шварцем и «Менеджере» неплохой капитальчик сколочен. Пора выходить на другой уровень! Я слышал, в бизнесе останавливаться нельзя. Прямой выход на мокасы «Тимберленд» и «Левик» американский нужен. Вот это будет «паровоз». Тут мы сразу взлетим.

— И на что деньги потратим? На видеосалоны? На Иванову?

— Да пошла она эта Иванова! Ни копейки больше на нее не потрачу… Гульнем в «Сугробе» и подумаем о светлом. Мы же не спекулянты, а идейно честные советские кооператоры. А помнишь, как на заводе «ЛОМО» работали? И как ты приписывать коробки отказался…

Конечно, я все помнил… Такое не забывается.

И практику на «ЛОМО» в 1989-м. И как совесть замучила приписывать коробки, взятые со склада готовой продукцией… и первые заработки в школе на продаже игры «Менеджер», фотокарточек со Шварценеггером и Самантой Фокс. Копилки, набитые деньгами…

Все я помнил. Ведь память не смоешь в унитаз. Она как заноза будет сидеть и периодически обо всем напоминать. Почти как совесть, которая порой приземляет, возвращая с небес на землю.

Конечно же, я не мог забыть, как уносили ноги, заслышав автоматную очередь на толкучке в Девяткино, серьезный разговор с директором школы, когда информация о наших делишках дошла до «Железной леди» Маргариты Николаевны.

Но больше всего вспоминаются мне сейчас криминально-авантюрные фантазии моего друга Витька Зубкова. Его мечты, безумные идеи, да сам его вид: прическа а-ля Мартин Гор из «Депеш Мод», пиджак поверх майки, на которой кривыми красными буквами надпись «Cats», рваные на коленках подвернутые вареные джинсы и кирпичного цвета «Тимберы» с кожаными шнурками.

Тогда, перед самым завершением школы, мы нашли-таки выход на дефицит, а именно мокасины «Тимберленд» и джинсы «Левайс». И наше финансовое благополучие резко пошло в гору… Дальше с нами происходило много интересного. Но в какой-то момент мы с Витькой разошлись. Нет, мы не поругались. Просто меня полностью завлек спорт, а Витька так и остался: сначала районным дельцом, спекулянтом, фарцовщиком, потом кооператором, потом гангстером и предпринимателем. Он был очень талантливым предпринимателем… Был.

В 1998-м Витка пребывал в статусе вполне состоятельного и весьма уважаемого в определенных кругах коммерсанта. В том же году его застрелили.

Позднее, уже работая опером, я попытался разобраться в хитросплетениях Витькиной жизни и причинах его смерти. Вывод оказался довольно очевиден: моего друга устранили свои же – представители влиятельного преступного сообщества, частью которого был и сам Витек. Сейчас, в живых, из них почти никого не осталось. Среди Витькиных активов числилось около пятнадцати приватизированных помещений – бывших советских продуктовых магазинов, гостиница и даже несколько земельных участков на побережье. Случайно я узнал, что Витька помогал одному из детских домов Красносельского района. Почему именно ему – не знаю. Несмотря на явную причастность к криминальному миру 90-х, мой друг, если можно так выразиться, не до конца утратил идейно-нравственный стержень. Заработанное он тратил не только на развлечения и потребление…

А я жив до сих пор и по старой привычке продолжаю носить те самые мокасины «Тимберленд» – ту самую кирпичную модель с кожаными шнурками.

                ****************************
2025г. Эпоха тоталитарного капитализма.

После зимы залез в гардероб и не нашёл коробку с мокасинами. Жена говорит:

— Я твои старые ботинки вышвырнула ещё осенью. На них страшно смотреть. Поставила возле помойки. Вечером иду мимо, смотрю, а их уже нет.

— Конечно нет,-говорю, -кто-то хорошие ботинки отхватил. Да и я бы носил ещё лет пять…

— Неприлично ходить в такой обуви. Выглядишь как бомж. Закажи новые. У тебя четырнадцать пар классической итальянской обуви… три новых костюма, — она перечислила: «Ферре», «Дольче энд Габбана» и «Эмпорио Армани»… А ты ходишь в поло с корабликами и затертых мокасинах.

— Поло не с корабликами, а с акулой? Сейчас такая мода, понимаешь? Ходить в лохмотьях. А ещё я подумал, что куплю новые мокасины и буду ходить в них до смерти.

— Хватит уже. Мы будем жить долго и счастливо.

— Но, если я вдруг умру раньше, то завещаю похоронить меня в мокасах «Тимберленд».

— Это не смешно.

— Зато практично. Новые тапки покупать не нужно…

Как ей объяснить, что старые кожаные мокасины с годами даже лучше? Правда, подошва перекашивается на один бок, как старый ЛИАЗ-овский автобус в час пик. И вид чуть потёртый… Но это ерунда, и, как говорится, «на скорость не влияет».

Кажется, всё началось в 88-м году, с горбачёвской дикой перестройки, и тянется больше сорока лет.

В общем, находясь в наши дни в здравом уме и трезвой памяти, я решил обновить традиционную деталь гардероба. Тем более что старые ботинки выбросила жена.

Теперь есть такой сервис, как маркетплейс. Были бы деньги. На сайте я выбрал нужную модель и размер, нажал кнопку, оплатил. Стал спокойно ждать, когда придёт смс.
 Чтобы совершить эту простейшую операцию, мне не нужно участвовать в авантюрных схемах моего друга Витька или выискивать на углу Садовой и Невского приятеля Андрея Сухорукова, художника и по совместительству фарцовщика.

Не нужно ни от кого удирать с партией коробок обуви и пакетом импортных аудиокассет. Не нужно на ходу соображать, выбрасывать пакет в Фонтанку или нет.
Не нужно хвататься за ремень с бляшкой и готовиться к драке, услышав во дворах возле метро «Академическая»: «Слышь, крепыш! Снимай штиблеты, выворачивай карманы».

Всё это осталось в прошлом… Из смелого авантюриста я превратился в битого жизнью, стреляного воробья. «Доставать» теперь ничего не надо. Повторюсь… Были бы эти поганые деньги. Нажал кнопку, выбрал пункт, где удобно забрать, и ждёшь. Только плати, заказывай, потребляй...

В соседнем доме аж четыре пункта выдачи разных компаний. Но мне нужен «Яндекс».
Поднимаю глаза и вижу вывеску синего цвета: «Яндекс». Считаю ступеньки: раз-два-три-четыре, толкаю дверь. Захожу в переполненный пункт. Удивляюсь, что так много ярко одетых посетителей. Полки заставлены бутылками с минеральной водой «Санпелегрино», какими-то собранными, завязанными в узелок пакетами. Товары шустро собирает и выдает девушка славянской внешности с хвостиком на голове, еще одна темноволосая азиатка что-то фиксирует в компьютере.

Вежливо, но громко произношу:

— Мне бы коробочку забрать. Что я должен? Продиктовать номер?

— Да, конечно, — доброжелательно отвечает девушка, которая собирает и выдает
разноразмерные пакеты. В это время вторая, та, что азиатской внешности, наблюдает за мной из-за компьютера. Изучающе смотрит и словно бы хочет спросить: «Чего ты сюда приперся, дядя?»

Громко диктую номер. Первая девушка исчезает среди полок, пытаясь отыскать мою коробку. Она ловко скачет между стеллажами, напоминая белку, перелетающую с одной ветки на другую.

Тут я впервые осматриваюсь. Обращаю внимание, что все посетители — молодые азиаты в ярких комбинезонах голубого цвета. Думаю: «Что-то тут не так». Они что-то складывают в специальные коробочки с надписью: «Доставим за 15 минут». И все очень удивленно таращатся на меня, как будто я динозавр.
 
Первая девушка спрыгивает с полки и спрашивает:

— Скажите, у вас точно именно этот номер? Дайте-ка я лучше посмотрю ваше сообщение. Покажите.

— Вот, пожалуйста, — отвечаю я и показываю экран телефона.

 Девушка начинает смеяться. Я тоже улыбаюсь и спрашиваю:

— Я что-то перепутал? Не в ту пивную зашёл? Вроде же «Яндекс».

— Да, только вам другой «Яндекс» нужен, — продолжая улыбаться, говорит девушка.

— Что значит другой?

— Вам красный нужен, а у нас синий. Мы здесь доставку собираем. Понимаете?

— Не совсем.

— Пройдите метров сто. Там, за «Пятёрочкой», будет тот красный «Яндекс», он-то вам и нужен.

— Красный — это коммунистический? — уточняю я, любуясь лёгкостью молодой девушки, осознавая, что про коммунизм она может даже не слышала.

— Ладно, — говорю, — спасибо, что подсказали, и вообще… всего вам хорошего. Если хотите, могу помочь отнести пару коробочек… вдруг по пути. Прихвачу и соседям занесу, например.

 Девушка улыбается. Азиаты в синих куртках что-то начинают оживлённо обсуждать между собой. Смотрят доброжелательно, видимо, понимая, что этот кретин просто перепутал адреса и не является их прямым конкурентом в борьбе за доставку... Да я и сам, конечно, понимаю, что выгляжу нелепо среди ребят в голубых куртках.

 Говорю себе: «Не выпендривайся, будь проще». Выхожу и иду искать красный «Яндекс».

 Прохожу сто метров. Получаю свою запечатанную в плёнку коробку с мокасинами. Иду в сторону дома.

 Внезапно снова налетают воспоминания…

                **************************

1989-1991г.г.  Конец эпохи развитого социализма.

Ирина, сестра моего друга Витьки, познакомилась с одним мажором, имеющим беспрепятственный доступ к благам загнивающего капитализма. Мажора звали Андрей Иванов. Тот довольно быстро взял нас с Витьком в оборот. Ему, как я понимаю, нужен был сбыт, и мы его обеспечивали. Тогда основным паровозом наших продаж стали мокасины «Тимберленд». Была, правда, еще небольшая партия ношеных джинсов из Бельгии. Слово «секонд-хенд» тогда еще не вошло в обиход.

Друга моего Витька, Виктора Зубкова, уже нет. А воспоминания о нем остались. Осталась добрая память и об Андрее Сухорукове (сейчас он вполне устоявшийся американец). О нем я обязательно расскажу чуть позже.

В общем, иду я домой с коробкой, пролетают эпизоды, кадры, воспоминания. Точно перелистываются странички фотоальбома с карточками, отснятыми старой мыльницей на фотопленку «Кодак». В голове сидит: «Пятьдесят коробок мокасинов. Ценный груз. Подстраховать бы».

В общем, началась та древняя история следующим образом. Андрей Сухоруков попросил подстраховать в одном деле. Время пыльное, мутное, вся картинка действительности — в режиме VHS, но здоровья вагон, страх отсутствует напрочь.

Андрея Сухорукова я знал с самого детства. Он был одним из первых, кого мой отец, будучи тренером, набрал в группу гребцов ленинградского гребного клуба «Водник». Андрей не снискал лавров спортсмена, но зато, окончив «Муху», стал впоследствии отличным художником, архитектором. Всегда поддерживал связь с тренером, то есть с моим отцом, который ставил мне в пример Андрея, провозглашая: «Вот и ты старайся не зацикливаться. Старайся быть разносторонним. Учись, познавай мир». Ну, я и учился… познавал мир. Короче говоря, мы приятельствовали с Андреем, несмотря на внушительную разницу в возрасте.

Андрей обладал разносторонними знакомствами. Еще с конца семидесятых он был на короткой ноге с неким «Фекой», Владимиром Феоктистовым, который считался королем фарцовщиков Ленинграда.
 
И вот как-то раз звонит Андрей на домашний телефон.

— Темыч, дело есть. Выручай, друг. Надо встретиться. Только бате ни-ни. Молчок.
Встретились у метро «Выборгская».

— Сможешь подстраховать? Мало кому в наше время доверяю. Нужно помочь коробки с обувью перевезти. С Ленинского на Охту одному человеку.

— А что делать-то надо? И что за человек? — Просто рядом посидеть, если что — подстраховать.
 
— И всё?

— Ну, почти всё. Если дело выгорит, с меня пончик в виде трехсот долларов.
 
— Ого! Нормально. А что за товар?

— Обувь американская. Мокасины «Тимберленд». Беру по девяносто пять, отдаю по двести. Сам понимаешь…

— Понимаю.
 
— Ну да, — чуть замялся Андрей. — Только партия большая, пятьдесят коробок. Ценный груз. Перевозить будем частями. В две ходки управимся.

— А как импортный товар к тебе попал?

Мне вдруг захотелось сказать, что у меня, вернее, у моего друга Витька тоже есть доступ к дефицитной обуви, но я промолчал.

— Да, есть тут одни контрабандисты. Через финку возят. Я, понимаешь ли, для одного немецкого каталога нарисовал серию советских военных самолётов. Каталог издали, добротно проиллюстрировали. Фотографии с моими картинами разместили, и я финансово поднялся. Сами работы купил немец за шесть тысяч марок. Теперь этот немец присылает мне по почте что-то вроде авторских от продаж каталога. Вот я и решил часть денег вложить в ходовой товар. Контрабандисты надёжные, от Фёки. Покупателя на товар нашёл тоже быстро. Предоплату получил. Человека знаю плохо, вернее, совсем не знаю. Но Юрка Коротков за него ручается. Говорит: «Коммерсант надёжный, под крышей их Малышевской бригады».

Я решил, что лишних вопросов Андрею задавать не нужно. Помог, подстраховал и забыл. Не стал я сильно вдаваться и в происхождение товара. Времена коммерческие, плюрализм, свобода слова и расцветающий бандитизм.

История с мокасами развивалась стремительно.

Товар взяли где-то в конце Ленинского. Отвезли, получили деньги. На следующее утро, поехали за новой партией. Помню, были майские праздники. Начинала цвести черёмуха, яркой зеленью окрашивались деревья. Ленинград, омытый дождём, благоухал весенними ароматами.  Дышалось легко, как дышится, наверно, только в молодости, когда кажется, что впереди ожидают великие дела и радужные перспективы, кажется, что на пути нет никаких преград.

Около пяти утра остановились возле нужной девятиэтажки на Ленинском. Тихо, город ещё спал безмятежным сном, укрытый серым небесным одеялом. Лишь синички иногда нарушали глубокое безмолвие своим радостным писком.

За рулём «копейки», глыбой, восседал Валера по прозвищу «Бультерьер». Он остался в машине, когда мы с Андреем тихой поступью двинулись к нужному подъезду. По ступенькам поднялись на третий этаж. Андрей азбукой Морзе тихонечко постучал по дверной ручке торцевой квартиры. Дверь тут же открылась. Нас встретил тот же немногословный мужчина с бородкой, что и вчера. «Ему бы трубку – и один в один папа из «Простоквашино», – подумал я. Трёхкомнатная квартира представляла собой нашпигованный разнообразными коробками склад.

«Ещё двадцать пять коробок», – обращаясь к бородачу, сказал Андрей. Тот одобрительно кивнул. «Десять штук 44-го, десять – 43-го, пять – 42-го», – уточнил Андрей.

«Естественно», – ответил Бородач.

Андрей просмотрел коробки и, убедившись, что товар в норме, сказал, обращаясь ко мне: «Давай перетянем тесьмой, как вчера». Мы связали стопки: десять, десять и пять. Я взял две стопки, Андрей – одну. «До свиданья», – прошептал Андрей.

Бородач кивнул в ответ. Потом бесшумно закрыл за нами дверь.
 
Заметив, как мы выходим, Валера «Бультерьер» завёл машину. Андрей открыл багажник, уложили две связки по десять коробок, ещё одну связку я положил в салон на заднее сиденье и укрыл пледом.

Валера спокойно тронулся с места. В своей толстенной косухе он выглядел внушительно, как настоящий гангстер. Непроницаемое, словно высеченное из камня лицо, гранитный подбородок, уверенный, хотя и слегка замутнённый взгляд. Его огромные ладони сжимали руль, казавшийся игрушечным. Машина шла мягко, в салоне «копейки» пахло автомобильной кожей.

Когда выехали на проспект, я спросил у Андрея:

— Кто этот бородатый в квартире?
 
— Майор таможенной службы, — ответил Андрей.

— Где-то в порту трудится… Денег сейчас не платят, вот он и барыжит понемногу…
На углу Фонтанки и Розенштейна мне показалось, что за нами хвост. Несколько раз в зеркале мелькнула одна и та же машина — «жигули», шестёрка с неработающими левыми фарами.

— Кажется, белая шестёрка за нами, — сказал я.

— Может, шмальнуть по ним? — неожиданно произнёс Валера «Бультерьер». — Ствол у меня официальный. Ксива частного охранника.

 В зеркале заднего вида я встретился с непроницаемым взглядом Валеры. Его глаза словно держали меня под прицелом.

Говорил он уверенно и спокойно, так, как будто выстрелить по машине преследователей было для него чем-то обыденным.

— А что, если это менты? — отреагировал Андрей.

— Это вряд ли… У них обычно несколько машин… Хотя, конечно, может, и менты,-Валера не закончил свою мысль.

Какое-то время мы ехали в тишине. Только повернув на набережную Фонтанки, Валера резко ускорился, но шестёрка преследователей не отставала.

И тут произошло то, что я мог себе представить только в кино, в самом настоящем гангстерском боевике. Всё было стремительно и неожиданно. Заскрипели тормоза. Валера прижал машину к поребрику, резко толкнул дверь, вылез, расстегнул куртку, затем из нагрудной кобуры выхватил ствол и четыре раза выстрелил в сторону приближающейся машины.

Дзынь, дзынь, дзынь… После выстрелов пули по очереди звякнули о металл, словно закрылись биатлонные мишени. Четвёртая пуля, видимо, ушла в асфальт.

Шестёрка была сильно затонирована, но мне удалось разглядеть в салоне двоих. Раздался визг тормозов, хлюпание пробитой покрышки по асфальту. Шестёрку повело юзом, послышался скрежет диска о поребрик. Автомобиль застыл.

Витя быстро сел за руль, от проворотов завизжали колёса, и мы понеслись по Фонтанке. То, что сделал Витя, настолько меня ошеломило, как если бы он, например, сказав несколько невнятных слов, повесился бы на люстре. Мне хотелось закричать: «Зачем? Что ты творишь?» Но это выглядело бы неправильно, и мне пришлось взять себя в руки.

— Рви на Петроградку.— Там проедем по нашим подворотням от Бармалеева до Зверинской, — на удивление спокойно произнес Андрей.

Мне показалось, что присутствие Валеры «Бультерьера» внушало Андрею дополнительную уверенность.

Что я знал о Валере? Почти ничего. Знал, что он всегда считался лихим парнем… За плечами имел огромный опыт, в том числе боевой: служба в ВДВ, Афганистан и беспредел конца восьмидесятых. Одна авторитетная предпринимательница часто брала Валеру с собой в дальние поездки, на переговоры и стрелки. Платила ежемесячное довольствие. Собственно, всё… На этом мои познания исчерпывались.

— Вообще странно всё это, — задумчиво произнес Андрей. — Если бы мы деньги везли, нас можно было бы принять или грохнуть. А так… товар везём? Кому он нахрен нужен? Представить, что покупатель прознал, откуда мы вывозим, и решил не платить? Так вроде Коротков ручался за покупателя.

— Сейчас никому доверять нельзя, — не поворачивая головы, ответил Валера. — Поэтому сегодня товар мы на адрес не повезём, — изрек он вполне мудрую мысль.— Сейчас ускоримся, выгрузим коробки у моих знакомых. А дальше видно будет. За первую партию они заплатили.

Бежевая «копейка» прошла все знакомые лабиринты и сквозные подворотни Петроградки. С Кировского Валера свернул в первую подворотню дома Кирова. Затем резко повернул налево и проехал насквозь одиннадцать дворов, потом снова вынырнул на Кировский проспект.  Под красный повернул на Кронверкскую улицу, затем к Сытному рынку, на Воскова, потом, обогнув круглое здание таксомоторного парка, вновь выехал к Сытному рынку. На улице Мира, не доезжая Австрийской площади, нырнул в подворотню, быстро открыл железные ворота и снова их запер. Из-под своего сиденья, подобно фокуснику, вытащил автомобильные номера. Прежние номера сложил в пакет и бросил в багажник стоящего во дворе старого «запорожца».

— Всё, теперь мы за решёткой, — пошутил Валера. — Сейчас перекинем коробки одной моей знакомой. Завтра заберем. Знакомая надежная, не переживайте. Блокадница, восемьдесят четыре года,-добавил он видимо для убедительности.

Андрей сунул мне свернутые в трубочку доллары. Мы попрощались.
Добравшись до дома, я завалился спать. Вечером позвонил Андрей.

— Давай встретимся на Лесной.

— Всё нормально?, — спрашиваю.

— Расскажу при встрече.

Мы встретились в скверике за стеклянным павильоном метро «Лесная».
— Как дела?, — спросил я.

— Накрыли, — говорит Андрей, — моих покупателей. Юрка Коротков сказал, что на связь с ними выходить нельзя. Попали, мол, они в какую-то ОБХС-овскую разработку. Сложно сейчас понять, может, менты вместе с блатными в одной упряжке.

-А за нами кто-то гнался?

-А кто его знает? Может, и к лучшему все. От греха подальше. Завтра завезу тебе пару коробок. Будем считать, что это остаток твоей доли.
 Так летом 1990 года у меня появились две пары мокасин «Тимберленд» 44-го размера.

В тот день в коммерческом ларьке я купил две бутылки вина и коробку шоколадных конфет. Воткнув пробку внутрь винной бутылки, я из горлышка осушил содержимое. Набравшись храбрости, позвонил Наде. Понимая всю бессмысленность своих действий, все же мной двигала какая-то невидимая сила. За Надей пытались ухаживать большинство старшеклассников нашей школы. Приглашали ее в кино, оказывали знаки внимания.

Она была обаятельная, очень аккуратная, легкая и женственная, носила юбку сантиметров на семь короче стандартной. Ее смуглая кожа, миндалевидной формы карие глаза действовали магнетически. А бедра… Это отдельный рассказ.
Когда я с серьезным видом проходил мимо, она всегда почему-то улыбалась. Однажды я пил воду из банки, в которой раньше было варенье, и у меня на лице, как я потом увидел, остались смешные черничные усы. Я торопился на первый урок, мимо проходила Надя, и она рассмеялась. Потом я понял почему.

Однажды я вызвался — от класса — готовить стенгазету. Я знал, что Надя, как председатель совета школьной дружины курирует творчество. В общем, я напросился сам. Как в тумане, я помог ей сделать стенгазету о творчестве солнца русской поэзии, Александре Сергеевиче Пушкине. Помню, посмотрев на меня, Надя сказала:

«Ты такой серьезный… Только не будь робким». Тогда я не понял, что она имеет в виду. Потом, при встрече, она чаще всего улыбалась в ответ, и словно мысленно произносила: «Ну что же ты теряешься? Подойди ко мне… Будь смелее». И мне казалось, что я могу быть легким, простым и раскрепощенным в общении с ней. Казалось… Но всякий раз я почему-то терялся.

 В «90-м она закончила школу, поступила в институт. Надин телефон мне достал Витька через свою сестру. И вот я подхожу к телефонной будке, вкладываю двухкопеечную монетку. Спину пронизывает холодок.

— Здравствуйте, — стараюсь говорить как можно серьезнее, — будьте добры Надежду.
Мой голос слегка дребезжит.

— Кто это? — Надя… Здравствуйте… Мы вместе работали над стенгазетой, — очень серьезно говорю я. — Мне телефон дала Ира Зубкова… Поехали со мной…

— Ты выпил? — чувствовалось, что она едва сдерживается от смеха.

— Совсем немного. Я сейчас возле метро. Поехали со мной на Невский…

— Я, кажется, поняла, кто это. На Невский съездим в другой раз. А сейчас купи пожалуйста живые цветы…на свой вкус. Знаешь, они продаются в магазинчике возле метро. И приходи ко мне домой. Родители на все майские уехали на дачу.

— Какой адрес?

— Венедеева, 15, квартира 31? Смотри, не заблудись чудо, — смеясь сказала она.
Помню, что у Нади была мягкая кровать. Звучала музыка «Роксет». Я нес такое, что после этого обязан был на ней жениться. Живые цветы остались как память, а может и как талисман.

Через день я собрал большую тренировочную сумку с надписью РОССИЯ и в новых мокасинах уехал на спортивные сборы, которые длились более сорока дней. Потом на три дня вернулся в Ленинград и снова уехал.

В 1996 году случайно у метро «Академическая» встретил Надю. Она стала еще краше и еще женственней. Дальше без подробностей. Мы провели несколько дней вместе. Тогда я был уже взрослым, как мне казалось. Прошел армейскую учебку, спортроту, участвовал в подготовке к Олимпиаде, что-то имел в кармане, но не имел никаких перспектив по жизни. Я уже понимал, что, скорее всего, будущего нет.

— Уезжаю в Америку, — сказала Надя. — Не знаю, правильно ли я делаю, но хочу немного поменять свою жизнь…

Я хотел сказать, что не нужно… не уезжай… Но промолчал…

— Ты ничего не хочешь мне сказать на прощанье? — спросила она.
 
— Ты и так всё знаешь, — ответил я.

Это была не любовь, скорее нечто большее, почти родственное.

Андрей Сухоруков, как я уже говорил, давно живет в Америке. Юрку Короткова, которого я упоминал, расстреляли в 1993 году. Сначала изрезали ножом, а потом в него разрядили обойму из пистолета. Окровавленного, его нашли в детской песочнице недалеко от дома на Петрозаводской. Валеру «Бультерьера» периодически встречаю возле кафе «Снежинка» на углу Малого и Ленина. Пропустив стакан-другой, он, возвышаясь над пешеходами с видом индейского вождя, сверкая непробиваемым торсом в косухе, следует в известном только ему направлении. Мне почему-то кажется, что под косухой у него нагрудная кобура и два пистолета. Я представляю, как он их вытаскивает и говорит: «Может, шмальнуть? А?».

Моего друга детства и одноклассника Витьку Зубкова застрелили в 1998 году. Мажор Андрей Иванов, которого я упоминал в начале как снабжающего нас дефицитным товаром, осел в Швеции.

Надя? Дай Бог, чтобы у нее все было хорошо.
Недавно в одной из социальных сетей наткнулся на ее страничку. Там всего лишь одна фотография. Она живет в Сан-Диего.

Пора заканчивать воспоминания. Захожу домой. Надо бы примерить новые старые мокасины «Тимберленд».



Артем Смирнов.