О феномене языковой изоляции

Глава первая. Одинокие голоса

В мире, где языки традиционно выстраиваются в генеалогические древа, где лингвисты с дотошностью архивариусов раскладывают их по семьям и группам, существует особая категория — языки-изоляты, которые отказываются подчиняться этой стройной системе. Это языки, для которых не удалось — а возможно, никогда и не удастся — установить генетические связи с каким-либо другим языком на планете. По сути, каждый такой язык образует собственную языковую семью, единственным и неповторимым представителем которой он является. В этом определении кроется глубокий драматизм: изолят — это не просто язык без родственников, это язык, чьи родственные связи были безвозвратно утрачены в тумане тысячелетий, оставив исследователей перед лицом принципиальной неопределённости.

Важно сразу провести принципиальную границу между изолятом и языком с невыясненной классификацией. Изолят — это язык, для которого накоплен достаточный объём данных, проведены самые тщательные исследования, но даже после усиленных попыток убедительных доказательств принадлежности к какой-либо известной семье найдено не было. Неклассифицированный же язык — это язык, для которого данных просто недостаточно: он может быть задокументирован фрагментарно, известен лишь по нескольким словам или надписям, либо попросту не подвергался серьёзному компаративистскому анализу. Эта тонкая грань между «ещё не классифицировано» и «принципиально неклассифицируемо» составляет саму суть драматического напряжения в современной лингвистике. По приблизительным оценкам, в мире насчитывается от 150 до 200 языков, которые могут считаться изолятами, однако точная цифра остаётся предметом дискуссий именно из-за этой размытости границ и постоянно эволюционирующей природы языковой классификации.

Японский язык в этом драматическом контексте занимает совершенно особое, можно сказать, привилегированное положение. С консервативной точки зрения, японский язык является членом так называемой портманто-семьи, которую в западной литературе всё чаще называют японской (Japonic). Эта семья включает два собственно японских языка (собственно японский и умирающий хатидзё) и четыре или пять относительно близкородственных рюкюских языков — амами, окинавский, мияко, яэяма и, возможно, ёнагуни. Таким образом, японский не является изолятом в строгом смысле слова — у него есть доказанные родственники внутри собственной семьи, — но вся японская семья в целом представляет собой изолированную группу, не имеющую установленных генетических связей с другими языковыми семьями мира.

История поисков родства японского языка с другими языками Евразии представляет собой хронику надежд и разочарований, достойную античной трагедии. Алтайская гипотеза, некогда считавшаяся почти общепризнанной, предполагала существование макросемьи, объединяющей тюркские, монгольские, тунгусо-маньчжурские языки, а также корейский и японский. Эта идея, возникшая в XIX веке и достигшая своего расцвета в трудах таких учёных, как Густав Рамстедт, Николай Поппе и Сергей Старостин, на протяжении десятилетий воспринималась многими как наиболее правдоподобное объяснение очевидных структурных сходств между языками огромного евразийского пространства. Однако современное состояние исследований рисует куда более сложную картину. Как отмечается в Оксфордской исследовательской энциклопедии, японо-алтайская гипотеза является ещё более спекулятивной и надуманной, а предполагаемое корейско-японское родство лучше всего объясняется многовековыми контактными отношениями, нежели общим происхождением, учитывая практически полное отсутствие общей парадигматической морфологии и множественные проблемы с установлением реальных регулярных соответствий.

Корейский язык в этой драме занимает позицию, пожалуй, ещё более загадочную и интригующую. Его генеалогическая классификация остаётся предметом двух основных противоборствующих теорий: согласно первой, корейский язык принадлежит к алтайской семье; согласно второй, он является изолированным и не относится ни к одной языковой группе. Принадлежность корейского языка к алтайской семье пытаются доказать через сходство корейского и маньчжурского языков, а также, в большей степени, через сходство корейского и японского языков, поскольку и маньчжурский, и японский считаются языками алтайской группы. Однако эта логика содержит в себе порочный круг: чтобы доказать принадлежность корейского к алтайским языкам, мы должны сначала доказать принадлежность к ним японского и маньчжурского, что само по себе остаётся предметом острых дискуссий.

Особую остроту этой ситуации придаёт поразительное структурное сходство между японским и корейским языками, которое трудно объяснить простым совпадением или даже длительными ареальными контактами. Оба языка обладают сходной морфологической структурой, аналогичными синтаксическими моделями, близкими системами вежливости и гоноративов. Однако сравнительно-исторический метод, этот краеугольный камень классической компаративистики, не позволяет уверенно реконструировать общий праязык для японского и корейского. Более того, существуют гипотезы о возможном генетическом родстве японского с австронезийскими языками или языками кра-дай, что ещё больше запутывает и без того сложную картину. Как отмечается в научной литературе, большинство исследователей в настоящее время склоняются к анализу корейского как первичной изолированной семьи на основании стандартов сравнительно-исторического метода.

На этом фоне совершенно особое место занимает айнский язык — возможно, самый трагический пример языкового изолята в Северо-Восточной Азии. Родство айнского языка с другими языками и языковыми семьями не установлено, он считается изолированным. Предпринимались попытки сближать его с некоторыми индоевропейскими, палеоазиатскими и палеоевропейскими языками, однако они не дали системных результатов. По мнению некоторых исследователей, айнский язык может быть генетически связан с гипотетической дене-енисейской семьёй, другие же считают наиболее вероятной гипотезой его принадлежность к алтайским языкам. Айнский язык, находящийся сегодня на грани полного исчезновения, представляет собой не просто лингвистическую загадку, но живое свидетельство существования древнейшего населения Японского архипелага, чьи языковые связи с остальным миром, возможно, были утрачены задолго до появления первых письменных памятников.

Не менее драматична судьба нивхского языка — ещё одного изолята, распространённого на Сахалине и в низовьях Амура. Нивхский язык является изолированным и образует отдельную языковую семью. На сегодняшний день он представлен двумя основными диалектами — амурским и восточносахалинским, а общее количество носителей составляет около 200 человек. При классификации нивхский по традиции включают в группу палеоазиатских языков, однако этот термин, введённый ещё в XIX веке, не предполагает генетического родства, а является чисто географическим объединением. Отсутствие такого родства было доказано последующими исследованиями, и термин «палеоазиатские языки» закрепился как условное название. Существует гипотеза Джозефа Гринберга, согласно которой нивхский язык входит в евроазиатскую (ностратическую) семью языков, но и она остаётся недоказанной. Нивхский язык продолжает существовать в научном сознании как своеобразный лингвистический призрак, чьё происхождение окутано туманом неизвестности.

Кетский язык в этой драме занимает совершенно особое положение. Кетский язык — это изолированный язык, единственный живой представитель енисейской семьи языков. На нём говорят кеты в районе бассейна реки Енисей. Российскими учёными предпринимались попытки установить взаимосвязи между кетским языком и языком бурушаски, а также с сино-тибетскими языками и языками североамериканских индейцев на-дене, чьё самоназвание похоже на самоназвание кетов. Часто енисейские языки включают в гипотетическую сино-кавказскую макросемью. Язык находится под угрозой исчезновения — количество этнических кетов, для которых кетский язык является родным, сократилось с 1225 человек в 1926 году до 213 человек в 2010 году. Другой енисейский язык — югский, видимо, окончательно вымер совсем недавно. Кетский язык представляет собой уникальный случай «живого ископаемого», последнего могиканина целой языковой семьи, чьи генетические связи с другими языками мира остаются одной из самых интригующих загадок современной лингвистики.

Шумерский язык — этот язык первой исторической цивилизации — являет собой архетип того, что лингвисты-систематики называют изолированными языками. После многих безуспешных попыток установить его лингвистическое родство, шумерский сегодня широко рассматривается как язык-изолят без каких-либо известных родственников. Он не демонстрирует чёткого родства ни с одним из известных языков. Выдвигались гипотезы о родстве шумерского с уральскими, индоевропейскими, алтайскими, картвельскими, эламо-дравидийскими и афразийскими языками, но ни одна из них не получила широкого признания. Шумерский язык остаётся величественным и загадочным памятником языкового творчества, чьи корни, возможно, уходят в допотопные времена, когда лингвистическая карта Ближнего Востока выглядела совершенно иначе.

Эламский язык, ещё один вымерший язык древнего Ближнего Востока, представляет собой сходную загадку. Эламский язык является изолятом; существуют гипотезы о его родстве с дравидскими языками, выдвинутая ещё в 1856 году Робертом Колдуэллом, или с афразийскими языками. Эламо-дравидийская гипотеза предполагает существование гипотетической языковой семьи, которая связывает дравидийские языки Индии с вымершим эламским языком древнего Элама, ареал которого находился на юго-западе современного Ирана. Эта гипотеза, несмотря на свою привлекательность и наличие определённых лексических и морфологических параллелей, остаётся недоказанной и вызывает острые дискуссии среди специалистов.

Иберский язык, на котором говорило доиндоевропейское население Пиренейского полуострова, также представляет собой вымерший изолят, чьё родство с другими языками является предметом постоянных споров. Установлено его морфологическое сходство с баскским языком, однако можно допустить лишь дальнее родство этих языков. Баско-иберская гипотеза, сторонники которой выступают в поддержку генетического родства между современным баскским и вымершим иберским языками, рассматривая первый либо как потомка второго, либо как относящегося к той же языковой семье, остаётся одной из самых дискуссионных тем в европейской лингвистике. Скудость имеющихся иберских языковых данных делает доказательство этого родства чрезвычайно затруднительным, и многие виднейшие баскологи выступали против данной гипотезы.

Таким образом, языки-изоляты представляют собой не просто маргинальное явление в мировой лингвистике, но фундаментальную проблему, затрагивающую самые основы нашего понимания языковой истории человечества. Каждый такой язык — это свидетельство существования древних популяций, чьи языковые связи с остальным миром были утрачены в результате сложных исторических процессов: миграций, завоеваний, культурных трансформаций и, возможно, катастрофических событий, о которых мы никогда не узнаем. Изучение языков-изолятов сродни археологическим раскопкам, где каждый найденный артефакт может как пролить свет на древние тайны, так и породить новые загадки. Драма заключается в том, что время работает против нас: многие изоляты находятся на грани исчезновения, и вместе с ними безвозвратно уходит уникальная лингвистическая информация, которая могла бы помочь восстановить картину языкового прошлого человечества.


Глава вторая. В лабиринте гипотез

Наиболее грандиозной и одновременно наиболее противоречивой из попыток установить родство японского и корейского языков является, безусловно, алтайская гипотеза. Она предполагает существование макросемьи, объединяющей на основе предполагаемой генетической сопринадлежности тюркские языки, монгольские языки, тунгусо-маньчжурские языки, а также изолированные корейский и японский языки. Сама эта идея, возникшая в XVIII веке, когда Иоганн фон Штраленберг впервые заметил сходства между тюркскими, монгольскими и маньчжурскими языками, прошла долгий путь от осторожных наблюдений до масштабных компаративистских проектов. В XX веке алтайская теория достигла своего расцвета в трудах таких выдающихся учёных, как Густав Рамстедт, Евгений Поливанов и Николай Поппе, а позднее — Сергей Старостин, чей «Этимологический словарь алтайских языков» (EDAL) 2003 года стал наиболее амбициозной попыткой систематизировать доказательства генетического родства.

Сторонники алтайской гипотезы указывают на целый ряд структурных и типологических сходств между языками огромного евразийского пространства. Все три основные группы — тюркская, монгольская и тунгусская — демонстрируют агглютинативный строй, имеют базовый порядок слов SOV (субъект-объект-глагол) и содержат морфофонологические сходства. Более того, как отмечается в научной литературе, морфологическое соответствие между алтайскими языками является не только структурным: ряд исследователей идентифицировали когнаты среди тюркских, монгольских и тунгусских (а также корейских и японских) суффиксов и энклитик. Сторонники теории утверждают, что эти сходства не могут быть объяснены простым совпадением или даже длительными ареальными контактами, и требуют признания общего происхождения от некоего праалтайского языка, существовавшего, по некоторым оценкам, ещё в пятом тысячелетии до нашей эры.

Однако драматизм ситуации заключается в том, что само существование алтайской семьи как генетического единства остаётся предметом ожесточённых споров. Как отмечают Стефан Георг и его соавторы в работе «Telling general linguists about Altaic», многие аргументы против генетического родства не соответствуют критериям, требуемым в современной исторической лингвистике, но в то же время ответы сторонников алтайской теории часто не затрагивают выдвигаемые критические замечания. Критики алтайской гипотезы, среди которых наиболее известны Герхард Дёрфер и Александр Вовин, утверждают, что наблюдаемые сходства являются результатом длительных ареальных контактов и взаимных заимствований, а не общего происхождения. Особенно острой критике подвергается включение в алтайскую семью японского и корейского языков: многие лингвисты считают японо-алтайскую гипотезу «ещё более спекулятивной и надуманной».

В этом контексте особое значение приобретает гипотеза о пуёских языках и японо-когурёской связи. Согласно этой теории, японский язык является родственником вымерших языков, на которых говорили культуры Пуё и Когурё на территории Корейского полуострова, южной Маньчжурии и Ляодуна. Эта гипотеза, получившая значительное распространение в корейской и японской лингвистике, пытается объяснить не только структурные сходства между японским и корейским, но и наличие в древнекорейских хрониках топонимов и отдельных слов, которые, по мнению некоторых исследователей, демонстрируют сходство с японскими.

Однако и здесь научное сообщество расколото. Александр Вовин, один из наиболее авторитетных специалистов по исторической лингвистике Восточной Азии, утверждает, что связи между японским и когурёским языками объясняются присутствием более ранних японских языков, которые существовали в некоторых частях Кореи, особенно в южной её части, и были впоследствии заменены и ассимилированы протокорейскими носителями. По мнению Вовина, язык Когурё был ближе к силланскому и корейскому, а предполагаемые когнаты являются не более чем ранними заимствованиями из того периода, когда японские языки ещё звучали на юге Корейского полуострова. Более того, недавние исследования, проведённые в 2019 году, отрицают и критикуют какую-либо связь между корейским и японским языками.

Между тем, существуют и учёные, которые занимают промежуточную позицию. Джон Маршалл Унгер в своей работе «The Role of Contact in the Origins of the Japanese and Korean Languages» утверждает, что корейский и японский являются когнатными языками в техническом смысле: оба происходят от единого лингвистического предка, прото-японо-корейского языка. Однако, как отмечает Джон Уитмен в рецензии на эту книгу, среди лингвистов и антропологов формируется консенсус по крайней мере по одному вопросу: японский язык возник на Корейском полуострове или в непосредственной близости от него и попал на Японский архипелаг в составе миграции Яёй, начавшейся не ранее чем три тысячелетия назад.

Эта гипотеза о миграции носителей японского языка с Корейского полуострова находит всё больше подтверждений в данных популяционной генетики и археологии. Генетические исследования последних лет, основанные на анализе древней ДНК, рисуют сложную картину формирования японского населения. Согласно этим данным, современные «материковые» японцы происходят лишь примерно на 10 процентов от населения эпохи Дзёмон, охотников-собирателей, населявших архипелаг с четырнадцатого тысячелетия до нашей эры, тогда как у окинавцев эта доля достигает 25 процентов. Остальная часть генетического наследия связана с мигрантами, прибывшими с Корейского полуострова в период Яёй (примерно с 1000 года до нашей эры), которые принесли с собой технологию заливного рисоводства и, по всей видимости, японский язык.

Элизабет де Бур и её коллеги в исследовании, опубликованном в журнале Evolutionary Human Sciences, подробно рассматривают гипотезу распространения языка вместе с земледелием применительно к Японии. Они отмечают, что технология заливного риса была принесена мигрантами культуры Мумун с юга Корейского полуострова около 1000 года до нашей эры, и именно эти мигранты, скорее всего, стали носителями японского языка. Однако, как подчёркивают авторы, прямых генетических данных о населении периода Яёй крайне мало, что затрудняет окончательные выводы о взаимодействии мигрантов с автохтонным населением Дзёмон. Тем не менее, существующие данные указывают на значительную, если не полную, замену населения и языков: с лингвистической точки зрения, за исключением айнского языка на севере, языки Дзёмон были заменены прибывшей японской семьёй, причём заимствования из дзёмонских языков в японский были, в лучшем случае, ограниченными.

Эти генетические данные, однако, не решают проблему классификации японского языка, а лишь указывают на его географическое происхождение. Лингвистическая загадка остаётся: если японский язык пришёл с Корейского полуострова, то с какими языками он был там родственен? И здесь мы вновь возвращаемся к проблеме корейского языка, который, как и японский, остаётся изолятом с недоказанными генетическими связями. Генетические исследования показывают, что корейское население также сформировалось в результате сложных миграционных процессов, включавших как северные, так и южные компоненты, но лингвистические данные не позволяют уверенно связать корейский с какой-либо другой языковой семьёй.

На этом фоне особенно трагичной предстаёт судьба айнского языка. Если японский язык, несмотря на свою изолированность, стал языком целой нации с более чем ста двадцатью миллионами носителей, то айнский находится на грани полного исчезновения. Генетические исследования показывают, что айны являются потомками населения Дзёмон, которое было в значительной степени вытеснено или ассимилировано мигрантами Яёй. Современные генетические данные свидетельствуют о том, что геномы Дзёмон не были ограничены только Японским архипелагом: недавние исследования обнаружили значительную долю дзёмонского генетического компонента в древних образцах с Корейского полуострова, что указывает на сложные миграционные процессы в доисторической Северо-Восточной Азии. Однако лингвистически айнский остаётся абсолютным изолятом, и все попытки связать его с другими языками — от палеоазиатских до аустронезийских и даже баскского — потерпели неудачу.

В этом контексте невозможно не обратиться к ещё одному драматическому примеру языковой изоляции — баскскому языку, единственному доиндоевропейскому языку Западной Европы, на котором сегодня говорят около семисот тысяч человек, почти все из которых двуязычны и владеют испанским или французским. Генетические исследования последних лет, включая масштабный проект Genographic, показали, что генетическая уникальность басков предшествует прибытию земледелия на Пиренейский полуостров около семи тысяч лет назад. Детальный анализ ДНК образцов из французских и испанских баскских регионов выявил, что баски разделяют уникальные генетические паттерны, отличающие их от окружающих небаскских популяций, и эти генетические находки параллельны предыдущим исследованиям баскского языка, который был признан лингвистическим изолятом, не связанным ни с одним другим языком в мире.

Особенно примечательны результаты исследования 2021 года, опубликованного в журнале Current Biology, которые показали, что современные баски могут быть объяснены как популяция с важным генетическим влиянием постнеолитических степных скотоводов, но без примеси от последующих входящих популяций, таких как римляне или североафриканцы. Иными словами, баски сохранили генетическую непрерывность с доиндоевропейским населением Европы, что делает их язык живым свидетельством языкового ландшафта континента до прихода индоевропейцев. Как отмечают авторы исследования, опубликованного в Science, баскский язык мог быть потомком языка, на котором говорили ранние земледельцы до того, как индоевропейская языковая семья стала доминирующей на континенте. Эта гипотеза, хотя и не доказанная окончательно, проливает свет на возможный механизм сохранения языковых изолятов: географическая и культурная изоляция в сочетании с отсутствием значительной генетической примеси от последующих миграционных волн.

Не менее драматична судьба шумерского языка. В отличие от баскского, который продолжает жить, шумерский вымер как разговорный язык ещё в начале второго тысячелетия до нашей эры, оставив после себя лишь обширный корпус клинописных текстов. Однако его лингвистическая загадка продолжает интриговать исследователей и по сей день. Как отмечает Кристиан Леманн, шумерская языковая система недостаточно известна, и хуже всего обстоит дело с фонологией и морфологией, которые как раз наиболее важны для генетического сравнения. Попытки связать шумерский с грузинским, урало-алтайскими и сино-тибетскими языками предпринимались неоднократно, но все они потерпели неудачу, и шумерский должен, следовательно, считаться изолятом.

Более того, как подчёркивает Леманн, учитывая малое число языков, дошедших до нас от той же эпохи, и особенно тот факт, что большинство соседей шумеров не оставили после себя ничего, существует мало надежды на то, что эта ситуация когда-либо улучшится. Это признание, сделанное профессиональным лингвистом, звучит почти как приговор: некоторые языковые загадки, возможно, никогда не будут разгаданы не потому, что мы недостаточно умны или усердны, а потому, что все следы древних связей были безвозвратно стёрты безжалостным ходом истории. На сегодняшний день шумерский язык признаётся западноазиатским языковым изолятом, и хотя он когда-то широко считался индоевропейским языком, эта точка зрения позже была почти повсеместно отвергнута.

В этой мрачной картине, однако, существует один луч надежды — дене-енисейская гипотеза, которая представляет собой, возможно, единственный случай в истории макрокомпаративистики, когда гипотеза о дальнем родстве получила относительно широкое признание в академическом сообществе. Эта гипотеза утверждает, что енисейские языки Центральной Сибири (единственный живой представитель которых — кетский язык) генетически связаны с языками на-дене Северной Америки. Если эта гипотеза верна, она станет первым установленным языковым мостом между семьёй Старого Света и семьёй, на которой говорят коренные народы Америки.

Доказательства включают сложные гомологии в структуре финитного глагола, деривации акциональных имён, посессивной морфологии и сложной структуре существительного, а также лексические когнаты в базовой лексике (около ста сорока обнаруженных на сегодняшний день), которые выявляют частично дешифрованную систему взаимосвязанных звуковых соответствий. Особенно убедительным свидетельством являются общие слова для «хвои», «хвойной смолы», «крестца, ноги», «печени» и других базовых понятий, которые демонстрируют, что фонемные тоны возникли отдельно в енисейских и атабаскских языках из более раннего различия, связанного с глоттализацией в конце слога.

Генетические исследования последних лет также предоставляют поддержку дене-енисейской гипотезе. Согласно данным, приведённым в Оксфордской библиографии, некоторые предки народов на-дене вошли на Аляску из Азии в среднем голоцене, всего около пяти тысяч лет назад, и разделяют общее происхождение с кетами и другими сибирскими народами на временной глубине менее семи тысяч лет. В отличие от других коренных народов Америки, на-дене имеют двойное происхождение — часть прибыла из Берингии не менее пятнадцати тысяч лет назад, а часть — в результате миграции сибиряков на Аляску всего около пяти тысяч лет назад. Если дене-енисейская гипотеза верна, то кетский язык, находящийся сегодня на грани исчезновения, оказывается последним сибирским отголоском древнейшей миграции, связавшей Старый и Новый Свет.


Глава третья. Великое молчание

Прежде чем погрузиться в мрачный каталог утрат, необходимо ещё раз подчеркнуть фундаментальное различие между изолятом и неклассифицированным языком, ибо в случае с вымершими языками эта грань становится особенно тонкой и болезненной. Неклассифицированные языки — это те, чья генетическая принадлежность не установлена из-за нехватки данных или недостаточного количества исследований. Если же данных достаточно, но даже после усиленных попыток родство с другими языками не установлено, такой язык считается изолированным. Однако существует и третья, самая безнадёжная категория — языки, которые в принципе не поддаются классификации из-за крайней скудости сохранившегося материала. Некоторые плохо известные вымершие языки, такие как кутийский и какан, просто неклассифицируемы, и маловероятно, что ситуация когда-либо изменится. Это признание, сделанное профессиональными лингвистами, звучит почти как приговор: существуют языки, чьи тайны ушли в небытие вместе с их последними носителями, и никакие будущие открытия не смогут их воскресить.

Палеосибирские языки представляют собой, пожалуй, самый драматичный ансамбль таких лингвистических призраков. Сам термин «палеосибирские» (или «палеоазиатские») не предполагает генетического родства — это чисто географическое объединение нескольких лингвистических изолятов и малых семей, распространённых в частях северо-восточной Сибири и на российском Дальнем Востоке. Они не имеют известного генетического родства друг с другом; их единственная общая черта заключается в том, что они предшествовали более доминирующим языкам, особенно тунгусским, а впоследствии и тюркским, которые в значительной степени вытеснили их. Таким образом, палеосибирские языки — это не просто изоляты, но языки-жертвы, последовательно оттесняемые волнами миграций и завоеваний, пока не оказались на грани полного исчезновения или уже перешагнули её.

Среди палеосибирских языков особого упоминания заслуживает юкагирский язык — ещё один изолированный язык, на котором говорит крошечный народ, насчитывавший по переписи 2002 года всего 1509 человек. Юкагирский образует собственную юкагиро-чуванскую семью, однако все остальные её члены — омокский и чуванский языки — уже вымерли. Чуванский язык, на котором говорили дальше вглубь континента и восточнее, исчез, не оставив после себя практически никаких следов. Чукотско-камчатская семья, также традиционно включаемая в палеосибирские языки, переживает сходную трагедию: керекский язык уже вымер, а на ительменском сегодня говорит менее ста человек, преимущественно пожилых, на западном побережье Камчатки. Каждый такой угасший язык — это не просто потеря лингвистических данных, но исчезновение целого мира, уникального способа восприятия и описания реальности.

На другом конце Евразии, в горах Западной Европы, баскский язык остаётся единственным живым свидетелем существования гипотетической васконской языковой семьи. Согласно васконской гипотезе, выдвинутой немецким лингвистом Тео Феннеманном, несколько западноевропейских языков содержат остатки древней языковой семьи васконских языков, из которых баскский является единственным выжившим членом. Феннеманн утверждал, что васконские языки некогда были широко распространены на европейском континенте, прежде чем были в основном вытеснены индоевропейскими языками, а реликты этих языков включают топонимы по всей Центральной и Западной Европе. Васконская семья в понимании Феннеманна включает баскский (единственный сохранившийся член), аквитанский, лигурийский и, возможно, иберский и палеосардинский языки.

Однако, как это часто бывает в нашей драме, васконская гипотеза остаётся предметом ожесточённых споров. Немецкий лингвист Дитер Штайнбауэр утверждал, что такой изолированный язык, как баскский, непригоден для реконструкции языка субстрата, поскольку исторических данных о баскском языке мало, и сам баскский заимствовал множество элементов из других языков. Более того, существуют и более радикальные возражения: некоторые исследователи, как, например, Франсиско Маркос-Марин, приходят к выводу, что эускера вовсе не была языком васконов, что произошла путаница с обменом названиями народов и языков, и что баскский язык не является до-латинским языком на Иберийском полуострове. Таким образом, даже сам статус баскского как доиндоевропейского языка подвергается сомнению, что лишь усугубляет драматизм его положения.

Иберский язык — ещё один вымерший язык доиндоевропейской Европы, чьё родство с другими языками остаётся предметом постоянных споров. Хотя письменность, использовавшаяся для его записи, в значительной степени дешифрована, сам язык остаётся в основном неизвестным, что делает его точную классификацию невозможной. Сторонники васконской гипотезы иногда включают иберский в васконскую семью, однако это предположение не получило широкого признания. Иберский язык, вымерший к первому-второму векам нашей эры в результате постепенного вытеснения латынью после римского завоевания Пиренейского полуострова, оставил после себя несколько сотен надписей, которые продолжают интриговать исследователей, но, вероятно, никогда не раскроют тайну своего происхождения.

Спускаясь к югу, мы оказываемся на острове Крит, где минойская цивилизация оставила после себя одну из самых интригующих лингвистических загадок древнего мира. Минойский язык — это язык (или языки) древней минойской цивилизации Крита, записанный критскими иероглифами, а позднее слоговым письмом Линейного А. Поскольку критские иероглифы не дешифрованы, а Линейное А расшифровано лишь частично, минойский язык остаётся неизвестным и неклассифицированным. С имеющимися свидетельствами невозможно даже с уверенностью утверждать, что две системы письма фиксируют один и тот же язык. Этеокритский язык, засвидетельствованный в нескольких алфавитных надписях с Крита на тысячу лет позже, возможно, является потомком минойского, но также остаётся неклассифицированным. Минойский язык сравнивали — безрезультатно — с индоевропейскими, семитскими и тирренскими языковыми семьями, и в настоящее время он считается языковым изолятом.

Тирренская языковая семья, к которой, возможно, относится минойский, сама по себе представляет драматический пример почти полностью вымершей семьи, чьи генетические связи с другими языками остаются невыясненными. Этрусский язык, самый известный представитель этой семьи, вместе с ретским и лемносским языками образует тирренскую семью, однако сама эта семья остаётся изолированной. Несмотря на многочисленные попытки связать этрусский с индоевропейскими, кавказскими или анатолийскими языками, его внешние генетические связи не установлены.

На Ближнем Востоке хуррито-урартские языки представляют собой ещё один пример вымершей языковой семьи, чьи внешние связи остаются предметом дискуссий. Хурритский и урартский языки, составляющие эту семью, не принадлежат ни к семитским, ни к индоевропейским языкам региона. Хотя генетическое родство между хурритским и урартским бесспорно, внешние связи хуррито-урартской семьи оспариваются. Существуют различные предположения о генетическом родстве с другими языковыми семьями — например, с северо-восточными кавказскими языками, индоевропейскими языками или картвельскими языками. Высказывались также предположения о родстве с «сино-кавказскими» языками. Однако ни одно из этих предположений не является общепринятым.

Ещё более трагична судьба касситского языка — языка касситов, племени, существовавшего в Месопотамии приблизительно с восемнадцатого по седьмой век до нашей эры. Известно лишь несколько десятков касситских слов, ни одно из которых не было убедительно связано с каким-либо живым или мёртвым языком. Касситский язык является классическим примером языка, для которого данных недостаточно даже для построения серьёзных гипотез о его классификации. Он и подобные языки — кутийский, какан — обречены на вечное пребывание в лингвистическом чистилище, будучи «просто неклассифицируемыми».

Переносясь через океан, мы сталкиваемся с не менее драматичной картиной в Новом Свете. Известно порядка 296 индейских языков Северной Америки, живых и вымерших, которые объединяются в 34 языковые семьи и 27 изолированных языков. Многие из этих изолятов уже вымерли, унеся с собой в небытие уникальные лингвистические системы, чьи связи с другими языками, вероятно, никогда не будут установлены.

Язык каюсе — один из североамериканских индейских языков, исчезнувший в XIX веке, на котором говорило племя каюсов, проживавшее в штате Орегон. Туника — изолированный язык, распространённый ранее на территории штата Луизиана, США среди племён туника и билокси, — сегодня мёртв, и его последний носитель, Сесостри Ючигант, ушёл из жизни, оставив после себя лишь записи и воспоминания. Атакапа — ещё один исчезнувший индейский язык Северной Америки, распространённый ранее у племени атакапа в юго-западной Луизиане и в восточном Техасе, — также признан изолятом. Саюсло — мёртвый индейский изолированный язык, родство которого с другими языками не установлено, если не считать гипотезы о включении в орегонскую прибрежную ветвь пенутийских языков. Эсселенский язык, на котором говорило племя эсселенов на центральном побережье Калифорнии, также вымер, оставив после себя лишь фрагментарные записи.

Этот скорбный список можно продолжать и продолжать. Нгурмбур — австралийский языковой изолят, на котором по состоянию на 1981 год говорил всего один человек в Арнем-Ленде на севере Австралии, — возможно, уже вымер. Бангиме в Западной Африке представляет собой, возможно, единственный подтверждённый языковой изолят, на котором говорят сегодня во внутренних районах Западной Африки, причём его носители, банганде, сопротивлялись генетическому смешению с соседними популяциями на протяжении более девяти тысяч лет.

Особого упоминания заслуживает язык сентинельцев — возможно, самый изолированный язык на Земле. Обитатели острова Северный Сентинел в Бенгальском заливе, численностью от пятидесяти до двухсот человек, являются одним из последних «неконтактных» народов мира. Их язык, часто называемый просто «языком островов», никогда не был записан или проанализирован лингвистами. Культурно сентинельский язык — это нечто гораздо большее, чем просто слова: он кодирует целое мировоззрение, сформированное шестьюдесятью тысячелетиями независимости, знание приливов, лесных лекарств и социальных связей, передаваемых устно из поколения в поколение. Учитывая враждебность сентинельцев к любым контактам с внешним миром, их язык, скорее всего, навсегда останется неклассифицированным и, возможно, даже незадокументированным.