Обида

         Ты ждёшь, Лизавета, от друга привета…

     Ей не было и двенадцати лет, когда её в три часа ночи будили родители – надо было идти на колхозный луг косить для быка траву. «А если она не пойдёт, оштрафуем на трудодни», – так говорил сумрачный председатель с измученным лицом и тяжким взглядом. Была война, что уж тут сделаешь… Так что вставала ещё не проснувшаяся, не видя жалких и печальных лиц родителей и шла на луг. Потом, уже под старость, вспоминала про это, и так себя, маленькую жалко становилось, и так обидно… А тогда и мыслей никаких не  было, просто спать хотелось. Но родители её любили, как-то она шла пешком из соседней деревни, начался ливень, заплутала, промокла, провалилась в грязь – еле дошла до родного дома. Вот тогда и поняла, что любят, по их причитаниям да испуганным лицам.

           Родители называли её Линька, у неё было ещё два старших брата и сестра. В семье ещё была старая слепая бабушка, к ней хорошо относились и даже сажали с собой за стол, что вызывало безмерное удивление односельчан – как это, древнюю бабку, да ещё и слепую, за общий стол? Бабушка, однако, ухитрялась, будучи слепой, вставлять нитку в иголку.

           А вот мать умерла рано, «голодной смертью», как говорила Лизавета, опухоль желудка была. А заболела на нервной почве – старшая дочка в войну сгинула на фронте где-то под Ленинградом. Мать осталась в памяти Лизаветы невысокой худенькой женщиной с удивительной грациозной походкой. «Идёт бывало, как пава, а юбка вокруг ножек её стройных так и колышется, так и вьётся», – вспоминала Лизавета. После смерти матери Лизавета уехала из деревни в Ленинград, уж больно  голодно было, всё думалось, что вот приедет в большой город, там жить можно, мечталось, что учиться поступит в институт. Да какие там мечты, какой там институт!

           И в большом городе после войны надо было выживать. Поступила в ремесленное училище, освоила профессию токаря, пошла на завод. В общежитии жила с другими такими же девчонками. Голодали, зарплаты маленькие, может, и не голодали бы, но ведь и одеться хотелось – юбчонку там, кофтёнку прикупить, чтобы в клуб пойти, молодые же. Про туфли и не говорили, на туфли вообще не накопить, да и не купить, с обувью совсем плохо тогда было. А на юбчонку-кофтёнку да в кино накопить можно было, вот животы и подводило. Когда Лизавета вспоминала об этом в старости, тоже очень жалко себя было и обидно. А тогда и не думала, просто есть хотелось.

           После войны плохо всем жилось, да и до войны, в деревне, в Костромской области, где прошло детство Лизаветы, тоже жилось не лучше. Семья была трудолюбивой, отец своими руками построил два добротных дома. Но в тридцатых годах-то чего только не случилось в русской деревне! Совсем маленькой запомнила Елизавета, как скот угоняли, как хлеб отбирали. Особенно бычка Борьку жалко было, с рук же её детских хлеб брал! Как она плакала тогда по Борьке… Но всё же жила семья, питалась чем-то, детей своих кормила. А теперь Лизавета в городе, скучать вроде бы не приходится, учёба, работа, подружки, но всё равно, так иногда неуютно, одиноко и голодно бывает, что хоть волком вой.

             А потом старший брат крепко обидел – когда отец умер, взял да и продал родительский дом и сыграл свадьбу на эти деньги. И ведь не денег жалко было, обидно было, что так с ней, с сестрой родной, поступил. Да ещё потом и младшему брату сказал, что Лизавета всё заграбастала, тот и порвал с ней после этого. Очень обиделась Лизавета, он ведь, крохобор, даже мамин браслет красивый забрал, прямо на глазах у Лизаветы забрал  и в карман себе положил. Уже старой, она всё переживала в себе ту обиду, так и не простила. А брату хоть бы что – в конце семидесятых, когда у Лизаветы уже в Ленинграде своя комната была, прислал к ней дочь свою старшую пожить, когда та в институт поступала, сам-то с семьёй в Кингисеппе жил. Как же не принять племянницу, приняла, поселила, даже регистрацию сделала. Племянница жила-жила, ела-пила за Лизаветин счёт, а как от института общежитие дали, так и съехала, даже не поблагодарила и даже не попрощалась, видимо, и не вспомнила, просто вещи свои забрала и ушла.
 
              В пятьдесят втором Лизавета замуж вышла, Петя хороший парень был, добрый, работящий, любил её. У него тоже никого не было, детдомовский он был, его в блокаду вывезли за Урал, а родители в Ленинграде от бомбёжки погибли. У них квартира хорошая была, своя, даже телефон был, важные люди какие-то были. А дом разбомбили. Петя вернулся в Ленинград в сорок шестом году, мальчишка совсем ещё был, а тут ни дома-то, ни родителей... Пошёл в ремесленное, угол в общежитии дали, всё же ленинградец.
 
              Зажили семьёй, оба на заводе работали, от завода сначала в общежитии комнату дали, а потом и своя появилась. Самому Ворошилову написали с просьбой помочь с жильём! Мастер цеха надоумил – так многие делали, у кого в Ленинграде до блокады жилплощадь была. В коммунальной квартире, получили комнату, прямо в центре Ленинграда. Жизнь налаживалась, мебель стали покупать, ковёр купили, а в шестидесятом холодильник. Деньги копили полгода, отмечаться в очереди ходили целый месяц и купили, праздник был. Соседи даже посмотреть приходили. Хороший холодильник был, мощный крепкий, Лизавете уже за восемьдесят было, а он всё работал. Достаток появился, Лизавета себе пальто с лисой купила, да только радость её мало кто разделял, разве что Петя. Помнится, зашла как-то к подруге детства (ещё в деревне дружили, много их таких, как она, из деревни от бескормицы сбежало в Ленинград), а у той мать как зыркнет злобно: голодранка, видите ли, себе пальто с лисой посмела купить! Когда Лизавета голодала в сороковых, никто не помог, выживай сама, а как выжила и на ноги встала, так и вообще возненавидели, вот что зависть с людьми делает! Разве не обидно?

              Детей долго не было, забеременеть не получалось – то ли надсадила себя с детства, когда в деревне работала, то ли застудилась. Долго не получалось. А съездили однажды с Петей в Сочи в отпуск, погрелась на солнышке, накупалась – и получилось, мальчишечку Юрочку долгожданного родила. Живи да радуйся!

             Но недолго получилось порадоваться – Петя пить начал. Токарем был знатным, чего только не вытачивал на станке! Все к нему обращались, главный инженер лично в цех к нему приходил с просьбами. Ну и благодарили, конечно, а чем рабочего благодарят? Вот и пил, а Лизавета ругалась, а он ещё больше пил. Пил да дурел. Помнится, Юрочка ещё в коляске был, Лизавета пошла с ним гулять, в магазин зашла, а коляску на улице оставила, тогда все так делали, ничего особенного. Выбила чек на кассе, глянула в окно – а коляски-то нет! Выскочила, опрометью кинулась по улице, ничего не соображая, ноги подгибаются. Вдруг смотрит – а на другой стороне улицы муж с коляской, это он мимо магазина шёл и увидел, ну и решил домой покатить. Вот дурак-то! Лизавета тогда чуть заикаться не начала, всё ему потом сказала. Так вот и пил, мирный, правда, был, не буянил, один раз только разошёлся – не понравилось что-то, взял да со стола накрытого смёл всё рукавом. Ну, тогда уже и сын был подростком, заломали с ним батьку непутёвого, на кровать за шкафчиком положили, чтоб проспался. И покатилась жизнь её семейная под откос. А как всё хорошо начиналось… Ещё как обидно стало, прямо невмочь!
 
              И ведь не выселишь человека, комната большая, метров на всех хватает, другой жилплощади ему не дадут, да и расселиться не получится. Так и жили с Петей, а что поделаешь. Дверь в комнату не запрёшь, он лежит пьяненький на кровати, ему всё до лампочки, а дверь открыта – заходите, люди добрые! Люди «добрые», соседи и заходили, и брали, что хотели. Соседка Волкова точно Лизавету обокрала, хороший отрез шерстяной материи взяла. Потом платье из него сшила, да ещё и щеголяла в нём. Да ведь не докажешь! Сказала ей, правда, как-то один на один, что всё знает и что плохо ей, Волковой, будет. Так сказала, видно, убедительно, что та струхнула. А потом снова украла – дверь-то открыта. И поселилась тогда в душе Лизаветы тяжёлая обида на жизнь: куда ни пойди, всюду она подножку делает.

              А жизнь, на которую Лизавета обиделась, шла, бежала, не замечая этой обиды. Сынок рос, радовал, учился в школе хорошо, читал много, помнится, сняли на лето дачу в Токсово, чтоб Юрочка воздухом дышал, а он все три месяца на диване с книжкой пролежал при зашторенных окнах. Лизавета даже рассердилась тогда – чего ради дачу-то снимали, чего ради она каждую пятницу вечером сумки неподъёмные на дачу волочёт? Как-то подошла к автобусу с сумками, а на ступеньку не подняться, такие тяжёлые. Учителя все в один голос Юрочку хвалили. Лизавета на родительских собраниях даже краснела от неловкости, но и радовалась, конечно. И возмечталось ей, что вот закончит Юрочка школу и поступит в институт или университет, и будет с образованием, которого ей самой так в юности хотелось, да не вышло.

              Юрочка легко поступил в педагогический институт. Потом подумал и быстренько забрал документы и перенёс их в университет. И тоже поступил. На фиологический факультет на английское отделение. Как же радовалась Лизавета, сбылась её мечта. Но опять не сложилось, не стал Юрочка учиться, ещё как смог бы, да не захотел. Ну разве не обидно? Поступил ведь, сам поступил, никто не помогал! Проучился полгода и бросил. А потом вдруг ещё и женился! В двадцать-то лет! Ну, что делать, комната большая, Живите, сказала, места всем хватит. Но они комнату сняли, вместе с Лизаветой жить не стали. В коммуналку-то молодёжь нынче не поедет. Вот и осталась одна.

              В девяносто четвёртом поехали с Шурой, подружкой-односельчанкой, на родину в Костромскую область родные могилы проведать. Так Лизавете там тоскливо стало, что всю дорогу обратную ревела, очень Шура рассердилась на неё. Когда обратно ехали, до райцентра грузовик подбросил – Шура в кабину села, как барыня, а Лизавета в кузов полезла, хорошо, водитель помог, а то бы завалилась. Ехала и ревела от тоски и обиды.

              Комнату от завода ей всё-таки дали, а то уж совсем невмоготу с пьющим мужем стало жить. Так и стала жить одна, жизнь-обидчица на вторую половину перевалила да побежала, однако привычке своей обижать Лизавету не изменяя. Соседи попались – хуже некуда, у них две комнаты были, а Лизавета в третьей, вроде как подселенка. У них двое детей, им тесно, им вся квартира нужна, они и не стеснялись: то мебель свою к её двери поставят, то конфорку на плите займут. А малявка трёхлетняя так и говорил: бабушка, ты помрёшь, комнату нам отдадут. Да фиг им – не отломилось!

              А у сына всё хорошо сложилось, С невесткой, правда, Лизавета не сдружилась, непонятная она какая-то была, да и хозяйством не занималась, всё больше работала, но жили они с Юрочкой нормально, дети народились. Вот тут и случилась у Лизаветы последняя безоглядная любовь – внучок, уж очень ей полюбился, прямо с того момента, как с работы отпрашивалась встречать его из роддома. Костюмчики ему доставала и сама, как ребёнок, радовалась, понянчиться к детям приходила. А ещё дачу их полюбила, куда на лето её возили сидеть сначала с внуком, а потом и с внучкой. В лес ходила за черникой, собирала, потом банки закручивала, зимой можно, например, знакомому врачу баночку в благодарность принести. День рождения её летом отмечали, все собирались: дети, внуки, сватья. Лизавета ещё накануне тесто ставила, а утром они с невесткой пирожки жарили с черникой и малиной.

              Потом и правнуки пошли, тоже радость. Да только старая стала уже Лизавета и всё сидела на даче на своей скамейке, которую сын для неё сколотил, и жизнь свою вспоминала, обиды свои переживала, усмехалась. И всё ей было не взять в толк: как же так получилось, вот ещё совсем как вчера после войны в Ленинград приехала за новой жизнью, ремесленное закончила, Петю встретила – и вот тут на скамейке сидит, а рядом правнуки бегают?

              Под конец жизни сбылась мечта Лизаветы – путём сложных обменов и продажи комнаты поселили её внучка с мужем в отдельную квартиру, да ещё двухкомнатную! Вроде бы уже и повода нет на жизнь обижаться, и квартира, и свои здесь, совсем рядом все живут, а радости нет – перегорела, интерес пропал, да и память ослабела. Выйдет погулять, потопчется поблизости – и домой, к телевизору. Да и там всё ерунда. Всё будущую обиду переживает Лизавета: вот слягу, стану всем в тягость, небось в дом для престарелых сдадут. Как бы так быстренько на тот свет перебраться: хлопс, и всё, и там.

              Ну, в общем, довольно быстро всё и получилось. В больнице только недельку Лизавета полежала, а потом, как из реанимации в палату перевели, сын и внук пришли проведать, а она и глаз не открыла – чтоб снова с жизнью-обидчицей не связываться. Ну так та быстро к вечеру следующего дня и оставила её в покое. Очень хотелось Лизавете с сыном в ту ночь попрощаться, но не вышло, тот, как узнал о смерти матери, так всю ночь не спал.

              А вот с невесткой получилось – она дрыхла на её, Лизаветиной, раскладушке на даче. Лизавете даже удалось немножко погладить её по волосам, пока та в ужасе и с невнятными воплями не подскочила и не проснулась.

              А положили Лизавету на той самой даче, которую она так полюбила, на местном сельском кладбище, жаль только, что далеко от родителей, ну так что уж тут сделаешь…