Рюкзак

Они забыли в электричке рюкзак. Положили на полку под потолком и забыли, спохватились только, когда пришли со станции в дом. Было начало зимы, холодно, смеркалось, дачные улицы с высокими ёлками заснеженные, мрачные, тревожные. Идти было тяжеловато, на Наташу снова накатывала температура, она тяжело дышала. Миша нёс тяжёлые сумки, а рюкзак, как выяснилось, они забыли. Вошли в дом, залаяли и выбежали навстречу собаки, оживились и закричали голодные коты, но Миша прежде всего начал топить котёл и готовить постель, чтобы Наташе скорее лечь, а она сразу стала искать в вещах нужные ей бумаги: старые журналы, письма, фотографии – всё то, что она всегда возила с собой.

         Все эти бумаги были её жизнью, это были её краеведческие изыскания, связанные с Гатчиной, посёлками Карташевская, Вырица, Суйда, Кобрино, Сиверская, Рождествено, многими другими и, конечно, её дорогим Прибытковым. Места, действительно, были с богатой историей, с какими только именами, историческими событиями и литературными произведениями не было это связано! Была даже идея (высказанная, кажется, академиком Д. С. Лихачёвым) сделать по этим местам туристический маршрут «Малое Золотое кольцо России»). Но всё это требовало участия, внимания, чтения журнальных статей, переписки с посёлковыми администрациями, директорами музеев, библиотекарями, другими краеведами.
 
Кроме того, там были копии документов, связанные с историей её предков, их старые письма друг другу, какие-то мелкие упоминания их в старых газетах и журналах. Она сама ходила и в публичную библиотеку, и в библиотеку академии наук копировать эти бумаги. Это было не просто важно, это было принципиально важно – собственноручно построить генеалогическое древо, пройтись по его ветвям, вспомнить каждого, кто находился на этом древе, представить его хотя бы мысленно. Если удавалось собрать хоть какие-то крохи о жизни кого-либо из предков, по старым письмам ли, по рассказам каких-то пятиюродных дряхлых тёток, она по-детски радовалась, пересказывала эти сведения по многу раз мужу и оставшимся немногочисленным родственникам. Она так любила говорить, рассказывать о былом, об ушедших в небытие людях, об их судьбах и драмах. Но её чаще всего не слушали, отмахивались, или слушали из вежливости, ища момент, чтобы вклиниться в её непрерывную речь и попрощаться.

  Найти бумаги не удалось, потому что всё это оказалось в том рюкзаке.
  Обнаружили пропажу, и Миша сразу же начал звонить в Лугу (поезд был Лужский), но электричка ещё не дошла до конечной станции, надо было ждать. Наташа нервничала, всё что было в рюкзаке невозможно, немыслимо было потерять! Рюкзак во что бы то ни стало надо вернуть!

  Пришлось всё же лечь в постель – температура подпирала, болела голова, знобило. На кровать полезли коты (видимо, Миша их успел накормить), самый любимый, Геннадий, стал ласково урчать и мять лапами одеяло на животе. Котов было много, она сама бы уже точно не сказала сколько, кто-то жил в доме, кто-то приходил с других участков подкормиться, кошки время от времени рожали котят, Миша, несмотря на её крики, топил их, но кое-кому удавалось выжить благодаря спрятавшей их матери-кошке, и кошачье племя пополнялось. Было ещё несколько подобранных собак – мимо бездомной собаки Наташа никогда не могла пройти, всех подбирала и лечила. В доме, конечно, было грязно и неуютно, Миша ругался, пытался наводить порядок, но тщетно. А Наташа, к быту всегда равнодушная, в последние годы и вообще про него забыла и полностью погрузилась в размышления о предках и в свои краеведческие проблемы. Так, только самое необходимое сделает, и всё.

  обычно, проснувшись поздно, к полудню, в своей тёмной комнате (раньше это была комната свёкра, она заняла её, когда тот умер), свесив ноги с кровати, Наташа тянулась к своим бумагам, как ребёнок тянется к игрушкам, перебирала их, перечитывала, погружалась в какие-то воспоминания. Потом, опомнившись, вставала, шла варить еду животным, покупать сухой корм было дорого, поэтому брали разную требуху, варили с крупой. Звери были непривередливы, даже грибной отвар иной раз хлебали. Накормив животных, заваривала себе геркулес, пила растворимый кофе на маленькой грязной кухне, мыла посуду, стирала какие-то тряпки, раскладывала для сушки какую-нибудь очередную целебную траву – все поверхности в доме были заняты этими сухими травами: чабрецом, пижмой, клевером, так что иной раз даже чашку поставить было негде. Так проходило начавшееся в полдень утро, плавно перетекая в вечер, и Наташа снова погружалась в свои бумаги, читала, писала, ложилась спать далеко за полночь.

Сейчас, лёжа в постели, она напряжённо думала о том, где же может быть рюкзак, воображение её рисовало страшные картины того, как кто-то стаскивает рюкзак с полки и роется в нём, ищет что-нибудь ценное, вытаскивает и выбрасывает как ненужный хлам её бумаги, даже не посмотрев в них. Как много людей, равнодушных к прошлому своего города, своего края! Да что там своего края, к своей семье, к своему роду равнодушного! И ведь это не только люди простые, живущие хлебом насущным, их-то как раз понять можно, они выживают, им не до культуры и тем более не до бумаг. Но ведь и те, кто считает себя интеллигентными, образованными людьми, иной раз проявляют такое махровое равнодушие к истории своей семьи и своего рода. Взять хотя бы Тамару, от которой они сегодня приехали из города. Сколько раз Наташа заводила с ней разговор о предках, рассказывала о своём деде и прадеде по отцу, искренне полагая, что это должно быть Тамаре интересно – она ведь была второй женой Наташиного отца. Но Тамаре не было интересно, даже о своих предках говорить ей было неинтересно. И Наташа ужасалась и замолкала.

  Нет, она безумно была благодарна Тамаре, предложившей приютить Наташу у себя в городской квартире на то время, пока та проходила курс химиотерапии. Тамара была врач, акушер-гинеколог, и пока Наташа с трудом переносила тяжелейшее лечение, ухаживала за ней, делала уколы. Когда умирал отец, он завещал Наташе ухаживать за мачехой, когда та будет уходить из жизни. Но «Господь распорядился иначе», – любила повторять Наташа. Получилось наоборот. Поэтому она, конечно, была благодарна. Но как же можно быть настолько равнодушной к своему роду и своей истории?!

  Миша опять позвонил в Лугу на вокзал – сказали, что поезд уже пришёл и сейчас производится обход вагонов. Миша сорвался и побежал на ближайшую электричку на Лугу искать рюкзак (как это он не сообразил, что это можно было сделать сразу же, как только обнаружили пропажу!) Наташа тревожно представляла себе весь его путь: вот он выходит на вокзале в Луге и идёт в административный корпус, вот находит какого-нибудь администратора и рассказывает о рюкзаке, тот звонит кому-то, а потом вместе с Мишей они идут в помещение, где хранятся потерянные вещи. Наконец-то. Но как же он докажет, что это именно его рюкзак?! Расскажет, что внутри – вон, посмотрите, там должны быть письма, журналы, газеты. Да, там ещё какие-то тряпки должны были быть, да гроб с ними, с тряпками… А вдруг Миша, вытаскивая бумаги, что-нибудь забудет положить обратно? Ему ведь тоже по большому счёту наплевать на эти документы, и уж тем более вокзальному администратору всё безразлично! В горячечной голове мысли путались, вдруг представилась ухмыляющаяся рожа администратора, рвущего дорогие ей письма и показывающего при этом жирный волосатый кукиш.
 
  А ведь там, в рюкзаке, лежит недавно полученное письмо от её хорошего знакомого, известного местного краеведа Андрея Бурлакова, настоящего подвижника. Наташа, конечно же, сразу прочитала это письмо, как получила, но надо было ещё раз изучить его внимательно, потому что там шла речь о том, как отреагировала Гатчинская администрация на кое-какие культурные инициативы Андрея. Андрей писал, что её, Наташи, помощь крайне необходима, потому что только она сумеет убедить нужного человека в администрации в том, что в деревне Меньково обязательно нужно открыть свою библиотеку, там же много хозяйств, много тех, кто живёт постоянно, а на лето же приезжает много детей. Как же без библиотеки?! Вот в Прибыткове долгое время была библиотека, располагалась в старинном здании, постройки ещё начала 20 века, Прибытково ведь было тогда известным местом культурного летнего отдыха петербуржцев. Наташа даже какое-то время подменяла библиотекаршу, когда у той тяжело болел и умирал муж.

          Зимой надо было приходить к восьми утра и топить печку, а потом уже заниматься книгами. Денег она, конечно, никаких не получала за это, да и оскорбилась бы если бы ей их предложили. Но как обидно хохотали над ней за это муж и сын! А ещё, помнится, хохотали, когда она проводила экскурсию по Прибыткову и ещё нескольким окрестным сёлам группе интересующихся иностранцев (видимо, из «бывших» поскольку все прилично говорили на русском языке), она была так счастлива их интересом, у неё так хорошо получилось. Было немного неловко, когда иностранцы вручили ей в знак благодарности дорогую шоколадку. А муж и сын, узнав об этом, обидно, издевательски хохотали…
 
  Муж… Надо отдать ему должное, он сразу приехал в город забирать её, когда Наташе показалось, что Тамара начала тяготиться её присутствием. Конечно, Тамара ведь сама в изрядном возрасте, уже под восемьдесят, а тут тяжёлая онкологическая больная со всеми издержками лечения отечественной химией (на заграничную-то денег не было): тут тебе и сердечная слабость, и аритмия, и зашкаливающая температура. Да и облезшая её голова никому не в радость. Лечение ещё не было закончено, но Миша всё равно приехал, собрали две сумки и рюкзак, Наташа прямо из постели, с высокой температурой, оделась в тёплое, приняла аспирин, и они пошли с вещами на автобус. Тамара их не остановила. Когда ехали в электричке, в какой-то момент мимо промчался встречный поезд, и Наташа с каким-то странным чувством вдруг вспомнила о своей матери – много лет назад та с той же болезнью тоже ехала в электричке умирать домой, только в город, а не из города. А Наташин-то дом давно уже был в Прибыткове.

  Надо будет ответить Андрею, что как только она немного оправится, то сразу же пойдёт с ним в администрацию насчёт библиотеки в Меньково, и они обязательно убедят нужного человека, в том, что библиотека необходима. Ещё остались люди, которые читают книги, и главное – ведь летом приезжают дети, им-то в любом случае необходимо читать книги, ну хотя бы по школьной программе! И к тому же в библиотеке можно проводить разные культурные мероприятия, вот, например, в Прибыткове лет пятнадцать назад они вместе с тогдашней пожилой библиотекаршей и молоденькой предыдущей, ушедшей в декрет, организовали кукольный театр для маленьких детей. Наташа сама таскала туда ширму для представлений, Миша, помнится, хоть и ворчал по обыкновению, но даже помогал делать кукол, он ведь художник.
 
  Миша хороший человек, хоть и тяжёлый в общении. Таким же тяжёлым человеком был и его отец, до тех пор пока не одряхлел его мозг. Вот тогда, когда он впал в полную деменцию, ухаживавшая за ним Наташа подружилась со своим свёкром, варила ему кашку на молоке, кормила, разговаривала с ним. Как-то в страшную жару не уследили, он вышел на улицу, ему стало плохо, и он и упал без сознания, но, правда, скоро пришёл в себя. Наташа с трудом приволокла его в дом, позвонила Мише, тот был в городе. Практичный Миша тогда привёз гроб, который ещё довольно долго простоял в сенях, ожидая своего использования по назначению. Но это ни о чём плохом не говорит, просто Миша всегда ожидает самого худшего и не оставляет даже самой маленькой надежды на то, что что-то переменится к лучшему, что старый безумный отец ещё поживёт, что тяжело больной может выздороветь…

   Миша хороший человек, вот и сейчас, другой бы тысячу раз наплевал на этот рюкзак со старыми тряпками и никому не нужной макулатурой, а он поехал искать, и есть надежда, что всё-таки привезёт!

   Да, там, в рюкзаке, ещё ведь записная книжка, в которой очень нужный телефон местного ветеринара из соседнего села, Наташа не раз к нему обращалась, и он за совсем небольшую плату лечил их несчастных болезных собак и кошек. Без ветеринара в их жизни никак. Правда, он почему-то категорически отказывался стерилизовать кошек, как Наташа ни просила. Говорил, что у него есть козочка, у которой можно будет совершенно бесплатно брать молоко, чтобы всех кормить. Когда Наташа сомневалась, что сможет регулярно ездить за молоком в другую деревню, что ей будет тяжело, он предлагал отдать ей эту козочку. Мише она об этом не говорила, справедливо опасаясь взрыва очередного издевательского хохота и ругани.

   Ветеринар нужен и прямо сейчас – у одного котёнка сильно гноятся глазки, Миша точно ничего промывать не будет, а у неё совсем нет сил, поэтому нужно, чтобы прописали какой-нибудь антибиотик – поколют и с глазами быстро всё пойдёт на лад.

   Уже совсем свечерело, стало темно, свет бы зажечь, да тяжело вставать, знобко, голова дурная, слабость, да и коты обложили со всех сторон, жаль прогонять. Как же так она запустила свою болезнь? Ведь уже три года как нашли у неё дурное, а она даже и слышать не хотела ни о каком серьёзном лечении. Лечилась примочками да целебными травками. А муж и сын, категорически считавшие современную российскую медицину злом, а всех врачей мздоимцами и негодяями, в этом её полностью поддерживали. Но когда стало совсем плохо, всё же вызвали скорую, и её отвезли в Гатчинскую больницу. И понеслось – исследования, анализы, химиотерапия, операцию-то было делать уже поздно… Ну, вообще-то она уже на девять лет пережила свою мать, умершую от той же болезни, так что пора и честь знать.

   Скорее бы узнать про рюкзак, там ведь, в записной книжке, телефоны старух, тех самых дряхлых дальних тёток, которых ещё можно порасспросить об общих родичах, давным-давно убывших из жизни, но всё ещё живущих в чьей-то памяти. У одной из них, кстати, сохранился богатый архив, вот бы  посмотреть на него да сфотографировать хотя бы некоторые документы! Как-то она заходила к этой тётке, но та архива так и не показала, раньше обещала, а теперь не показала, потому что у неё прогрессирующий маразм и развилась паранойя – она боится, что её обворуют. Но можно попробовать добыть архив через её племянниц, их телефоны тоже есть в той записной книжке. Там много телефонов ещё и тех стариков и старух, которые страдали от одиночества и нуждались в её помощи, всем им обязательно надо позвонить, а хорошо бы и навестить. Наташа любила старых людей, приезжала с продуктами, делала им массаж (специально когда-то заканчивала курсы массажистов), любила слушать их истории, иногда даже записывала. А многие из них любили слушать не только свои, но и её истории.

    А ещё в рюкзаке Валины письма. С Валей познакомились в 2003 году, когда ездили летом на машине по Псковской области. Тогда один знакомый повёз их просто покататься, посмотреть на новые места, на старые деревеньки, которых оказалось много, и жилых, и заброшенных, на берегах озёр и небольших речек. Гуляли, смотрели на человеческие жилища, на домики, сараи, огороды, Наташа любила смотреть на старые серые крестьянские избы, примерять на себя жизнь деревенских жителей. Места были почти совсем дикие, красивые, много лесов, полей, полевых цветов, дороги только плохие, но ехали тогда на старой Ниве, ничего, не застряли.
 
    А на обратном пути заехали в Красные Струги, зашли в краеведческий музей. Им тогда заведовала Валя. Валя закончила в Ленинграде институт Культуры, библиотечный факультет (теперь он называется «факультет информационных технологий), приехала домой в свою избу в Красные Струги, получила должность директора местного музея и начала создавать музей практически с нуля. Валя горела своим делом, проводя экскурсию, взахлёб рассказывала об истории каждого экспоната. Они как-то быстро подружились, стали переписываться, иногда, очень редко, встречались, когда у Наташи получалось приехать в Красные Струги. Прямо на вокзале сидели и общались, привести к себе её Валя не могла. Жизнь Вали была тяжёлой: муж умер, несчастная в браке дочь, злой драчливый зять. И полная нищета – когда отправляла Наташе по почте письмо, даже конверт не покупала, денег не было, сама клеила. Зарплата директора краеведческого музея тогда была грошовой, да и ту отбирал зять.  Наташа полюбила Валю, с ней можно было часами обсуждать то, что было Наташе интересно: историю, культуру и в целом жизнь окружавших их многочисленных сёл и деревень. Давно что-то не было от Вали письма, надо обязательно написать Вале, а желательно бы и съездить к ней.
 
    А старые фотографии! Она тоже всегда возила их с собой. Вот они с Мишей молодые, красивые, приехали на велосипедах на Ромашкин луг, что неподалёку в ближнем лесу, вот мама, ещё до Наташиного рождения, на лыжах возле их Прибытковского дома, того, старого ещё дедовского дома, принадлежавшего их семье. Сейчас-то Наташа лежала в Мишином доме, их сады соприкасались углами и выходили на разные улицы, проход был сделан, когда они с Мишей поженились. Мишин дом был типовой постройки пятидесятых годов, а дедовский дом был домом начала двадцатого века, предназначенным для большой семьи отдыхающих. Из больших сеней вели двери на две половины – летнюю и зимнюю, в каждой половине были свои кухня две комнаты и веранда. Со стороны зимней половины росли высокие ели, со стороны летней половины был сад с яблонями и вишнями, кустами крыжовника и смородины, а в лучшие годы в саду были и цветы: розы, георгины, гладиолусы. На каждой половине было по большой голландской печи, которые позволяли с комфортом жить не только летом, но и зимой. Из сеней большая крутая лестница вела на второй этаж, где было три комнаты на три стороны, причём центральная комната была с эркером. По идее, наверху можно было сделать ещё, как минимум, четыре комнаты, но их так никогда и не сделали, а всё лишнее пространство под крышей было всегда заполнено хламом. Кое-что с течением времени превращалось в раритет, таким раритетом, например, стала выкрашенная белой эмалью железная детская кроватка с кружевными узорчатыми стенками, в которой по преданию спала в младенчестве в конце 19 века ещё бабушка. Раритетом была также и железная кружка со свастикой на дне – наследство стоявших в доме фашистов. Но был и просто хлам: старые лыжи, санки, башмаки, старые грязные матрасы и наполовину выпотрошенные подушки, ломаные раскладушки, дырявые вёдра, умывальники, пачки пожелтевших журналов и тому подобное. Помимо фашистов дом зимой неоднократно захватывали и обычные урки, производя в нём куда больший разгром.

После смерти родителей Наташа ещё какое-то время поддерживала жизнь в этом доме, даже пару-тройку лет пускала туда на лето жильцов. Миша, конечно, очень помогал, пытался разгребать мусор, ремонтировал. Но потом всё прекратилось – и невыгодно стало совсем, и сил не было порядок поддерживать. Однажды она рассказала о доме Андрею Бурлакову, и тот сказал, что из дома с такой богатой историей хорошо бы создать музей. Но даже думать о реализации этой идеи было смехотворно. Миша тогда опять издевательски хохотал. Так дом и стоит, пустой и разгромленный…

Самая дорогая для Наташи фотография тоже была связана со старым домом: у веранды на солнечной половине участка собралась вся семья: бабушка, дедушка, мама, папа и мамин младший брат. Мама молодая и красивая, в светлом лёгком платье, а на руках у неё свёрточек – двухмесячная Наташа, значит, это пятьдесят первый год. Господи, эта фотография ведь тоже в том рюкзаке! У Наташи сжалось сердце – а вдруг Мише не отдадут рюкзак?! Как тогда жить?

Глухое отчаяние вдруг охватило её…

Залаяли собаки – Миша вернулся, уставший и, как всегда, злой, но с рюкзаком! Слава тебе, Господи, жизнь продолжается, спасибо тебе, Миша!
……………………………………………………………………………………….

        За десять дней до смерти Наташа успела исповедоваться и причаститься, двоюродная сестра привезла ей молоденького простодушного батюшку из церкви в селе Рождествено. Исповедь длилась три часа, Наташа говорила и говорила, и была этим счастлива, наконец-то получив благодарного слушателя. Сказать, что батюшка был впечатлён – ничего не сказать, всю исповедь он прослушал открыв рот. Муж и сын демонстративно устранились и даже не вышли встретить отца Евгения – отношение их к духовенству и церкви было примерно таким же, как к отечественной медицине: все попы мошенники и мздоимцы, а православие вообще разрушило древнюю славянскую культуру. Высказались они только по поводу того, как бы не взял поп неподъёмную сумму денег, раз ему приходится вот уже третий час выслушивать Наташины бредни.

        Впечатлённый батюшка, совершив таинство евхаристии, пытался бежать через дверь на веранде. Двоюродная сестра буквально ухватила его за подол рясы и с трудом всучила ему деньги, объяснив, что это на нужды храма.