Пацелуи спящей красавицы. Глава 16

ГЛАВА 16

Страх перед внешним миром медленно отпускал Астрид, и она все чаще выходила в город. С каждым разом уверенность в собственных силах росла, все крепче укореняя в ней мысль однажды уйти из «Исхода» и начать новую жизнь — тихую, незаметную, где никто не знает ее прошлого и не задает лишних вопросов. Она уже тайно строила планы, перебирая их в голове долгими вечерами, словно боялась произнести вслух и спугнуть. Может быть, она уедет в какую-нибудь маленькую затерянную деревню, где по утрам над сырыми полями стелется туман, а вечерами пахнет дымом из печных труб. Устроится работать в сельскую школу, будет преподавать литературу и русский язык детям с обветренными щеками и чернильными пальцами. А параллельно заведет хозяйство: кур, может быть козу, небольшой огород. Станет продавать молоко и яйца, копаться в земле, встречать ранние рассветы под холодное щебетание птиц и засыпать под стрекот сверчков за открытым окном. Изредка к ней будет приезжать Таня, и они станут вести спокойные, поверхностные разговоры, осторожно обходя слишком личные темы, будто обе молчаливо договорились не лезть туда, где грубеют шрамы. Как ни крути, жизнью Астрид по-прежнему управлял страх — страх выстраивать с кем-то по-настоящему близкие и долгие отношения. Ведь любые отношения неизбежно приносят с собой притирки, обиды, взаимные претензии, усталость друг от друга. И именно этого Астрид боялась больше всего — однажды разрушить то хрупкое и редкое тепло, которое возникло между ней и Таней. Сейчас они стали ближе друг к другу, чем раньше, но Астрид казалось, что это лишь временно — только пока она находится в «Исходе». Потом ей придется отдалиться, исчезнуть, раствориться где-нибудь подальше, чтобы не сделать хуже ни себе, ни Тане. Она думала об этом каждый раз, когда выходила в город и подолгу смотрела на проезжающие мимо автобусы и маршрутки, исчезающие за поворотами в сером вечернем мареве. Иногда ей безумно хотелось просто подняться в первый попавшийся автобус, сесть у окна и уехать куда глаза глядят, не оставив после себя ни записки, ни объяснений.
Но всякий раз ее останавливал прежний, въевшийся под кожу страх — страх нищеты, голода и унижения. Стоило лишь вспомнить ледяные ночи, пустой желудок и то липкое чувство беспомощности, как внутри все холодело. Оказаться снова в том аду она боялась даже больше, чем скоропостижной смерти. Поэтому она продолжала жить осторожно, будто человек, который только-только выбрался из глубокой трясины и теперь боится сделать лишний шаг.
Прогулки становились все длиннее, и теперь Астрид часто бродила за стенами «Исхода» до самых сумерек. Город медленно темнел вокруг нее: в окнах зажигался теплый желтый свет, сырые тротуары поблескивали после вечерней влаги, где-то вдалеке шумели машины, а холодный ветер тянул по улицам запах бензина, пыли и осенних листьев. И среди этого равнодушного города Астрид впервые за долгое время начинала чувствовать себя не беглянкой, а человеком, у которого, возможно, все еще есть будущее.
Однажды поздним субботним вечером Астрид стояла на проспекте Жукова, рассеянно провожая взглядом проезжающие маршрутки. Город вокруг жил своей привычной жизнью: вспыхивали вывески магазинов, по мокрому асфальту с шорохом скользили машины, где-то неподалеку смеялась компания подростков, а холодный ветер тянул вдоль улицы запах сырости, бензина и дешевых сигарет. Эта улица была ей слишком хорошо знакома. Астрид стояла неподвижно, бесцельно оглядывая прохожих. И вдруг ей почудилось, будто мимо нее медленно прошла она сама — прежняя Астрид. Худая, ссутулившаяся, в грязной растянутой куртке, которая висела на ней мешком. Спутанные волосы слиплись от дождя и грязи, под глазами залегли темные впадины, а лицо было серым, измученным, почти безжизненным. Она шла, тяжело волоча ноги по мокрому асфальту, слегка покачиваясь из стороны в сторону — то ли от голода, то ли от дешевого алкоголя, то ли просто от полного истощения. Старые ботинки промокли насквозь и хлюпали при каждом шаге. На секунду Астрид даже показалось, что прохожие тоже видят эту женщину. Но люди, как и тогда, равнодушно проходили мимо, лишь мельком морщась от неприятного запаха грязной одежды и немытого тела. Кто-то брезгливо отворачивался, кто-то ускорял шаг, а кто-то смотрел сквозь нее так, будто она уже давно перестала быть человеком. Та Астрид медленно подошла к зеленым дверям супермаркета и замерла возле них, опустив голову. Будто собиралась снова протянуть дрожащую руку и тихо попросить мелочь или кусок хлеба. В ее движениях было что-то затравленное, почти собачье — привычка заранее ждать унижения. И тогда Астрид особенно остро вспомнила тот страшный, мерзкий стыд. Стыд от собственного запаха, от грязи под ногтями, от того, как люди смотрели на нее. Вспомнила бесконечный голод, от которого сводило желудок, ломоту в теле после ночевок в подъездах, тяжелую слабость в ногах и постоянное чувство холода, въевшегося под кожу.
Но страшнее всего было другое — то, как быстро человек перестает быть человеком в глазах окружающих. Для них ты становишься просто частью улицы. Чем-то грязным, лишним, ущербным.
Она вспомнила, как сидела здесь на холодном бордюре с онемевшими от мороза пальцами, как жадно подбирала окурки возле остановок, как по ночам пыталась согреться в подъездах, пока ее не выгоняли. Вспомнила тошнотворное чувство постоянного голода, свинцовые икры, бесконечную усталость и то страшное, животное одиночество, когда ты понимаешь: если прямо сейчас исчезнешь, этого никто даже не заметит.
Сейчас все это казалось ей нереальным, похожим на мучительный горячечный сон. Будто произошло не с ней, а с кем-то другим в глубокой лихорадке. Будто это случилось когда-то очень давно — возможно, даже в прошлой жизни. Настолько размытыми стали воспоминания о том, что было всего лишь год назад, что временами ей самой с трудом верилось в реальность пережитого. Словно ее память пыталась защитить ее, затянуть прошлое мутной пленкой, стереть самые жуткие моменты.
Она увидела боковым взглядом, что к остановке приблизился ее троллейбус. Астрид уже готова была двинуться в распахнутые двери, как внезапно рядом с ней медленно припарковался небольшой темный фургон. У Астрид внутри все оборвалось. Мир вокруг сразу стал приглушенным, словно кто-то резко убавил звук. Шум машин, голоса прохожих, скрип тормозов — все отдалилось, ушло куда-то за глухую стену. Остался только этот фургон. Она узнала его мгновенно. Тот самый. Тот самый фургон, в который ее затолкали в ту ночь трое ублюдков. Астрид узнала его по грязному кузову, по вмятине возле задней двери, по тусклым фарам, одна из которых светила слабее другой. В животе резко похолодело. Сердце дернулось и забилось тяжело, болезненно, будто пыталось вырваться наружу. К горлу подступила тошнота.
«Нет, — будто проговорил кто-то прямо у нее в голове. — Это было с тобой. Посмотри внимательно. Помнишь этот фургон? Помнишь их голоса? Их руки? Ты ведь все помнишь».
Астрид замерла. Из фургона вышли трое. В ту ночь было темно, и лица она тогда видела плохо — короткими вспышками, обрывками, между ударами и приступами удушья. Но сейчас память собирала их заново, будто вытаскивала из гнилой воды.
Она помнила. Одного — по привычке щуриться, словно он постоянно над кем-то издевался. Второго — по тяжелой челюсти и толстой короткой шее. Третьего — самого высокого — по ленивым движениям и сиплому смеху курильщика.
Их голоса она помнила еще лучше, чем лица; хриплые, развязанные. От этих голосов у Астрид внутри до сих пор все сжималось.
Мужчины стояли возле фургона, пили пиво из жестяных банок и о чем-то спокойно переговаривались. Один усмехнулся, другой сплюнул себе под ноги. Третий лениво стряхнул пепел с сигареты. Обычные люди. Обычный вечер. Будто той ночи никогда не существовало. И именно это ударило Астрид сильнее всего; не сам страх, и не воспоминания, а их спокойствие. То, с какой легкостью они продолжали жить после того, что сделали с ней. Они надругались над ней. Избили до полусмерти. Выбросили под холодный дождь, как ненужную вещь. А теперь стояли здесь, смеялись, пили пиво и дышали этим воздухом так спокойно, словно то, что они сделали было обыденным и безобидным. И в эту секунду внутри Астрид поднялось что-то черное, тяжелое; не истерика, и не паника, но ярость. Глухая, старая, годами лежавшая внутри нее ярость. Столько ненависти и презрения одновременно поднялось из глубины, что ей стало трудно дышать. В груди будто размыкали раскаленные щипцы.
Она сама не заметила, как медленно пошла к ним, даже не совсем понимая, что делает. Трое мужчин лет тридцати или чуть старше продолжали стоять возле фургона, потягивая с жестяных банок. Теперь, когда они так близко, память с силой распахнулась внутри нее. Она снова увидела ту ночь. Октябрь. Холодный дождь. Пустая улица. Пьяная и насквозь промокшая, она брела вдоль дороги, с трудом переставляя ноги. В старых ботинках хлюпала ледяная вода. Машины проносились мимо, поднимая грязные брызги, которые оседали на ее лице и одежде. Возле Качинского рынка почти никого не было. Свет фонарей расплывался в сыром воздухе мутными пятнами. Тогда Астрид присела между мокрыми коробками, чтобы немного перевести дух. Ноги дрожали от усталости. В голове шумело. Именно тогда к ней подошел один из них. Она успела лишь мельком увидеть лицо, как ей на голову резко набросили что-то плотное и воняющее сыростью. Мир исчез. Чьи-то руки сразу подхватили ее, и быстро потащили. Звуки улицы смешались в один рваный гул. Голоса перемещались совсем рядом. Хлопнула металлическая дверь. Астрид пыталась закричать, но кто-то уже затягивал на ее шее петлю. Воздуха стало не хватать.
Она задергалась с мучительных судорогах. Раздался лязг железных засовов. Через несколько секунд покрывало сорвали с ее головы. Она лежала на грязном полу фургона. А вокруг стояли трое. И Астрид сразу поняла, что сейчас будет. Это понимание пришло мгновенно. Ее накрыл такой ужас, что сознание на секунду помутилось. Смерть в тот момент пугала ее меньше, чем то, что собирались сделать эти люди. Она начала сопротивляться отчаянно, изо всех сил. Грубые пальцы впивались в ее тело, выворачивали руки, сдавливали шею, прижимали к полу. Кто-то ударил ее по лицу. Потом еще раз. В какой-то момент ладонь Астрид нащупала рядом что-то тяжелое и металлическое. Она схватила это и со всей силы ударила одного из них по лицу. Раздался хруст, а затем дикий вопль. По его подбородку и губам сразу потекла кровь. И тогда все сорвалось окончательно; посыпались ругательства, начались удары. Тяжелые кулаки били по лицу, по ребрам, по груди. Астрид почувствовала, как внутри что-то хрустнуло. Вдыхаемый воздух стал колючим. В горле будто застрял острый кусок дерева. Она пыталась дышать, но не могла. Только сухой хрип вырывался наружу жалкими ошметками. Ноги судорожно скребли по полу. Мир заиграл перед глазами яркими вспышками. И каждый раз над ней были их лица. Они наваливались на нее по очереди. Металлический вкус крови во рту. Боль во всем теле. Слезы, смешанные с грязью. И ощущение полного, окончательного унижения.
Когда все закончилось, на нее торопливо натянули рваную одежду и выбросили на улицу. Астрид приземлилась в холодную лужу, и прежде чем закрылись ее глаза, она успела еще раз разглядеть удаляющийся фургон. Все это тогда казалось сном, жуткими галлюцинациями после паленной водки. Но сейчас, увидев их снова, она почувствовала, как прошлое возвращается целиком. Все это было взаправду. И ощущения вернулись так явно, будто вся та грязь снова покрыла ее кожу. Будто она опять лежит на холодном полу фургона и не может вдохнуть. Ей стало физически тяжело стоять. Астрид осознала: это никуда не делось, не прошло, не забылось. Все это продолжало жить внутри нее. Астрид окончательно поняла: она больше не сможет делать вид, будто ничего не произошло. Не сможет притворяться, что с этим можно смириться, пережить, отодвинуть куда-то в сторону. Новой жизни не будет.
Ноги сами несли ее вперед. Она уже не думала, зачем идет к ним. Не думала, что скажет, но зато точно знала одно: эта встреча не может закончиться тишиной. Не может быть так, чтобы эти люди спокойно жили дальше. Астрид подошла почти вплотную. Ее глаза потемнели от боли и ярости. Заметив ее, мужчины обернулись и насмешливо окинули ее мутными взглядами.
— Привет, красотка, — небрежно бросил один из них, лениво щурясь.
— Потеряла что-то?
— Может, помочь тебе?
Они загоготали — громко, тупо, по-пьяни. Смех прошелся по нервам Астрид, как ржавый металл по стеклу. Ее зубы с неприятным скрежетом сомкнулись друг о друга. В груди будто что-то надломилось и заскрипело. По холодным щекам медленно покатились две слезы. Она почти не чувствовала их. Ненависть поднималась внутри с такой силой, что перед глазами начало темнеть, а белки глаз налились красным.
— Как поживаете? — прошипела она сквозь зубы. — Хорошо вам тут?
— Неплохо, а что? — усмехнулся один из них, приподняв банку пива.
— А меня помните? — спросила Астрид, пытаясь удержать дрожь в голосе.
Мужчины переглянулись на секунду, и снова заржали.
— А ты кто у нас? Телезвезда, чтобы тебя помнить?
— Или бывшая любовь?
Посыпались смешки. Сердце Астрид мучительно сжалось. Внутри все дрожало от злобы. Она смотрела на их лица и чувствовала, как в голове медленно разрастается одно-единственное желание — взять нож и резать. Не убивать сразу, но сделать так, чтобы они орали, захлебывались кровью и понимали, за что именно умирают. На мгновение она вспомнила Селиму, которая зарезала родного отца и получила от процесса зверское наслаждение.
— А ту октябрьскую ночь помните? — тихо спросила она. — Когда вы меня насиловали?
Смех оборвался. На секунду их лица изменились. Взгляды стали настороженнее, но это длилось всего секунду.
— А-а… — протянул один из них уже расслабленно. — Так это ты.
— И что теперь? — хмыкнул другой. — Решила предъявить?
— Или повторить захотелось?
Астрид так сильно сжала зубы, что челюсть свело.
— Нет, — произнесла она ледяным голосом. — Вы не так хороши, как вам кажется. Мне не понравилось.
На миг повисла тишина. Потом самый молодой театрально покачал головой.
— Какая трагедия. Как же мы теперь жить будем?
Они снова заржали, и в этот раз Астрид рассмеялась вместе с ними.
— Да… — выдохнула она сквозь смех. — Это точно. Жить вам теперь будет непросто.
Мужчины постепенно затихли. Главарь прищурился, внимательно глядя на нее.
— Ну и что ты хотела? — спросил он. — Пришла за извинениями?
— Что вы, — спокойно ответила Астрид. — Какие извинения? Мы ведь все люди. Все ошибаемся. Я вас даже простить решила.
Она вытерла слезу тыльной стороной ладони и с кривой усмешкой добавила:
— Просто хотела посоветовать вам сходить к врачу.
Гогот стих окончательно. Между ними повисла плотная, тяжелая тишина. Астрид почувствовала их замешательство, напряжение, страх.
Главарь нахмурился.
— Че несешь?
— Ну как же, — почти ласково проговорила Астрид. — Не очень разумно насиловать уличных женщин без презервативов. Мало ли чем они болеют.
Она выдержала короткую паузу, и посмотрела прямо ему в глаза.
— У меня, например, ВИЧ.
Тишина стала давящей. Даже ветер будто стих. Кто-то из них нервно усмехнулся, но слишком быстро и слишком фальшиво. Самый молодой резко перестал улыбаться. У главаря несколько раз дернулась мышца под глазом. И в этот момент Астрид испытала болезненное удовольствие. Впервые за все это время она увидела замешательство, панику на их лицах. Тот самый страх, который они когда-то вбили в нее, теперь он был в их глазах.
— Сука… — тихо выдохнул один из них.
Главарь резко шагнул к ней и грубо вцепился пальцами в ее лицо, сдавив щеки.
— Ты что несешь, тварь? — прошипел он. — Ты сдохнуть решила?
Астрид даже не дернулась.
— А ты что, хотел жить долго и счастливо? — спокойно ответила она.
Ее голос стал мертвым:
— Сдохнешь. Вы все сдохнете. Медленно. Как псы.
Лицо главаря перекосило.
— Мразь…
Несколько секунд никто не двигался. Мужчины переглядывались коротко и напряженно. От прежнего пьяного веселья не осталось и следа. Теперь в их взглядах читалось другое — злость, растерянность и нарастающий испуг, который они пытались скрыть за грубостью и матом.
Главарь шагнул ближе к Астрид. Она почувствовала тяжелый запах перегара и сигарет.
— Пойдем с нами, — тихо сказал он.
Астрид только усмехнулась. Тогда он незаметным движением прижал к ее боку короткий нож. Сквозь ткань куртки холод металла мгновенно впился в кожу.
— Без глупостей, — почти спокойно произнес он, не переставая улыбаться. — Иначе прямо здесь кишки выпущу.
Со стороны это выглядело обыденно. Просто компания о чем-то разговаривает возле машины. Люди проходили мимо, не обращая на них никакого внимания. Никто не всматривался. Никому не было дела. Астрид медленно перевела взгляд вниз. Лезвие действительно было настоящим. Главарь слегка надавил ножом ей в бок, направляя к фургону. Те же грубые руки рядом. Тот же запах перегара. Тот же фургон. Только теперь внутри нее не было места паники. Один из мужчин открыл заднюю дверь. Астрид сама поднялась внутрь: спокойно, без сопротивления, будто давно знала, что все закончится именно так. Следом внутрь забрались двое мужчин. Загремели двери, щелкнули засовы, завелся мотор. Машина резко тронулась с места.
Астрид сидела на грязном полу фургона, прислонившись спиной к стенке. Рядом двое о чем-то зло переругивались между собой. Их голоса звучали нервно, сбивчиво. Новость о ВИЧ явно выбила их из равновесия. А внутри Астрид медленно поднималось злое, мрачное удовлетворение. Ей было теперь все равно, что они собираются с ней сделать. Страх исчез. Осталась только выжженная пустота, смешанная со злорадством.
Через четверть часа машина резко затормозила. Колеса заскрипели по асфальту. Кто-то грубо дернул Астрид за плечо и приставил нож к лицу.
— Пискнешь — глаз выколю, поняла?
Она молча кивнула. Ее вывели из фургона. Район оказался знакомым: все тот же Дзержинский. Высокие серые дома на улице Симонова. Темные окна. Сырой двор. Желтый свет подъездных ламп. Они быстро вошли в подъезд, поднялись в лифте. Кабина дрожала и скрипела на каждом этаже. Потом темная лестничная площадка,  металлическая дверь. Нож все так же упирался ей в бок. Астрид переступила порог квартиры. И как только дверь захлопнулась за ее спиной, один из них резко схватил ее за волосы. Голова Астрид дернулась назад, и в следующую секунду ее уже волокли по деревянному полу.
— СПИД, говоришь, сука? — прошипел один из них, прижимая нож к ее лицу. — Что ж… За это ты сейчас заплатишь.
— Мне плевать! — выкрикнула Астрид. — Мне и так недолго осталось. Я все равно умру.
— Умереть можно по-разному. Ты будешь умирать долго. Медленно. Сначала лишишься глаз, потом сосков, потом пальцев. Ну как тебе такое?
Астрид вздрогнула. Впервые за все это время ей стало по-настоящему страшно. Но она не подала виду.
— Но сначала ублажишь нас. И не как в прошлый раз, а как следует.
Снова цепкие пальцы впились в волосы и швырнули Астрид на ковер.
— Начинай, шлюха драная, — проскрежетало прямо над ухом.
Астрид повернула голову и плюнула ему в перекошенное от злобы лицо. Разъяренный выродок тут же набросился на нее с ударами. Уже через несколько секунд Астрид взвыла от боли. Лезвие сверкнуло перед самым носом и вонзилось в правое плечо. Кровь хлынула из раны, а нож, проворачиваясь внутри, рвал живую плоть.
— Будешь делать, что тебе говорят? — процедил он.
В ответ раздался только раздирающий крик. Нож мягко выскользнул из плеча, и кровь ручьем брызнула на ковер. Перед глазами у Астрид сразу поплыло. Рана втягивала в себя воздух, а грудь сдавило, словно внутри медленно стягивались железные обручи. Каждый вдох давался с трудом. Она чувствовала, как начинает задыхаться. И именно в этот момент Астрид вдруг поняла, что живой они ее отсюда уже не отпустят. Она слишком хорошо видела их лица, слышала их голоса, чувствовала эту нечеловеческую потребность в жестокости. Перед ней слишком ясно встала картина того, что будет дальше: снова удары, нож, их тяжелые руки, смех, ее животные крики, бесконечное унижение и терзания, которые уже не закончатся. Они не собирались просто запугать ее. Им нравилось происходящее. Внутри Астрид оборвалось последняя надежда. Умереть самой - это и есть ее единственный выход. Не спасение даже — просто возможность не дать им добить себя окончательно. Возможность самой решить, что будет дальше с ее телом. Из последних сил Астрид вонзила пальцы в глаза насильника. Тот взревел и отшатнулся, закрывая лицо руками. Этого короткого мгновения ей хватило, чтобы вскочить на ноги. Комната сразу качнулась перед глазами. Боль прострелила плечо. Кровь текла по руке, капала на пол, пальцы немели, но Астрид уже почти не чувствовала собственного тела. Она увидела закрытую дверь, ведущую в балкон. Позади раздался крик. Кто-то схватил ее за одежду, ткань затрещала, но Астрид вырвалась и как во сне навалилась на дверь. В лицо ударил холодный воздух. На мгновение она вцепилась в парапет и посмотрела вниз. Земля была далеко. Сердце сжалось от животного ужаса. Она не хотела умирать. Несмотря ни на что — не хотела. Но еще сильнее она не хотела возвращаться обратно в ту комнату. За спиной уже слышались быстрые шаги и озлобленные голоса. И в эту секунду Астрид окончательно поняла, что другого выхода у нее нет. Лучше вниз. Лучше самой. Она перекинулась через парапет и полетела головой вниз. Несколько мгновений невесомости — и перед глазами снова вспыхнули картины юности. Улыбка парня, которого она когда-то так любила. Дочь — сначала маленькая, потом уже взрослая. Селима со своей вечной дерзостью. Мария с тихим понимающим взглядом. Савелий с огромной лопатой, распевающий христианские гимны. За этот короткий миг вся ее жизнь пронеслась перед глазами — почти так же, как тогда, в туалете, когда тело болталось в петле. Только теперь рядом с прежними воспоминаниями появились новые лица и новые чувства. В следующую секунду под ней что-то затрещало, зашуршало, и тело застряло среди ветвей дерева, росшего под балконом. Острые ветки больно впивались в кожу, царапали лицо и руки, одежда рвалась о сучья, но даже теряя сознание, истекая кровью и чувствуя, как темнота медленно затягивает ее, Астрид была уверена, что жить будет. Глаза ее спокойно закрылись, и она снова, как тогда в часовне, произнесла про себя искреннюю благодарственную молитву Всевышнему.

Очнулась Астрид уже в холодном полумраке общей реанимации. Сознание возвращалось медленно, тяжело, словно кто-то насильно вытаскивал ее со дна черного ледяного озера. Сначала появился звук — монотонный писк приборов, приглушенные шаги, чей-то кашель за ширмой, тихий металлический звон инструментов. Потом пришел свет. Белесый, мутный, режущий глаза. И только после этого в тело хлынула боль. Она накрыла Астрид мгновенно. Боль сдавливала ее от макушки до самых пят, будто тело зажали в огромные стальные тиски. Горели ребра, ломило позвоночник, пульсировали ноги. Даже кожа казалась чужой — натянутой, воспаленной, слишком чувствительной к любому прикосновению простыни.
Но ужеснее всего было дышать. Каждый вдох словно раздирал грудную клетку изнутри острыми раскаленными крючьями. Воздух входил короткими рваными толчками, и Астрид быстро поняла, что глубокий вдох ей сейчас не под силу. Потому она дышала часто, поверхностно, как забитый зверь, стараясь не шевелиться. Во рту стоял горький привкус лекарств и пересохшей крови. Язык будто распух и прилип к небу. Где-то рядом мерно капала капельница.
Астрид попыталась открыть глаза шире, но веки казались тяжелыми, словно налитыми свинцом. Перед ней расплывались мутные пятна света и темные силуэты. Сознание то прояснялось, то снова уплывало. Несколько раз она уже приходила в себя. И каждый раз все повторялось одинаково: сначала короткое возвращение в реальность, потом — новая волна боли, такая сильная, что в глазах темнело, а в ушах начинал нарастать гул. После этого Астрид снова проваливалась в тяжелую вязкую темноту, где не было ни времени, ни мыслей.
Ей казалось, будто прошла целая вечность, прежде чем сознание наконец перестало распадаться на обрывки. На этот раз, открыв глаза, она увидела рядом человека.
Возле кровати стоял врач — плотный, широкоплечий анестезиолог с одутловатым лицом и носом как клубень. На голове у него сидела яркая пестрая шапочка с какими-то смешными мультяшными рисунками, натянутая почти до самых бровей. Этот нелепый цветной узор посреди холодной стерильной белизны выглядел настолько странно, что Астрид на мгновение решила: у нее начались галлюцинации. Она медленно моргнула. Фигура не исчезла. Врач заметил ее взгляд и сразу чуть наклонился ближе. От него пахло антисептиком, крепким кофе и едким запахом сигарет.
— Ну вот, — негромко сказал он усталым, но спокойным голосом. — Вернулась к нам.
Астрид хотела что-то ответить, но губы лишь слабо дрогнули. Горло обожгло сухостью.
Врач тут же понял.
— Не пытайтесь пока говорить, — мягко остановил он ее.
Он осторожно поправил трубки капельницы и мельком взглянул на монитор над ее головой. Зеленоватые линии спокойно ползли по экрану.
Астрид снова закрыла глаза, потому что даже свет причинял страдания. Но теперь сквозь мучительную тяжесть она уже отчетливо ощущала главное: она жива.
— Как себя чувствуете? — чуть громче обычного спросил врач.
Астрид слабо кивнула.
— Меня зовут Валентин Александрович. Вы находитесь в реанимации седьмой больницы. Что вас сейчас беспокоит?
— Больно, — выдавила она через силу.
Валентин Александрович протянул руку и пощелкал кнопками на аппарате над ее головой.
— В рубашке вы родились, — сказал он.
Астрид снова кивнула и почти сразу почувствовала, как по ногам медленно разливается приятное тепло.
— Что это?.. — едва слышно спросила она.
— Обезболивающее. Я немного увеличил дозу.
— Давно я здесь?
— Почти неделю.
— Что со мной было?
Врач коротко хмыкнул.
— Это скорее у вас надо спрашивать, что с вами было. Вы сиганули с балкона и каким-то чудом остались живы. За дерево зацепились.
В памяти Астрид мгновенно ожили последние события. Перед глазами потемнело, а в плече снова заныло от колотой раны. Она с трудом подняла правую руку, пытаясь коснуться плеча, но, поднеся ее к лицу, увидела гипс — от локтя до самых пальцев. Тогда Астрид подняла левую руку и невольно ужаснулась. Кожа была вся исполосована, а темно-синие пятна расплывались от плеча до кончиков пальцев. Каждое движение отзывалось тупой ноющей болью.
— Кости срастаются, синяки сходят. Главное — вы живы. Остальное восстановится, — бодро произнес Валентин Александрович.
Астрид чуть приподняла голову и посмотрела на ноги. Обе были закованы в гипс и казались неподвижными белыми столбами. Ей с трудом верилось, что все это происходит именно с ней. Она осторожно опустила голову на подушку и устало закрыла глаза.
— Если станет плохо — я приду, — сказал Валентин Александрович. — Сегодня я дежурю.
После его ухода перед глазами Астрид еще долго рябила странная шапочка с яркими каплевидными узорами. Она никак не могла понять, что там изображено: то ли желтые, зеленые и лиловые лягушки, то ли чьи-то вытянутые носы. Астрид осталась одна и ее снова засосало в густое пограничье между сном и явью.
Так потянулись ее бесконечные дни в реанимации. Когда Астрид проваливалась в лекарственный бред, ей начинало мерещиться, будто Валентин Александрович ходит по реанимации с раскрытой черепной коробкой, а наружу вываливаются разноцветные мозги. Даже в самые тяжелые алкогольные запои ей не доводилось видеть ничего подобного. Ей было одновременно страшно и смешно от всего происходящего. Время то неслось вперед, то тянулось мучительно медленно — особенно по ночам и в часы, когда возвращалась боль. Валентин Александрович дежурил часто. Менялись только хирургические костюмы — от белых до грязно-коричневых, — но эта безумная пестрая шапочка всегда оставалась при нем.
Однажды Астрид пожаловалась на галлюцинации. Валентин Александрович спокойно объяснил, что это из-за сильнодействующих препаратов, которые ей вводят. Астрид лишь улыбнулась. Списать все на лекарства было куда проще, чем обвинять врача в его кричащей, будто сошедшей с наркотического трипа шапочке.
Каждое утро медсестра ставила на тумбочку бумажный пакет, а чуть позже распаковывала его прямо при ней. Внутри лежали салфетки, пеленки, пенки, тальк, пластыри, немного фруктов и баночка мясного бульона. Посетителей сюда не пускали, но кто-то приходил к ней каждый день и приносил все это. Астрид знала: это Таня.
— Просили передать, что за вас очень молятся и ждут, чтобы вы скорее поправились, — сказала медсестра, выставляя на тумбочку очередную банку с бульоном.
— Передайте ей огромное спасибо. И скажите, что я очень скучаю.
— Ей? Кому это — «ей»? — удивилась медсестра.
— Девушке, которая приносит мне еду и все остальное.
Медсестра непонимающе нахмурилась.
— Не знаю, о ком вы говорите. Каждое утро к вам приходит мужчина. А остальные посетители бывают либо днем, либо вечером.
— Какой мужчина? — насторожилась Астрид.
— Высокий такой. Со шрамом через все лицо.
Астрид с досадой отвернулась к стене.
— Он так за вас переживает. Это ваш муж?
— Нет, — резко ответила Астрид. — У меня нет мужа.
Через неделю Астрид перевели в травматологическое отделение, в общую палату. И тогда начались бесконечные посещения. Первой пришла Таня — вместе со своим женихом Эриком. Они принесли огромный букет, толстую Библию и пакет зеленых яблок. Все время Таня сидела рядом, осторожно поглаживая Астрид по здоровой руке. Многое крутилось у нее в голове, но вслух она почти ничего не говорила. Еще в первую встречу с матерью Таня поняла, какое страшное насилие той пришлось пережить. И теперь не могла думать об этом без внутреннего содрогания.
Однажды, еще на первом курсе, Таня стояла на автобусной остановке. К ней подошел взрослый мужчина и спросил, который час. Когда она наклонилась к телефону, он всего на мгновение сжал ее грудь ладонью и тут же бросился бежать. Это был единственный раз, когда Тане довелось столкнуться с чем-то подобным. Но она до сих пор помнила, как потом целую неделю не могла прийти в себя. Вернувшись домой, Таня выбросила всю одежду, которая была на ней в тот день. Потом долго, до красноты, отмывалась в ванной. И все равно чувство оскверненности не отпускало ее еще много недель. Даже после того короткого, вороватого прикосновения она ощущала себя грязной и униженной, словно у нее отняли что-то очень важное и невидимое. Потому ей было так страшно и больно представлять, через что прошла Астрид. Эти мысли лишали Таню сна и аппетита. Возвращаясь из больницы домой, она плакала до изнеможения и до крови обкусывала ногти. Больше всего на свете ей хотелось, чтобы с Астрид этого никогда не случалось. И вместе с тем Таня не могла перестать задаваться мучительным вопросом: почему все это произошло именно с ней?
Так проходил почти каждый ее вечер. А утром Таня снова шла в больницу, старательно делая вид, что совсем не страдает.
Как-то вечером пришла Селима. Астрид сразу заметила, как сильно та исхудала за последнее время. Лицо у нее стало землисто-серым, а белки глаз приобрели нездоровый желтоватый оттенок. Но Селима по-прежнему шутила, громко смеялась на всю палату и без умолку рассказывала новости из реабилитационного центра.
Оказалось, Сергей привел туда свою подругу детства. Теперь они помолвлены и скоро собираются пожениться. Мать Селимы тяжело заболела, и теперь почти все свое время Селима проводила у ее постели.
— Как будто вину перед ней искупаю, — поежившись, сказала Селима. — А ты, подруга, везучая на жизнь. Столько раз у тебя был шанс с ней распрощаться, а ты все равно выкарабкиваешься. Наверное, тебе еще многое предстоит сделать на этой земле.
— Посадить дерево, родить сына и построить дом, — слабо усмехнулась Астрид.
— Хотя бы и так. Слышала, наш садовник даже отпуск взял, чтобы ухаживать за тобой. Видать, и правда ты ему очень нужна.
Астрид стиснула зубы и отвернулась.
— Он от тебя теперь не отстанет, — хмыкнула Селима. — Похоже, ты ему крепко в душу запала. И он уже этого даже не скрывает.
В этот момент за спиной Селимы выросли две массивные фигуры в полицейской форме. Астрид растерянно подняла взгляд. На фоне больничной белизны — пижам, халатов и светлых хирургических костюмов — тяжелая темная форма смотрелась особенно чужеродно и тревожно.
— Королькова Астрид? — спросил молодой следователь.
Он быстро пододвинул стул и сел напротив ее кровати.
— Да, — тихо ответила Астрид.
Селима тактично поднялась, коротко поздоровалась с полицейскими и поспешила выйти из палаты. Ее все еще передергивало от одного вида формы.
После долгого допроса Астрид подписала заявление на троих преступников, и наконец ее оставили в покое.
Оставшись одна, она долго смотрела в окно, думая о том, что теперь те трое не уйдут от наказания. Но ни радости, ни облегчения почему-то не чувствовала. Не было и прежней горечи, и того мучительного надлома, который сопровождал ее все время реабилитации в «Исходе». Будто кто-то осторожно, до последнего корня, вырвал из нее всю застарелую злость и обиду. Если раньше Астрид даже слышать не хотела о прощении, то теперь — без наставлений, без чужих проповедей — вдруг отпустила от себя ненависть к людям, которые обошлись с ней так жестоко. И впервые за долгое время перестала винить саму себя. После всего пережитого Астрид ясно поняла одно: она больше не хочет тратить свою жизнь на ненависть. Тихое, едва знакомое ей прежде умиротворение постепенно окутывало душу. Теперь она засыпала и просыпалась с неожиданной легкостью в груди. И даже когда на следующий день к ней пришел Савелий — с цветами и корзиной фруктов, — она не прогнала его.
Теперь лицо Савелия мелькало перед Астрид едва ли не круглые сутки. Просыпаясь среди ночи от резей в животе или дурноты, она первым делом видела именно его — сутулую фигуру у окна, тяжелые ладони, осторожно поправляющие одеяло, усталые глаза, в которых жила какая-то тихая, не требующая ничего забота. Савелий почти не разговаривал. Да и сама Астрид редко отвечала ему. Но постепенно его присутствие стало таким привычным, будто он всегда был рядом.
Он расчесывал ее спутанные волосы с такой осторожностью, словно боялся причинить ей лишнюю боль. Иногда пряди путались особенно сильно, и тогда Савелий долго сидел возле кровати, терпеливо разбирая их пальцами. Когда Астрид морщилась или невольно вздрагивала, он тут же замирал и тихо говорил:
— Потерпи немного… так будет аккуратнее.
Он подкладывал ей под спину плотный валик, менял простыни, следил, чтобы на теле не появились пролежни. Носил еду из столовой и кормил ее с ложки — медленно, внимательно, как кормят тяжелобольных детей.
Иногда Астрид отворачивалась от него, сгорая от стыда за собственную беспомощность. Тогда Савелий просто ждал. Не уговаривал, не раздражался. Лишь сидел рядом с тарелкой в руках, пока она наконец не сдавалась.
По ночам, когда ее мутило от лекарств, он первым вскакивал с кушетки. Поддерживал ее за плечи, убирал волосы с лица, менял мокрые полотенца, когда начинался жар. Порой температура поднималась так сильно, что Астрид начинала бредить. В полусне ей чудилось, будто она падает в черный колодец, и тогда она судорожно хваталась за его руку.
Савелий не спал до самого утра. Он сам выстирывал испачканные сорочки, кухонные салфетки, полотенца. Подолгу стоял над тазом в тесной больничной ванной, молча отжимая ткань своими большими грубыми руками. Медсестры иногда смотрели на него с жалостью и удивлением. Некоторые тихо перешептывались между собой, качая головами.
Когда Астрид сняли гипс, именно Савелий начал разрабатывать ее ослабевшие конечности. Это оказалось тяжелее, чем она ожидала. Пальцы не слушались. Простые движения причиняли невыносимую боль. Иногда ложка выпадала у нее прямо из рук, а зубная щетка казалась неподъемной. Тогда Астрид с отчаянием отворачивалась к стене, чувствуя себя бесполезной калекой.
Но Савелий никогда не позволял ей долго тонуть в этом состоянии. Он спокойно поднимал упавшую ложку, снова вкладывал ее в дрожащие пальцы и негромко говорил:
— Еще раз попробуй.
И она пробовала. С ним Астрид заново училась самым простым вещам: застегивать пуговицы, самостоятельно чистить зубы, расчесывать волосы. Иногда у нее ничего не получалось, и тогда злость и бессилие душили ее так сильно, что хотелось кричать. Но Савелий оставался рядом — молчаливый, терпеливый, упрямый.
Всю эту заботу Астрид принимала так же молча. Без благодарностей. Без просьб. Без нежности. Она не говорила ему «спасибо». Не спрашивала, устал ли он. Не просила остаться — и не просила уйти. Они вообще почти не разговаривали. Савелий просто был рядом, а Астрид позволяла этому быть.
Очень скоро вся палата решила, что они муж и жена. И никто даже не сомневался в этом. Слишком уж естественно Савелий заботился о ней. Слишком внимательно ловил каждый ее взгляд, каждое движение. Да и сама Астрид, несмотря на внешнюю холодность, давно перестала вздрагивать от его прикосновений. Кости постепенно срастались. Раны затягивались. Синяки медленно сходили с кожи, меняя багровый цвет на бледно-желтый. За этот год Астрид перенесла еще несколько операций — ноги срастались неправильно, и врачам приходилось снова ломать и собирать кости заново.
После каждой операции Савелий сидел возле ее кровати. Он почти не ел, почти не спал. Только смотрел на нее и ждал, когда она снова откроет глаза после наркоза. Когда ближе к весне Астрид впервые смогла встать на ноги без посторонней помощи, у Савелия дрогнуло лицо. Он отвернулся к окну, будто рассматривая что-то во дворе, но Астрид все равно заметила блеснувшие в его глазах слезы. За весь этот тяжелый год они так и не стали по-настоящему близки.
Сердце Савелия все сильнее привязывалось к ней, а Астрид по-прежнему держалась сдержанно и холодно. Иногда со стороны казалось, будто он просто обязан о ней заботиться — и оба давно молча приняли каждый свою роль.
Именно с ним Астрид сделала свои первые шаги без костылей. Было раннее зимнее утро. Снег лежал мягкий, рыхлый, нетронутый. Ослабевшие ноги дрожали от напряжения, ступни будто забыли, как держать тело. Савелий осторожно поддерживал ее под локоть, готовый подхватить в любую секунду. Они шли медленно. Каждый шаг давался ей с трудом. На лбу выступала испарина, дыхание сбивалось, но Савелий терпеливо подстраивался под ее темп. Иногда он почти незаметно придерживал ее крепче, когда чувствовал, что она теряет равновесие.
Позади них на снегу оставалась тонкая цепочка следов. Каждое утро они проходили вдоль больничной аллеи ровно сто шагов. Иногда меньше — если Астрид слишком уставала. Тогда Савелий без слов разворачивал ее обратно к корпусу. К счастью, травматология находилась на первом этаже, и ей не приходилось преодолевать лестницы или терпеть тряску лифта.
Но по ночам, когда отделение наконец затихало и только редкие шаги дежурной медсестры доносились из коридора, Астрид лежала без сна и слушала, как неподалеку на узкой кушетке тихо сопит Савелий. Иногда он тяжело вздыхал во сне или ворочался от усталости. И тогда у Астрид начинали дрожать губы. Она бесшумно отворачивалась к стене и плакала, уткнувшись лицом в подушку, чтобы никто не услышал. Все это время она ждала, что однажды Савелий устанет, что в нем наконец закончится терпение. Что он сорвется, начнет требовать от нее хоть какой-то благодарности, хоть какого-то ответа на свою преданность. Начнет укорять, вспоминать, сколько сил и времени потратил на нее. Но этого не происходило. Савелий переносил все так же тихо и кротко. Не спрашивал ни о прошлом, ни о чувствах. Ничего не просил взамен. И именно это мучило Астрид сильнее всего. Потому что рядом с ней оказался человек, который любил не ради выгоды, не ради власти над ней, не ради собственного удовольствия. Он просто любил. И порой среди ночной тишины Астрид с мучительной ясностью думала о том, что, встреться ей такая любовь раньше, вся ее жизнь могла сложиться совсем иначе. Тогда ей не пришлось бы бросаться в объятия каждому встречному лишь ради того, чтобы хоть ненадолго почувствовать себя нужной.

Как-то глубокой ночью Астрид бесшумно поднялась с постели и вышла в тускло освещенный коридор. Нос был забит слезами, и дышать приходилось ртом. Под желтоватыми лампами, на старой облупившейся кушетке, сидела пожилая женщина. Астрид вспомнила, что пару дней назад та поселилась в соседней палате. Склонившись над раскрытой книгой, незнакомка тихо посапывала во сне.
Астрид вытерла влажный нос рукавом и осторожно присела рядом, машинально скользнув взглядом по открытой странице. Достаточно было одной-единственной фразы, чтобы она сразу узнала автора. Она так любила читать, что могла определить книгу по нескольким случайным строкам, выхваченным из середины текста. Астрид искренне не понимала, как люди вообще путают писателей. Для нее каждая книга обладала собственным голосом, своим дыханием, своим внутренним светом. Как опытный повар различает специи по едва уловимому аромату, так и она чувствовала вкус каждого автора.
Пробежав глазами по двум строчкам, Астрид чуть самодовольно прошептала себе под нос:
— Господин Булгаков.
Женщина вздрогнула, подняла голову и сонно посмотрела на нее поверх очков.
— Что вы сказали? — хрипловато переспросила она, поправляя оправу.
— Булгаков. «Записки юного врача», — ответила Астрид и протянула руку. — Меня зовут Астрид.
— Очень приятно. А я Наталья Кирилловна. Хотя здесь, думаю, можно и без отчеств.
Получив разрешение, Астрид осторожно подняла книгу с ее колен.
— Я читала ее давно, но до сих пор помню многие детали, — улыбнулась она. — И смех, и грех.
— Это уж точно, — вздохнула Наталья Кирилловна. — Жаль только, что сейчас люди почти перестали читать.
Астрид чуть заметно покачала головой, не отрывая взгляда от страниц.
— Нет, что вы, — тихо возразила она. — Всегда будут те, кто предпочтет книги любым гаджетам.
Наталья недоверчиво хмыкнула.
— Говорю как есть. Современная молодежь распущенная, потому и книг не читает.
— А может, наоборот? — мягко улыбнулась Астрид. — Они не читают книг — и потому становятся такими.
— Да какая разница? — махнула рукой Наталья Кирилловна. — Все одно: кругом хамство и пустота.
— Разница есть, — спокойно ответила Астрид. — Во втором случае еще можно что-то исправить.
Наталья скривила губы в усталой усмешке.
— Ох, милая моя, я нынешнее поколение насквозь вижу. Нет у них будущего.
— Вы слишком пессимистичны.
— Нет. Просто реалистична. Я уже пятнадцать лет работаю завучем в строительном колледже. А до этого столько же преподавала. Насмотрелась всякого — потому и говорю. Не с потолка же такие мысли берутся.
Астрид внимательно посмотрела на нее. Несмотря на возраст и постоянное раздражение, Наталья Кирилловна все еще держалась удивительно статно. Меж морщинок на бледном лице проступал слабый румянец, а в движениях оставалось что-то по-женски аккуратное и живое. Если бы она сама не заговорила о своем стаже, ее настоящий возраст было бы трудно угадать. Невысокая, округлая, с мягкими чертами лица, Наталья чем-то напоминала печеное яблоко — теплое, чуть сморщенное, но сохранившее сладость внутри. Энергии в ней по-прежнему было через край.
Астрид решила не спорить, а просто продолжить разговор.
— Я тоже учитель по профессии, — сказала она. — Только опыта у меня куда меньше, чем у вас.
Наталья Кирилловна тут же оживилась.
— Да? И какой предмет преподавали?
— Русский язык и литературу. В свое время я книги буквально проглатывала. И детям старалась передать эту любовь.
— Надо же… — протянула Наталья. — А у нас уже почти год нет преподавателя литературы. Люди увольняются один за другим, а новые даже не приходят. Вот и выходит, что физик у нас еще и литературу ведет на полставки. Сами понимаете, что из этого получается. Подростки ходят бесхозные, необразованные… Да и кто вообще пойдет работать в нашу шарашку? Я и сама все понимаю.
В глазах Астрид на мгновение вспыхнул живой огонек. Она тут же смущенно отвела взгляд и как будто невзначай произнесла:
— А я бы пошла. Но вы меня вряд ли возьмете. У меня ни рекомендательных писем, ни приличной биографии…
— Подождите, милая моя, — перебила ее Наталья Кирилловна. — Не надо рассказывать мне о своем прошлом. Если у человека есть желание работать с такими студентами, как наши, остальное уже не так важно. Правда, зарплата у нас маленькая. Сразу предупреждаю.
Астрид вдруг — совсем как в юности — прижала книгу к груди и просияла так искренне, что Наталья даже растерялась.
— Правда? — с надеждой переспросила она.
— Правда, — кивнула Наталья Кирилловна. — Хотя я, честно говоря, не понимаю, чему вы так радуетесь.
Астрид тихо рассмеялась, и Наталья недоуменно заморгала.
— Я подумаю, — сказала Астрид и бережно протянула ей закрытую книгу.
Теперь уже надежда мелькнула в глазах самой Натальи Кирилловны.
— Тогда запишите мой номер.
В ту ночь Астрид впервые за долгое время не могла уснуть не из-за кошмаров. Где-то глубоко внутри, под слоями разочарования и усталости, снова затеплилось тихое предвкушение добрых перемен. И впервые за многие месяцы ей показалось, что жизнь, быть может, еще можно будет перекроить заново — так, как она когда-то мечтала.

В «Исходе» тоже многое изменилось. Селима, несмотря на болезнь, все еще держалась. Она даже несколько раз ездила в колонию для малолетних, чтобы проповедовать там Евангелие. Таня и Эрик временно отложили свадьбу и продолжали служить вновь прибывшим наркозависимым. На плечи Сергея теперь полностью легло музыкальное служение.
В середине февраля Астрид и Савелий вернулись в реабилитационный центр. Астрид уже могла самостоятельно ходить, хотя ноги все еще слушались ее неуверенно. Она часто думала о том, чтобы позвонить Наталье Кирилловне, но всякий раз останавливалась, ощущая себя неготовой к большим переменам. В конце концов Астрид решила, что сперва ей нужно восстановиться — не только телом, но и душой. И как бы сильно ни тянуло ее выйти за пределы «Исхода», благоразумие удерживало, тихо подсказывая: еще рано.
Жизнь постепенно вошла в прежнее русло. Астрид снова жила вместе с Селимой. Таня приезжала каждые выходные. Сергей пел на служениях, Савелий с утра до вечера расчищал снег. В «Исходе» проходили лекции, утренние и вечерние богослужения. Приезжали пасторы из других городов. Каждый привозил свою историю — о том, как вера вытащила его из наркотической зависимости и буквально вернула к жизни. Иногда Астрид присаживалась на свою любимую скамью и подолгу о чем-то думала. Порой ей все еще казалось, будто кто-то украл у нее жизнь — украл радость прожитых лет, отнял все хорошее, что было ей предназначено. Словно она безвозвратно упустила свою долю счастья. Но внутри уже не было прежних сетований и упрёков. В сердце медленно разгоралась надежда — тихая, осторожная надежда на восстановление, на возвращение всего потерянного и разрушенного. Жизнь больше не казалась бесцветной. И однажды Астрид с удивлением поняла, что день за днем мир снова наполняется для нее красками.
С приходом весны Савелий вновь надел свою широкополую коричневую шляпу и принялся возиться то на лужайке, то в огороде. Отдаваться делу целиком было для него привычно. Но этой весной он трудился с каким-то особенным усердием. Иногда Савелий просыпался среди ночи, смотрел на термометр за окном и, прямо в пижаме, выходил во двор. Там, в темноте, шуршал пленкой, накрывая нежные ростки от дождя, заботливо оборачивал бумагой каждый тонкий стебель. Со своей рассадой он возился так бережно, словно это были беспомощные младенцы.
Каждый день Савелий вспахивал грунт, рыхлил землю, таскал бороны. Один участок он так щедро удобрял навозом, что, когда ветер дул со стороны огорода, весь двор наполнялся тяжелым запахом помета. Обитатели центра морщились, прикрывали носы и ворчали, что «Исход» теперь пахнет как скотный двор. Но Савелия это, кажется, совершенно не волновало. Этой весной он даже выбрался в город за какими-то особенными семенами. Вместе с ним поехал Сергей. Они обошли восемь цветочных магазинов, пытаясь найти нужный сорт. Сергей никак не мог понять, что именно ищет его молчаливый друг по всему Волгограду. Пересаживаясь с трамвая на троллейбус, они объехали чуть ли не половину города. Каждый раз Сергей с надеждой протягивал Савелию очередной пакетик семян, но тот лишь качал головой и коротко отвечал:
— Не то.
Что именно он искал и почему придавал этому такое значение, оставалось загадкой. Но Сергей был слишком добродушным человеком, чтобы ворчать или допрашивать его. Поэтому они просто бродили по сырому весеннему городу, разыскивая неизвестно что.
И только на улице Рокоссовского, возле перекрестья трамвайных путей, они нашли маленькую цветочную лавку, спрятавшуюся в густой тени деревьев. Там Савелий наконец купил несколько пачек семян. Каких именно — Сергей так и не увидел. Да, по правде говоря, особенно и не интересовался.
После долгого и терпеливого ухода рассада наконец перекочевала в заранее подготовленный открытый грунт. И тогда Савелий почти совсем исчез из виду. Дни напролет он проводил на своем участке: бережно высаживал, выпалывал, окучивал, прореживал дорогие его сердцу грядки. Что там было такого особенного, никто толком не понимал. Иногда ему помогал Сергей, и тогда над клумбами без умолку разносился его звонкий, веселый голос. Но от помощи остальных Савелий неизменно отказывался.
Поначалу никто не замечал, как на клумбе начали подниматься первые зеленые стебли. По краям лужайки, словно стройные пики, вытянулись строгие листья тюльпанов. Чуть дальше, вторым кольцом, расположились карликовые пионы. По четырем сторонам клумбы аккуратно темнели остриженные розовые кусты. А в самом центре расстилался густой зеленый ковер из листьев и еще не раскрывшихся бутонов. Пока все это выглядело как обычная масса зелени, где только внимательный глаз мог уловить разницу в оттенках листьев, толщине стеблей и скрытом порядке посадки.
Первыми распустились белоснежные тюльпаны. Белая каемка лужайки вдруг покрылась этими чудесными, чуть приоткрытыми бокалами цветов. Упругие листья покачивались под весенним ветром, а тонкие лепестки — белые, как накрахмаленные салфетки, — дрожали от каждого дуновения. Лужайка сразу привлекла внимание всех обитателей центра. Особенно часто возле нее останавливались девушки и женщины. Вообще было что-то необъяснимое в том, как женщины любят цветы. Как радуются подаренному букету, как первым делом подносят его к лицу, словно пытаясь вдохнуть чью-то заботу и нежность. Возможно, потому что цветы во всем своем многообразии невольно воплощают качества, которые живут и в самих женщинах: мягкость, гордость, хрупкость, грацию, скрытую силу.
Спустя месяц округлые бутоны пионов раздулись над клумбой нежно-розовыми шарами. Их аромат был слышен даже возле дверей столовой, находившейся метрах в пятидесяти от сада. Плотные лепестки, тесно прижатые друг к другу, будто скрывали внутри какую-то сокровенную тайну. Пионы поднялись сразу за белым кольцом тюльпанов, образовав вторую — светло-розовую — окружность. А по четырем сторонам лужайки распустились важные розы. Они по-королевски раздували свои бордовые бутоны, словно ревниво пытаясь понять, почему все внимание достается не им, а той неприметной зелени в центре, где только начинали осторожно пробиваться маленькие прикорневые розетки.
Во всем этом ожидании чувствовалось что-то почти торжественное. Что же за цветы заставили садовника выстроить вокруг них целый хоровод из самых гордых и пышных растений? И вскоре ответ явился сам собой. Из зеленой глубины осторожно выглянули первые бархатные головки. Махровые разноцветные шарики быстро усыпали сердце лужайки. Их тихая, застенчивая красота затмила даже высокомерные розы и отвлекла взгляды от благоухающих пионов. И только по краям продолжали покачиваться белые тюльпаны — спокойно, смиренно, будто приветствуя этих маленьких бархатных детей.
Это были маргаритки. Белые, розовые, густо-алые, приглушенно-персиковые шарики цветов плотным ковром устлали центр клумбы. Будь они посажены где-нибудь в углу, едва ли кто-то обратил бы внимание на эти скромные и кроткие цветы. Но Савелий, в чьих руках была вся иерархия этого сада, распорядился иначе. Он сделал именно маргаритки сердцем цветочного круга, а все остальные растения превратил лишь в оправу для их тихой красоты. Так тонко и бережно была задумана эта клумба.
Пока Савелий трудился в огороде, Астрид почти не выходила к лужайке. Не сидела на своей любимой скамье и даже не смотрела в сторону сада. Тюльпаны покачивались на ветру, словно ненавязчиво зазывая ее к себе, но и они не могли заставить упрямицу подойти ближе.
Однако стоило в центре вспыхнуть пестрым шарикам маргариток, как Астрид будто околдовали. Было раннее утро. Она возвращалась из часовни, где в последнее время проводила много времени. Обычно Астрид даже не смотрела в сторону ожившего посреди двора сада, хотя часто слышала восторженные голоса девушек, собиравшихся возле клумбы. Но в то утро, когда заря только начинала разливаться над двором, она вдруг увидела в центре лужайки это мягкое разноцветное сияние. Словно пестрая ткань колыхалась над землей. Эти до слез знакомые поклоны цветов будто звали ее к себе.
Как зачарованная, Астрид подошла к палисаднику. Свежий ветер ласково перебирал мелкие лепестки густомахровых соцветий, и те тихо колыхались, словно радостно приветствуя ее. У Астрид брызнули слезы. Она стояла одна, и ей не перед кем было скрывать свою слабость. Эти маленькие цветы напомнили ей о самых счастливых днях жизни. Она вспомнила, как ребенком выходила во двор, садилась прямо на влажную землю и наклонялась к маргариткам, будто слушая их тихие рассказы. Она была совсем маленькой, когда впервые полюбила эти цветы.
Матери они не нравились, и однажды Астрид отправили в огород — выполоть маргаритки, чтобы освободить место для укропа. Было такое же свежее раннее утро, как сейчас. Наклонившись к цветам с тяпкой в руках, Астрид вдруг увидела на тонких белых лепестках прозрачные капли росы. Они медленно скатывались вниз, точно слезы. Тогда она села рядом с цветами и сама заплакала, осторожно касаясь их нежных головок.
Конечно, к детским мольбам никто не прислушался. Укроп в хозяйстве был полезнее, чем эта «бесполезная трава». К обеду маргаритки выкорчевали. Астрид еще долго помнила их обнажившиеся мочковатые корни и поникшие головки. После этого она долго не могла выходить во двор — тот напоминал ей о гибели маленьких цветов.
Повзрослев, Астрид научилась разводить самые разные сорта маргариток. Она любовалась ими каждый день и водила к клумбам за руку свою маленькую дочь. Порой они часами сидели рядом — в широкополых панамках, под раскаленным солнцем — и разговаривали с цветами, как с живыми существами.
Вкус былого счастья мгновенно поднялся в памяти Астрид — такой живой, будто все это случилось только вчера. Она торопливо утирала слезы, одна за другой катившиеся по щекам. В груди смешалось столько светлой тоски и внезапной радости, что последний лед, долгие годы сковывавший ее душу, наконец растаял.
Она никогда уже не сможет вернуться в то время. И никогда не сумеет забыть его. Но Астрид вдруг поняла, что и не хочет забывать. Пусть каждую весну цветут эти маленькие маргаритки. Пусть напоминают ей не только о том, что она потеряла по собственной беспечности, но и о том прекрасном, что все-таки однажды было подарено ей небом.
Именно об этом она думала, когда рядом бесшумно появился Савелий. Он просто встал возле нее. Некоторое время они молчали. В руках Савелий держал глубокую фарфоровую миску, полную крупной вымытой клубники. Ягоды алели так ярко, будто вобрали в себя весь утренний свет. Он осторожно взял холодные ладони Астрид и вложил в них миску. Астрид опустила мокрый взгляд на клубнику. На глянцевой поверхности ягод золотились мелкие вкрапления семян, а тонкий аромат вдруг болезненно ударил ей в память.
— Астрид… — тихо проговорил Савелий, и голос его дрогнул. — Ты смогла бы снова стать счастливой?
Он посмотрел на нее, но она по-прежнему не поднимала глаз. Слезы одна за другой падали на ягоды.
— Знаешь… — хрипло продолжил он. — Я ведь тоже когда-то был счастлив. Но сам все разрушил. Из-за собственной глупости… из-за опрометчивости.
Он тяжело перевел дыхание.
— Я был влюблен в одну девушку. Необыкновенную девушку. Мы познакомились в университете. Молодые были… беспечные, полные надежд, планов. У нее были волнистые волосы и огромные глаза — живые, сияющие. Она была такой красивой, что несколько лет подряд побеждала на университетских конкурсах красоты. За ней толпами ходили поклонники. Даже не поклонники — фанаты. Но она никого к себе не подпускала.
Савелий невольно улыбнулся, вспоминая.
— И дело было не в гордости. Не в жеманстве. Просто она ждала настоящей любви и не хотела растрачивать себя на случайных людей. В ней вообще не было тщеславия. Она была… как ребенок; чистая, нежная как весенний колокольчик. И смеялась так, что у меня внутри все переворачивалось.
Он тихо выдохнул.
— Я даже заговорить с ней долго не решался. Поэтому мы начали общаться без слов. Каждый день виделись в университете, смотрели друг на друга и улыбались. Ее взгляд будто спрашивал меня: «Как ты сегодня?» А я отвечал глазами, что устал от лекций или что у меня все хорошо. И странное дело… хотя она молчала, я словно слышал ее голос внутри себя.
Савелий на мгновение прикрыл глаза.
— Между нами была какая-то связь, которую я сам не понимал. Меня неудержимо тянуло к ней. Хотелось видеть ее снова и снова. Однажды я все-таки подошел, и она меня не отвергла.
На губах его появилась слабая улыбка.
— Мы сбежали с лекций на набережную. Сидели под большим деревом и молчали. Она вдруг положила голову мне на плечо — так просто, будто мы всю жизнь были знакомы. Так мы и подружились. Я провожал ее каждый день. Мы разговаривали обо всем на свете и никак не могли наговориться. А однажды вечером я взял ее за руку и сказал, что люблю ее. Не как сестру. Не как друга…
Савелий сглотнул.
— Она ничего не ответила. Но на следующий день, когда я снова провожал ее домой, сама взяла меня за руку. И мы так шли до самого подъезда. И я тогда думал только об одном: хоть бы эта дорога никогда не заканчивалась…
Савелий замолчал, будто снова переживал в памяти свою молодость. Астрид стояла молча, опустив глаза, и слушала его спокойную, размеренную речь. Где-то внутри по-прежнему жила преподавательница литературы — а все люди, отучившиеся на литературном факультете, ужасные зануды, и Астрид не была исключением. Можно сколько угодно рыдать, страдать и переживать личную драму, но мозг все равно автоматически отмечает неправильные ударения, корявые фразы и дешевые сравнения. А Савелий говорил красиво. Без вычурности, без напускной «литературности», но удивительно точно. И Астрид вдруг поймала себя на мысли: все это, конечно, трогательно и важно, но... Как же грамотно выражается Савелий. Совсем как тогда в их звонкие студенческие годы.
— Мы встречались три года. - продолжил он. - Между нами было много объятий, прикосновений, долгих прогулок… но не было поцелуев. Она просила меня подождать. И я ждал. В день вручения дипломов мы снова пошли на Волгу — туда, где прошло наше первое свидание. Стояли там до самого вечера. И когда солнце, похожее на раскаленный красный диск, ушло за горизонт, я впервые ее поцеловал.
Он быстро провел ладонью по лицу.
— Она хотела быть невестой. Настоящей невестой. И я готов был сделать все, чтобы она была счастлива. Хотя мы были молодыми, бедными… После скромной церемонии в ЗАГСе мы вернулись под то самое дерево. И там, без гостей и свидетелей, дали друг другу клятву любить и хранить верность.
Савелий невесело улыбнулся.
— Нам свидетелями были только старое дерево да сотрудница ЗАГСа.
Он замолчал на мгновение, а потом продолжил уже совсем тихо:
— Мы начали жить вместе. Работали. Денег почти не было, но мы были счастливы. Я засадил весь палисадник маргаритками. А одну грядку всегда оставлял под клубнику — жена ее обожала. Она вообще была мастерица на все руки. Готовила, вышивала, пекла пироги и кексы… Правда, орехи никогда не добавляла — у меня на них аллергия.
С его губ сорвался короткий, надломленный смешок.
— Почти сразу она забеременела. У нас родилась дочь. Белокурая, синеглазая… такая красивая, что могла сравниться только со своей матерью.
Улыбка исчезла с его лица.
— Это была единственная женщина, которую я по-настоящему любил. Единственная, которую целовал. Единственная, которой обещал беречь… и не сберег.
Плечи его дрогнули.
— Я разбудил в ней женщину. Разбудил в ней любовь. А потом сам же все уничтожил. Она мне верила. А я… привык к ее красоте, к ее смеху, к тому, что она рядом. Начал искать развлечений на стороне. Сначала все казалось безобидным. Потом меня затянуло. Словно ярмо легло мне на шею — и я, как последний дурак, каждый вечер тащился в казино.
Савелий опустил голову судорожно выдохнул.
— Она плакала. Просила остановиться. А я смотрел на нее и ненавидел себя за то, что причиняю ей боль. Каждый раз клялся, что это в последний раз. Но наступал следующий вечер — и все повторялось снова. А однажды я напился так, что оказался в постели с другой женщиной.
Астрид вздрогнула.
— В себя я пришел от того, что по лицу текло что-то горячее. Это была кровь. Жена порезала мое лицо разбитой бутылкой.
Савелий медленно провел пальцами по шраму.
— Боли я тогда не почувствовал. Но никогда не забуду, как она смотрела на меня. В ее глазах было столько боли и укора, что я протрезвел в одно мгновение. Этот шрам… — он горько усмехнулся, — она оставила мне как доказательство своей любви. Только человек, который любит по-настоящему, способен так страдать.
Он тяжело задышал.
— Она не смогла простить измену. Я уже плохо помню, что было дальше. Помню только, как она ушла. Я бросился за ней. Весь в крови добрался до дома… А возле подъезда уже стояла скорая. Не знаю, что произошло. Но помню, как кто-то вынес из подъезда тело нашей дочери.
Его лицо исказилось.
— Помню ее кудри на холодном ветру… Помню крик жены… Такой крик невозможно забыть. Она либо не заметила меня, либо не узнала. Но я никогда не забуду ее лицо. Ужас так исказил его, что она стала сама на себя не похожа.
По телу Савелия пробежала судорога. Он задрожал, и по грубой щеке медленно скатились две тяжелые слезы.
— Астрид… — он осторожно взял ее за плечи и повернул к себе. — Ты сможешь когда-нибудь меня простить?
Он пытался заглянуть в ее огромные небесные глаза.
— Я так и не смог тебя забыть. Пытался… правда пытался.
Голос его сорвался.
— Я знал, что ты ненавидишь меня. Что не ищешь и не ждешь. И это убивало меня. Мысль о том, что ты, может быть, счастлива с другим, сводила меня с ума. Но страх и стыд были сильнее желания увидеть тебя.
Он зажмурился.
— Я не смог защитить тебя. Не смог защитить нашу семью даже от собственных родителей. Во мне просто не осталось сил бороться за нас… за твое прощение.
Савелий быстро вытер слезы.
— Когда я уехал из города, забыть тебя все равно не получилось. Рядом всегда была наша дочь. Ее глаза каждый день напоминали мне, какой я трус и слабак… человек, лишивший собственного ребенка материнской любви.
Он тяжело сглотнул.
— И тогда я захотел забыться. Хотя бы на несколько часов снова увидеть тебя в своем пьянном бреду. Так в моей жизни появились наркотики. И в каждом сне мне слышался твой голос. Ты приходила ко мне снова и снова.
Голос его вдруг стал неожиданно твердым и холодным.
— Астрид, я хочу, чтобы ты знала… я болен. У меня ВИЧ и гепатит B. Это не даст нам быть вместе, я знаю. Но я хочу, чтобы ты простила меня. Я целый год жил в этом центре и молил Бога только об одном — еще раз тебя увидеть. И когда ты сама постучала в наши ворота, я сначала решил, что у меня помутился рассудок. Ты стояла передо мной… такая же красивая. Но глаза твои… они были будто мертвы…
Он покачал головой.
— Я не смог заговорить с тобой. Да и что я мог сказать? С чего начать после всего? Я так долго молился о нашей встрече, а когда Бог ее дал, оказался беспомощным и немым.
Савелий посмотрел ей прямо в глаза.
— Ты по-прежнему ненавидела меня, как в день нашей последней встречи. А я любил тебя так же сильно, как в тот первый день в университете.
Он едва слышно добавил:
— Я знаю, у меня нет права быть рядом с тобой. Только… пожалуйста… прости меня. Сейчас это единственное, о чем я смею мечтать.
Он замолчал. Его исповедь была похожа на прорвавшуюся плотину — слишком долго эти слова жили внутри него, выжигая душу.
Астрид медленно подняла на него заплаканные глаза. И тихо сказала уставшим голосом:
— Сава… я уже давно тебя простила. И ты меня прости..
Она не успела договорить. Савелий вдруг шагнул к ней и с такой силой прижал к себе, словно боялся, что еще одно мгновение — и Астрид снова исчезнет из его жизни, растворится, как далекий сон, как недостижимое видение, которое он столько лет носил в памяти. Его руки сомкнулись у нее за спиной крепко, судорожно. В этом объятии было все: отчаяние, раскаяние, страх, любовь, накопленная за долгие годы одиночества.
Астрид уткнулась лицом в его грудь, и сразу узнала родной запах. От Савелия пахло влажной землей, весенним ветром, клубникой и чем-то мучительно близким, еще не совсем забытым. Под ее щекой тяжело и часто колотилось его сердце. Астрид заплакала. Не сдержанно, как раньше. Не беззвучно, пряча лицо в подушку по ночам. А громко, надломленно, всем телом, словно из нее разом вырвалось все иступлнеие, которое она носила в себе долгие годы. Плечи ее дрожали, пальцы вцепились в ткань его рубашки. Савелий тоже плакал. Крупные горячие слезы одна за другой катились по его грубому лицу, задерживались в глубоком шраме на щеке и срывались вниз, запутываясь в каштановых кудрях Астрид. Он жадно прижимал ее к себе, гладил дрожащими ладонями по спине, по волосам, будто не верил до конца, что она действительно здесь — живая, теплая, настоящая.
Ветер мягко гулял по двору. Он подхватывал их рваные рыдания и уносил над цветущей клумбой. Маргаритки тревожно покачивались под этим дыханием весны — белые, розовые, алые. Тонкие лепестки трепетали, касаясь друг друга, а влажная трава тихо шелестела у ног.
Фарфоровая миска выскользнула из ослабевших рук Астрид и глухо опрокинулась на землю. Клубника рассыпалась по мокрой после росы тропинке. Ягоды медленно катились в разные стороны, оставляя на ладонях травы алые следы. Некоторые застревали между стеблями тюльпанов, другие ударялись о камни, и густой сладкий сок темными каплями проступал на сырой земле — будто маленькие следы старых ран, которые наконец открылись и начали кровоточить в последний раз.
Астрид подняла лицо. Глаза ее были красными от слез, ресницы слиплись от влаги, губы содрагались. Она долго смотрела на Савелия — так нежно, как не смотрела уже много лет. Вглядывалась в постаревшее лицо, в седину у висков, в глубокий шрам, в эти измученные глаза, в которых по-прежнему жила та же любовь — горячая, верная, неистребимая. Она робко подняла руку. Кончики ее пальцев коснулись его щеки. Провели по шраму медленно и бережно, будто она гладила не изуродованную кожу, а всю его искалеченную судьбу. Савелий мучительно зажмурился. Из груди его вырвался глухой, сдавленный звук, похожий то ли на стон, то ли на молитву. А потом он прижался лбом к ее лбу, и они так и стояли среди качающихся цветов — двое уставших людей, слишком поздно нашедших дорогу обратно друг к другу.