Куда ушёл парнишка семнадцати лет?

  Книги для своего чтения я подбираю хаотично – вдруг на ум придёт что-то и так припрёт, что даже восстанешь с дивана и пойдёшь искать в книгах. Давно бы пора их разобрать, что-нибудь сразу на помойку, что-то в библиотеку, а проще – на лестничную клетку вынести, на подоконник положить, может, кто и заберёт. Думаю об этом каждый раз, когда разгребаю книжные полки в поисках нужной книги. Вот и сейчас – ищу очередной том Томаса Манна (собрание-то сочинений всё у меня вперемешку с другими книгами стоит), натыкаюсь на какую-то книжонку в мягкой обложке, неопрятную, довольно старую, советскую ещё. Выбросить бы её. Но что-то меня остановило – на обложке имя и фамилия мужа моей тётки, морского офицера, капитана 2 ранга. И он, и она давно уже ушли из жизни, она сильно раньше, ещё в 1984 году, он позже, в 2009 году, да уже и дочь их, сестра моя двоюродная, пять лет, как покинула этот мир. Ну и всколыхнулось привычное – где теперь они?! Нет, не выброшу, буду читать.

   Жизнь Московской семьи. Отец историк-архивист, из дворян, интеллигент до мозга костей, весь в своей архивной службе; мать долго и тяжело болеет; дети: старшая дочь, младший сын (он-то и есть будущий муж моей тётки, мой некровный дядька). Обычное Московское детство, омрачённое ранней смертью матери, и вот война. Как-то быстро становится в Москве неуютно и скудно, тем более, что семья не слишком «умеет жить». Парнишке 17 лет, он учится на каких-то военных курсах, состоит на казарменном положении, домой приходит на выходные дни, приносит сэкономленное из своего пайка, чтобы подкормить отца и сестру. Однажды на занятие приходит военный офицер и предлагает желающим записаться в диверсионную группу для заброски на оккупированную территорию. Парнишка записывается, не раздумывая ни минуты, а можно ли было иначе для семнадцатилетнего мальчишки, воспитанного на романтических идеалах советской эпохи? Далее недолгая подготовка и переброска на самолёте в Белоруссию в тыл к врагу новоявленных парашютистов-диверсантов. Кстати, в смежной с ними диверсионной группе в то же самое время в тыл врага была переброшена Зоя Космодемьянская.

   Году в семидесятом дядька специально ездил в Белоруссию на поиски могилы своего сослуживца, к сожалению, не успевшего повоевать и погибшего по причине нераскрывшегося парашюта в одну из таких перебросок. В воспоминаниях дядьки говорится, что в ту самую переброску большинство парашютов, выданных их группе, клинило при раскрытии. Не повезло одному из мальчишек. Его захоронение в лесу в ту поездку в семидесятых годах нашли, останки перенесли в общую могилу Белорусского мемориала погибшим на войне. В каком городе уже не помню, вроде бы в Гродно. Но вот что думается: почему именно так распорядилась судьба с неисправными парашютами? Что предшествовало этому судьбоносному выбору парашюта (им ли или за него кем-то сделанному) в жизни этого, ещё и не жившего по-настоящему мальчишки, жизни его семьи и рода, да и в жизни других мальчишек и девчонок, чьи парашюты всё-таки раскрылись?

   Но вернёмся к первой зимней переброске юных диверсантов. Было всё: продирающий насквозь холод, плохое обмундирование, блуждание по лесу, ночёвки на снегу, подрывы железнодорожного полотна, стычки с врагом, тревожное ожидание: прилетит ли за ними самолёт, чтобы забрать обратно в Москву? Каждому члену группы выдали индивидуальный паёк, не бог весть какой, приличный разве что по сравнению с общим продовольственным обеспечением гражданского населения в Москве. Дядька всё своё первое задание таскал с собою глубоко спрятанный в вещмешке, завёрнутый в тряпку сэкономленный кусок сала, предназначавшийся для отца и сестры. Кто-то рылся в мешке и нашёл, опозорил, неприятно было… Потом другие полёты, другие задания, потом ранение в спину, госпиталь. А потом ему предложили поступить в военно-морское училище. Дядька согласился, в итоге волею судьбы к концу сороковых годов оказался в Ленинграде, где и женился на моей тётке. До конца своих дней на 9 мая ездил дядька в Москву на Красную площадь встречаться со своими сослуживцами. Был он далеко не бездарным художником, писавшим неплохие акварели, рисовавшим гравюры, резавшим из дерева интересные фигурки. Повести о своей военной юности писал.

   Героическая юность была у моего дядьки, что уж тут скажешь! И сказать, что меня это впечатлило – это не сказать ничего! А причина в том, что остался дядька в моей памяти человеком неумным, «гусаком», распирало его от собственной значимости, и справиться с этим он не мог (да и не хотел, видимо). К тому же жене своей изменял (думаю, что это было одной из причин ранней смерти моей тётки, и матерью недолюбленной, и мужем нежеланной).

           Однако тётка моя, умная женщина, умело делала вид, что всё в порядке, что муж её, ветеран войны, бравый морской офицер, талантливый художник, писатель, человек недюжинного ума, достоин полного почтения и почитания со стороны семьи. Так всем и казалось до поры до времени, меня в детстве, помнится, водили на военные парады, проходившие в день военно-морского флота на набережной Крузенштерна, под окнами того самого училища, где дядька долгое время был наставником курсантов (выражаясь по-старому, мой дядька был их дядькой), давали подержать кортик, полагавшийся дядьке по званию, я даже видела на его спине шрам от ранения.
 
   Но вот тётка умерла, надо отдать должное моему дядьке – он «досмотрел» её до самого конца, выполнив свой долг пусть и неверного, но супруга. Тогда было принято именно так, никаких хосписов не было. А умирала она от онкологии и умирала страшно, бесы ей являлись под конец (прости, Господи!) Но это другая история, когда-нибудь я и её расскажу, а сейчас о дядьке. Со смертью тётки рухнул тщательно выстроенный ею фасад, которым он был прикрыт. И довольно быстро обнаружилась не очень приятная правда, хотя факт этого обнаружения, разумеется, дядькой не был замечен. Он продолжал заниматься живописью, писать рассказы, довольно быстро женился на одной из своих любовниц (обе они, кстати, были врачами, были вхожи в семью, где продолжали исполнять свой врачебный долг).

            Мои отношения с ним были вполне нормальными, даже хорошими, и мне как-то раз, с помпой и многозначительными комментариями, была преподнесена книга, которую я сейчас держу в руках, но которая тогда, по возвращению домой была немедленно заброшена на какую-то дальнюю полку. Дядька не казался мне ни умным, ни талантливым человеком, он, в моём понимании, был ремесленник, не более того. Самым неприятным было то, что он всё время пыжился, изображая из себя вождя и учителя, наставника молодых, к мудрому слову которого надлежит внимать с благоговением и советы которого следует принимать как руководство к действию. Противной глупостью было то, что он требовал от своей дочери, которая родила сына, чтобы она обязательно дала ему его фамилию, иначе, как говорил, внука своего он не признает. То что у внука были отец и дед по отцу (кстати, тоже ветеран войны) как-то в расчёт не принималось, их фамилия была ничто по сравнению с его.
 
            Жизнь, правда, иногда щёлкала его по носу: так, однажды, приблизив к себе в своём наставническом угаре одного молодого человека, не очень благополучного сына наших общих знакомых, дядька с недоумением обнаружил пропажу в доме серебряных ложек. Но это ни коим образом не поколебало его уверенности в своей значительности. Он полностью погрузился в те мифы, которые были накручены вокруг его жизни его близкими, учениками и друзьями, начиная с его героической юности и заканчивая его весьма продуктивной литературно-художественной деятельностью. И эти мифы в какой-то момент окончательно сомкнулись над его головой. А он и не заметил. Большую роль сыграла старшая сестра, так и не вышедшая замуж, боготворившая брата, полностью посвятившая себя служению ему, сурово требовавшая полного повиновения ему со стороны домочадцев. Особенно невыносима она стала, когда брат забрал её к себе из Москвы в Ленинград (или уже Петербург, не помню). Дядька вместе со своей новой женой «досмотрели» и её до самой её кончины.
 
     Прочитанная книжка долго оставалась в моих руках,  и всё мне было не взять в толк: а куда делся тот полуголодный парнишка, спустившийся с парашютом на Белорусскую землю, чтобы устраивать диверсии в немецком тылу в декабре 1941 года? Как так вообще получается, что человек куда-то исчезает, а вместо него появляется кто-то другой? Вот так и продолжаю думать, а ответа пока нет…

     Наверное, самое ценное, ради чего человек приходил в мир, чаще всего совсем не то, что придумывают окружающие его люди, которые всегда творят мифы и именно их закрепляют в своей памяти. Я не говорю, что мифы не нужны, ещё как они нужны человеку, чтобы иметь хоть какие-то ориентиры в диком хаосе жизни. Но память людская всё-таки не самое главное. Главное, то, что не разлетается бессмысленной пылью, а навсегда соединяется с Вечностью, увы, для людей обычно проходит незамеченным.

             И в этом смысле думается мне, что самое важное, что было в жизни моего давно умершего дядьки, – это тот самый кусок сала, что в тылу врага таскал он за собою в вещмешке для отца и сестры. Не надо думать, что это мелочь. Это ещё как много. И Господь Бог это знает.