Счастливого пути. Часть 5

              Он появился на пятнадцатый день, после отъезда Степана. Мария сидела на террасе, заканчивала акварель — закат над морем, фиолетово — розовый, почти сладкий. Борис Ильич ушёл на базар, за ранней и дорогой черешней. Он любил, побаловать себя и Машу.
— Мария Петровна? — раздалось от калитки.
Голос низкий, с хрипотцой, но знакомый до боли, до мурашек по спине. Она подняла голову и замерла. За калиткой стоял мужчина, в выцветшей футболке и джинсах, с чёрной повязкой на левом глазу. Второй глаз —  живой, насмешливый, молодой, несмотря на морщины вокруг.
— Не узнала? — спросил он. — А я тебя, сразу узнал. Маша, ты не меняешься. Только серьёзнее стала.
Мария встала. Кисть выпала из рук, упала на пол террасы, оставив  красное пятно.
— Сашка? — спросила она громким, радостным голосом.
— Он самый. Александр Королёв. Ваш школьный хулиган, и вечный должник по контрольным по физике. Помните?
Она помнила. Как забыть? Сашка Королёв — первый мальчик, который поцеловал её в девятом классе за гаражами. Первая любовь, короткая, как летняя гроза, и такая же яркая. Потом он уехал с родителями в другой город, и пропал. Мария тогда сильно переживала, плакала.
— Ты…  что с глазом? — спросила она, подходя ближе.
— Так получилось, Маша, — ответил он коротко. — Я бывший военный. Осколок попал. Доктора сделали всё, что могли. Но глаз не удалось спасти.  Зато, второй, видит за двоих.
Она не знала, что сказать. Стояла и смотрела на него — такого чужого, и такого родного одновременно.
— Заходи, Саша. Чай будешь?
— Буду, — он улыбнулся, перешагнул порог. — А ещё я, если честно, не просто так тут. Я здесь живу, работаю экскурсоводом — вожу туристов по крымским полям сражений. И третью неделю хожу  мимо вашего дома. Видел тебя. Не поверил сначала. Думал, показалось. А сегодня решился.
— И что  же ты хотел? — спросила Мария, ставя на плиту чайник.
Он помолчал, почесал повязку.
— Сказать, что я дурак. Исчез и не давал знать о себе. Что я тебя, Мария Петровна, помнил все эти годы. И не забывал.
Она усмехнулась — не весело с горечью.
— А я замужем была. Недавно расстались. Так что, не один ты дурак.
Королёв присвистнул.
— Выходит, мы оба свободны?
— Выходит, — она поставила чашки на стол. — Но я не девятнадцатилетняя дурочка, Саша. Мне не нужны обещания. Мне нужна, правда.
— Правда? — он наклонил голову. —  Правда, в том, что я каждый день представлял, как скажу тебе: «Здравствуй, Маша. Прости, что поздно. Я вернулся». И вот — сказал. Не поздно?
Мария посмотрела на море. Оно сегодня было бирюзовым, почти летним.
— Не знаю, Саша. Время покажет. Но чай пей. И рассказывай про всё — как ты жил.
Он рассказывал долго — про службу, как потерял глаз, как уехал в Крым. Как водил группы по известным, историческим местам. Как научился видеть одним глазом, лучше, чем двумя. Как иногда мучился по ночам — не от боли, а от одиночества.
              Борис Ильич вернулся, застал их на террасе, окинул быстрым взглядом гостя.
— А это кто у нас? — спросил с хитринкой.
— Старый знакомый, Борис Ильич, — ответила Мария. — Александр. Если вы не против, будет к нам заходить.
— Против? — старик поставил корзинку с черешней на стол. — Да я за! Хоть каждый день. У нас, голубушка, теперь новая жизнь начинается. А в новой жизни всё возможно.
              Саша встал, пожал Борису Ильичу руку. Потом повернулся к Марии.
— Я завтра приду. Можно?
— Можно, — сказала она тихо.
              Он ушёл. Калитка хлопнула. Борис Ильич сел, взял её акварель — закат на море.
— Хорошо. Только, Мария, огня мало. Внутреннего огня. Я сейчас заметил,  живой блеск в твоих глазах. Неужели этот одноглазый так подействовал?
Мария покраснела, как девчонка.
— Не знаю. Может, он. А может, море. А может, просто время пришло.
— Время, — кивнул он. — Время, оно лечит, когда приходит кто-то, кто поможет. Вот этот — поможет. Я вижу. Глаза у него добрые.
— У него один глаз, — улыбнулась Мария.
— Один глаз ну и что,…  зато добрый. Это главное.
              Мария легла спать поздно. Саквояж, как всегда, стоял у изголовья. Перед сном она погладила его кожаный бок.
— Слышишь? — Сказала она саквояжу. — Сашка вернулся. Тот самый, из школьного романа.
              Она закрыла глаза. За окном шумело море. А где-то там, в темноте — в съёмной комнате, за три квартала отсюда — засыпал одноглазый Александр Королёв. И видел он во сне, семнадцатилетнюю Марию, которая смеётся и не знает, что жизнь готовит ей такие повороты.
              Лето в Алуште наступило внезапно. В мае зацвели розы, в июне море прогрелось до ласковых двадцати градусов, а в июле, на Набережной, стало не протолкнуться. Мария к тому времени, уже не казалась себе чужой. Она стала своей — крымской, загорелой, с солёными волосами и веснушками на носу, которых раньше никогда не было.
Она работала. Сначала помогала Борису Ильичу — оформляла его картины в рамки, продавала туристам   на пляже. Потом начала продавать свои. Шли они неплохо — не шедевры, но люди покупали: «Ой, какое у вас море живое! А чайки как настоящие!» Мария смущалась, благодарила, а вечером пересчитывала выручку и улыбалась.
              Александр Королёв приходил почти каждый день. Водил экскурсии по утрам, а после обеда — к Марии. Они сидели на террасе, пили чай, смотрели на море. Иногда он помогал Борису Ильичу по дому — чинил крыльцо, красил забор, менял проводку. Старик называл его «зять несостоявшийся» и подмигивал Марии.
— Ты, чего не женился, Саша? — спросила Мария однажды, когда они сидели на гальке и смотрели на закат.
Он помолчал, бросил камешек в воду.
— Наверное, я однолюб, Маша. Не встретил никого лучше тебя. Уж извини.  Я знал, что ты вышла замуж, но не терял надежду, ждал тебя. Думал, вдруг судьба повернётся. И вот повернулась.
— А если бы не повернулась?
— Тогда бы и не женился.
— Глупый ты, Сашка.
— Глупый, — согласился он. — Но честный.
Они замолчали. Волны ласкали гальку. Где-то на горизонте прошёл корабль, оставив за собой белый след.
— Можно тебя поцеловать, Мария Петровна? — спросил он тихо.
— Можно, Александр Сергеевич.
Он поцеловал — неловко, по-юношески, но бережно. Губы его пахли морем и чабрецом. Она закрыла глаза и вдруг почувствовала, как внутри, там, где была пустота, расцветает что-то новое — нежное, зелёное. Не любовь ещё — росток любви. Но росток крепкий, живучий.
— Поздно мы с тобой, Саша, встретились, — сказала она, отстранившись.
— Но лучше поздно, чем никогда. — Ответил он.
              В августе, снова пришло сообщение от Степана. Мария прочитала его с лёгким сердцем.
«Маша, здравствуй. Пишу в последний раз. Чемодан закрыл. Стоял, смотрел на него полчаса, а потом щёлкнул замками. И знаешь, стало легче. Не поверишь, будто камень с души упал. Я всё понял, ты не вернёшься. И правильно — не возвращайся. Я был дураком. Но жить-то надо дальше.
Тюль перевесил на белый. Светло стало. И на душе — тоже. Прости меня, Маша и будь счастлива. Счастье оно разное бывает. Я тебе желаю — твоего. Спасибо, что была рядом со мной двадцать лет. Люблю. Степан».
— Ну вот, —  сказала Борису Ильичу. — Чемодан закрыт.
— А ты?
— А я — нет. Я только открываюсь.
— Хорошо, — он кивнул. — Так и надо.
              В конце августа, Мария и Александр пошли в загс. Не пышно, без гостей. Расписались. Вышли на улицу.
—  Ну что, Мария Королёва? — спросил Александр, обнимая её за талию. — Не жалеешь?
— Ни капли, — ответила она. — А ты?
— Я много лет ждал. Какое там жалеть.
Они поехали домой, к Борису Ильичу. Он уже накрыл стол — скромно, но с душой: вино домашнее, сыр, черешня, маслины. Сидели на террасе до темноты. Говорили о пустяках. Смеялись. Мария посмотрела на небо — августовское, звёздное, бархатное. Подумала о том, как странно устроена жизнь. Приводит тебя к тому же самому человеку через много лет, после всех печальных событий. Приводит — и спрашивает: ну что возьмёшь?
— Возьму, — сказала она тихо.
— Что? — не расслышал Александр.
— Ничего. Это я так. С собой разговариваю.
              Через неделю Мария и Александр уехали в небольшое путешествие — в Балаклаву, на два дня. Борис Ильич остался за главного. Поливал розы, кормил кота, писал картины. И улыбался — потому что видел, как из пепла, выросло новое счастье.