Собачий парк

Собачий парк был загадкой для Рена задолго до того, как он попытался в него попасть. Он располагался на окраине города, за высоким зелёным металлическим забором, а на входе висела табличка:
ЗОНА ВЫГУЛА СОБАК
ВРЕМЯ РАБОТЫ 8:00-20:00
ВХОД ТОЛЬКО ДЛЯ ВЛАДЕЛЬЦЕВ
ВЛАДЕЛЬЦЫ МОГУТ ЗАХОДИТЬ НА ОДНУ МИНУТУ ДЛЯ ВЫПУСКА ИЛИ ЗАБОРА СОБАКИ. ОСТАВЛЕННЫЕ ПОСЛЕ ЗАКРЫТИЯ ЖИВОТНЫЕ БУДУТ РЕАЛИЗОВАНЫ
ИСКЛЮЧЕНИЙ НЕТ
Рен прочитал эту табличку сотни раз с тротуара, прижимаясь носом к железным прутьям, как ребёнок к витрине конфетного магазина. У него не было собаки — у матери была аллергия, — но он любил собак больше всего на свете. Он знал все породы, все типы шерсти, все особенности характера. Он часами смотрел видео с собаками на телефоне. Он каждые выходные работал волонтёром в приюте для животных, хотя там его в основном заставляли чистить клетки и стирать подстилки. И собачий парк с его загадочными правилами и неприступным забором манил его, как тайна, которую ему не полагалось знать.
Что это за парк, куда пускают только владельцев? И почему всего минуту, чтобы выпустить или забрать собаку? Это не имело смысла. Если у тебя есть собака, ты должен иметь возможность остаться и посмотреть, как она играет, разве нет? Что значит «реализована», насколько он знал, в приют не поступала ни одна собака из парка? Но табличка была предельно ясна, и Рен сам видел, как владельцы следовали правилу: они открывали калитку (через которую ничего толком было не разглядеть), отстёгивали поводок и сразу же выходили обратно, возвращаясь только когда наступало время звать питомца домой. Затем, вечером, они снова открывали калитку, звали по имени, и собака выбегала наружу, счастливая, уставшая и готовая к ужину.
Рен спросил у матери однажды. Она пожала плечами и сказала: «В некоторых парках бывают странные правила, милый. Наверное, это из-за страховки». Но Рена это не устраивало. Ему нужно было знать, что там внутри. Не просто мельком увиденный хвост сквозь калитку, услышанный лай, иногда пролетающее над забором пластиковое блюдце, — а оказаться там, среди собак, увидеть чем они занимаются.
Рен пытался устроиться волонтёром в парк, но оказалось, что парку не нужны работники — ни платные, ни добровольные. За парк вообще никто не отвечал. Никто даже не знал, когда он появился и на какие средства обслуживается.
Поэтому в одну субботу, когда мать была на работе, а собачий парк был полон  питомцев, Рен перелез через забор в дальнем углу парка.
*
Это оказалось труднее, чем он ожидал. Верёвка с трудом и не с первого раза зацепилась за опорный столб, его кроссовки скользили по гладкому металлическому профилю, еле цепляясь за заклёпки, а верх был утыкан изогнутыми шипами, которые царапали ладони, пока он перетаскивал тело на другую сторону. Он спрыгнул вниз, приземлившись на мягкую траву, повернулся к стене спиной и сразу понял: ради таких мест стоит нарушать правила.
Собачий парк был прекрасен.
Скрытыми от посторонних глаз были зелёные поля, деревья, извилистые дорожки, — изнутри это был рай. Фонтаны журчали в трёх разных местах, каждый в форме определённой породы: лабрадор, у которого вода текла из пасти; пудель  на задних лапах с мячиком, пляшущим в струе; бульдог, с огромным числом мелких дырочек для струек, в работающем виде больше напоминающий ёжика. Были оборудованные места для копания — ямы с мягкой землёй, где были закопаны кости и пищащие игрушки. Повсюду были разбросаны миски с кормом, некоторые наполненные гранулами, некоторые водой, некоторые чем-то, пахнущим арахисовым маслом. Стояли ярко-красные фальшивые гидранты. Росли настоящие деревья с низкими ветками, идеальными для прыжков и по ним бегали белки. А в небо время от времени взлетали тарелки, выстреливаемые из автоматических катапульт, — их нужно было ловить. И что интересно — ни одного человека обслуживающего персонала.
Зато там были собаки. Десятки. Каждая порода, которую Рен когда-либо видел, и некоторые, которых он не видел: золотистые ретриверы и немецкие овчарки, бигли и боксёры, корги и колли, маленькие пушистые комочки, которые прыгали как попкорн, и огромные лохматые громадины, которые двигались как горы. Они везде играли — бегали, боролись, приносили игрушки, рыли землю, лаяли, — и никто из них не обращал на Рена никакого внимания, что его вполне устраивало. Он был слишком занят, глазея по сторонам.
Он пошёл дальше в парк, мимо группы терьеров, сражающихся за верёвочную игрушку, мимо хаски, плещущейся в фонтане-лабрадоре, мимо бульдога, который лежал на спине, задрав лапы, и храпел. Солнце согревало его лицо. Трава мягко пружинила под его кроссовками. И впервые за долгое время Рен почувствовал себя совершенно, абсолютно счастливым.
*
Он начал играть с собаками почти бессознательно. Бордер-колли уронила ему под ноги теннисный мяч и посмотрела в ожидании, и Рен бросил его — не сильно, просто небрежно, — и бордер-колли умчалась за ним, принесла обратно и снова уронила. Рен бросил снова. И снова. И снова, пока его рука не устала, а бордер-колли всё ещё ждала, тяжело дыша, с хвостом-вертолётом.
Затем присоединился золотистый ретривер, а затем маленький чёрный мопс, и внезапно Рен оказался в окружении собак, все они хотели внимания, хотели играть, хотели включить его в свои игры. Он засмеялся, закружился, пытаясь погладить их всех сразу, и в какой-то момент опустился на колени, чтобы почесать бигля за животом, а затем встал на четвереньки, чтобы перетягивать верёвочную игрушку, а затем — он не был уверен, когда именно, — он побежал на четвереньках, гоняясь за белкой по дереву, лая вместе с другими собаками.
Это не казалось странным. Это было странно — насколько естественным это казалось. Будто он всегда был создан для того, чтобы бегать на четвереньках, лаять на белок, рыть мягкую землю, скрючив пальцы. Он нашёл кость, наполовину закопанную возле гидранта, и зажал её зубами, и вкус оказался неплохим — мясным, солоноватым и сытным, — поэтому он грыз её некоторое время, довольно рыча, когда другая собака подходила слишком близко.
Солнце двигалось по небу, тени становились длинными, а Рен всё играл и играл.
*
Свисток просигналил неожиданно: «Закрываемся через пятнадцать минут».
Рен замер, с верёвочной игрушкой в зубах, его тело низко пригнулось к земле в игривой позе. Вокруг него собаки тоже останавливались, поднимали головы, уши поворачивались к калитке. Хозяева звали — хор имён, резких и чётких, каждый призывал свою собаку.
«Бентли! Ко мне!»
«Луна! Сюда, девочка!»
«Макс! Макс, пошли!»
Собаки начали уходить, направляясь к калитке поодиночке и парами, хвосты виляли, языки свисали набок. Рен смотрел, как они уходят, и впервые с тех пор, как перелез через забор, подумал о том, чтобы вернуться домой. Скоро мать вернётся с работы. Она будет ждать его там, или хотя бы ожидать найти записку. Ему нужно было идти. Нужно было снова перелезть через забор и пойти домой, сделать вид, что он никогда не нарушал правил.
Он повернулся к тому месту, где перелезал, и остановился.
Забор стал гораздо выше, чем он помнил.
Он вытянул шею, глядя на столбы, и они, казалось, уходили в небо. Изогнутые шипы наверху были далеко над его головой — недосягаемо далеко. Он попытался встать на ноги, чтобы схватить висящую верёвку, но смог только сделать это, опираясь на забор. Его ноги были короткими, а тело длинным. Его руки — он посмотрел вперёд — его руки были лапами, белыми с чёрными пятнами, с тупыми когтями и мягкими подушечками, упирающимися в металл, где должны были быть пальцы, неспособными больше что-либо схватить.
Рен открыл рот, чтобы закричать.
Из него вырвался лай. Высокий, испуганный и очень-очень собачий.
Он попытался снова. И опять залаял.
Он вспомнил то, на что не обращал внимания в пылу игры. Он не заметил, когда свалились его кроссовки. Он не заметил, как его футболка порвалась о ветку и соскользнула с плеч, как джинсы стали слишком свободными и сползли по ногам, как его кожа начала покалывать и чесаться, когда на ней стала пробиваться шерсть. Он не заметил, как его уши размякли и обвисли, как его нос расплющился и потемнел, как хвост (у него теперь был хвост!) начал вилять сам по себе. Он был слишком занят игрой, беготнёй, тем, что был частью стаи, чтобы обращать внимание на то, во что он превращался.
Он побежал к калитке, надеясь заставить кого-нибудь увидеть, что он — мальчик, что ему нужна помощь, что случилось нечто ужасное. Его ноги — все четыре — двигались рысью, его хвост поджался, уши прижались к голове, и он выглядел именно так, как выглядит испуганный щенок, ищущий своего хозяина.
Затем он почувствовал это — руку на своей шее, твёрдую, но нежную, и холодный щелчок ошейника, смыкающегося вокруг его горла. Он резко развернулся, рыча, и увидел старика с седыми волосами и добрыми глазами, который держал поводок, теперь пристёгнутый к ошейнику Рена.
«Тихо, мальчик, — сказал старик. — Тихо. Пора домой».
Рен попытался сказать: Я не твой мальчик, я не собака, отпусти меня. Из него вырвался испуганный, скулящий писк. Он попытался дёрнуться, выскользнуть из ошейника, перегрызть поводок — но поводки рассчитаны на такое обращение, а зубы щенка не такие острые, ошейник сидел плотно, и рука старика была крепкой.
«Пойдём, Рокки, — сказал старик. — Нужно тебя отмыть. Ты весь перепачкался».
Рокки? — подумал Рен. Меня зовут Рен.
Но старик уже шёл к воротам, а ноги Рена шли сами собой, потому что что ещё им оставалось делать? Они прошли мимо зеркала — ростового зеркала, привинченного к стене у выхода, чтобы владельцы могли проверить свой внешний вид перед уходом, — и Рен увидел своё отражение и остановился.
На него смотрел щенок далматина. Маленький, месяцев четырёх-пяти от роду, с белой шерстью и круглыми чёрными пятнами. С висячими ушами, влажным носом, хвостом, который слегка загибался на кончике. Самый обычный далматинец, никаких человеческих признаков.
Мысли Рена, которые были размытыми и рассеянными с момента превращения, вдруг обрели резкую, кристальную ясность. Это я, — подумал он. Это то, кем я стал. Я собака.
Он открыл рот, чтобы закричать, завыть, сделать что угодно, чтобы выразить ужас, поднимающийся в его груди, — и из него вырвался резкий, агрессивный лай, направленный прямо на собственное отражение. Потому что именно так щенки реагируют, когда видят в зеркале другую собаку. Они лают. Они бросают вызов. Они не узнают себя.
Старик рассмеялся. «Что такое, мальчик? Никогда не видел другого далматина? Это же ты, глупый».
Но Рен продолжал лаять, потому что остановиться означало принять, а он был не готов принять. Не готов. Никогда.
Старик мягко потянул поводок, и Рен пошёл за ним, всё ещё лая через плечо на щенка в зеркале, который украл его человечность.
*
Новым домом Рена оказался маленький домик на тихой улице, с огороженным двором, собачьей дверцей и миской с надписью «Рокки» голубыми буквами. Старика звали мистер Хармон, как Рен узнал из писем, приходивших каждый день. Он жил один. У него не было семьи, не было гостей, не с кем было поговорить, кроме телевизора и теперь далматина, которого он, неожиданно для себя, приобрёл в собачьем парке.
«Не понимаю, что на меня нашло в тот день, — говорил иногда мистер Хармон, сидя в кресле, пока Рен свернулся калачиком у его ног. — Проснулся утром и подумал: „Надо купить собачий ошейник“. Никогда в жизни не держал собак. Никогда не хотел. Но я пошёл в зоомагазин, купил хороший кожаный ошейник с латунной биркой и пошёл в тот парк, будто ходил туда каждый день годами». Он замолчал, почесал Рена за ухом. «А потом ты выбежал из стаи, прямо ко мне, и я застегнул на тебе ошейник, и всё. Забавно, как иногда всё складывается».
Рен слушал эту историю примерно раз в неделю, и каждый раз холодок пробегал по его спине. Мистер Хармон не знал. Он понятия не имел, что позвало его, притянуло туда, устроило так, чтобы именно он надел ошейник на превратившегося мальчика. Он думал, что это совпадение. Думал, что это судьба. Думал, что это просто одна из тех странных, необъяснимых вещей, которые случаются в жизни.
Рен перестал пытаться объяснить. В первые несколько недель он пробовал всё: царапал лапами сообщения на земле (но его царапины не складывались в буквы), гавкал в определённом ритме (мистер Хармон думал, что он хочет на улицу), ходил на задних лапах (мистер Хармон думал, что он выпрашивает лакомства). В конце концов Рен сдался. Он был собакой, и ничего из того, что он делал, не могло это изменить.
Но он всё ещё помнил. В этом было его проклятие. Он помнил свою мать, её аллергию, то, как она чихала, когда навещала подругу с кошкой. Он помнил свою комнату, свою кровать, свою коллекцию карточек с породами собак. Он помнил, как работал волонтёром в приюте, мыл подстилки, мечтал о том дне, когда у него наконец будет собственная собака. Он никогда не представлял, что сам станет собакой и его знания собак пригодятся вот так.
*
Рен рос быстро. Через год он стал взрослым далматином, высоким и стройным, покрытым пятнами. Мистер Хармон брал его повсюду — к ветеринару, в зоомагазин, в обычный парк, а иногда, в хорошие дни, когда у старика не болели колени, и в тот парк. Собачий парк. Тот самый, с зелёным забором и странной табличкой, и с воспоминаниями, о которых Рен старался не думать.
Они ходили туда нечасто. Это был долгий путь для старика, и ноги мистера Хармона быстро уставали. Но примерно раз в месяц, когда погода была хорошей и дорожка была сухой, они отправлялись туда. Мистер Хармон считал, что его питомец достоин этого лучшего в мире места для собак. Он открывал калитку, отстёгивал поводок и говорил: «Иди играй, Рокки». Затем он выходил обратно, садился на скамейку у тротуара и ждал.
Первые несколько раз Рен не хотел находиться там. Каждый волосок его собачьего мозга хотел бегать, играть, обнюхивать, рыть — но та часть его, которая всё ещё помнила, как он был мальчиком, помнила, что такое парк, что он с ним сделал. Он останавливался у калитки, упираясь лапами, отказываясь входить. И мистер Хармон вздыхал и говорил: «Как хочешь», и они возвращались домой.
Позже Рен стал заходить внутрь и общаться с другими собаками. Большинство из них были обычными. Но он обращал внимание на щенков и подростков, с яркими глазами и игривым лаем, и ещё чем-то особенным. Запах. Лёгкий аромат, который оставался на их шерсти, что-то, напоминавшее ему мыло, карандаши и слабый шоколадный привкус человеческого пота. Запах бывшего человека. Запах мальчика или девочки, которые были слишком любопытны.
Запах ослабевал, когда собаки взрослели. К тому времени, как они достигали зрелости, он пропадал полностью, заменяясь обычными собачьими запахами: шерсть, трава, грязь и то, что они съели на завтрак. Рен гадал, был ли он таким же. Он не мог знать. Он не помнил своего человеческого запаха.
Он часто обнаруживал признаки нового превращения —  собаки, внезапно появляющейся там, где собаки раньше не было, — но никогда не видел ребёнка, перелезающего через забор, своими глазами. Это происходило постоянно, но не при нём. Хозяева приезжали и уезжали. Собаки играли, росли, жили и умирали. Фонтаны журчали. Тарелки взлетали. Парк жил сам собой. И где-то, в хаосе лая и беготни и погонь, любопытный мальчик или девочка пропадали в этом парке и больше их никто не видел.
К тому времени, как кто-нибудь замечал их отсутствие, было уже слишком поздно. Шерсть выросла, нос почернел, хвост вилял, четыре лапы бежали по земле. Хозяин ждал у выхода. Ошейник с новым именем уже был готов застегнуться.
*
Рен иногда пытался заговорить с другими собаками об этом. Не словами — у него больше не было слов, — а тычками, визгами и многозначительными взглядами. Он подходил к молодой собаке, которая всё ещё несла на себе этот слабый человеческий запах, прижимался носом к её шерсти, пытаясь передать: Я знаю, кем ты был. Я знаю, что ты потерял. Я такой же, как ты.
Но молодая собака просто виляла хвостом, лаяла и пыталась играть, потому что это делают собаки. У них не было секретного языка для обсуждения утраченной человечности. У них не было слов для «до» и «после» и «у меня раньше были пальцы». У них был лай для «догони меня» и рык для «это моё» и скулёж для «мне страшно» или «я голоден», но не было сигналов для «я скучаю по чему-то, чего не могу вернуть».
Большинство молодых собак — те, кто были людьми всего несколько недель или месяцев назад, — забывали быстро. Воспоминания об их прошлой жизни исчезали быстрее, чем запах на их шерсти. Они не хотели думать о том, как были мальчиками или девочками. Они хотели гоняться за белками, грызть кости и бороться с друзьями на мягкой траве собачьего парка. Они не хотели хранить то, что причиняет им неприятность. Они не хотели мечтать о потерянном навсегда. Им было легче.
Поэтому Рен тоже перестал пытаться. Он просто играл, когда мистер Хармон приводил его в парк. Он бегал, лаял, рыл землю, приносил ветки. Он вилял хвостом, тяжело дышал, перекатывался на спину, чтобы ему почесали живот. Он был собакой, он был Рокки. Он вёл себя как собака. И воспоминания отступали. Почти.
Но всё равно, поздно ночью, Рен становился Реном. Он прижимался носом к окну и смотрел в сторону окраины города. Отсюда он не мог разглядеть собачий парк — слишком далеко, — но он знал, что он там. И он знал, с уверенностью, которая тяжелым грузом лежала в его груди, что он был не первым и не последним. Что остатки человечности будут с ним и ещё со многими до конца дней. Он не знал только одного: что происходит с собаками, оставшимися в парке после закрытия. Но почему-то узнавать это уже не хотелось.
Где-то новый щенок лаял на собственное отражение в зеркале. Где-то взрослый просыпался со странным желанием купить ошейник. Где-то женщина смотрела на пустую комнату, пытаясь вспомнить, почему она кажется неправильной.
Но забор был высоким, и никто не мог перелезть обратно. А если бы и перелез, ничего бы не изменилось.
***
Если вам вдруг захотелось завести собаку, и вы вдруг нашли её там, куда совершенно случайно зашли, и она смотрит на вас почти человеческим взглядом, помните — очень вероятно, что совсем недавно этот щеночек был таким же, как и вы, с руками и ногами и веснушками на гладкой коже, разве что с повышенным любопытством. Вам вряд ли удастся вернуть его, но постарайтесь обеспечить ему счастливую жизнь.