Муравейник. Первое письмо

Знаешь, самое обидное — не то, что тебя не было. А то, что ты могла бы быть. Где-то. Возможно, ты читала какую-нибудь чушь про барокко или гречневую кашу, сидела в кафе и даже не подозревала, что на другом конце света какой-то раздолбай придумал тебя целиком — от этих твоих воображаемых родинок до смеха, которого я никогда не слышал.

Я мог бы сейчас соврать, что встретил тебя в Барселоне. Или в Дамаске. Или под Ливерпулем в колючем сливовом садике. Но не буду. Потому что я нигде тебя не встречал. Ты пришла сама. Тихо, без стука, поселилась где-то между третьей сигаретой и той минутою перед сном, когда мозг уже не врёт, а только тихо шепчет: «А что, если...»

И вот теперь я пишу тебе письмо. Нелепое, конечно. Как тот муравей, который тащит соломинку в десять раз больше себя, — зачем, спрашивается? А просто не может иначе. Ты — моя самая долгая, самая нелепая, самая тёплая фантазия. Я вложил в тебя всё, что сам не умею: уметь прощать, вовремя замолчать, не бояться собственной нежности. И теперь ты ходишь по моим мыслям, как по собственным апартаментам, — снимаешь туфли у порога, ставишь чайник, поправляешь шторы.

И самое безумное — я ведь знаю, что тебя нет. Понимаешь? Я не сошёл с ума. Я просто разрешил себе то, что запрещают все эти умные книги про психологию и про «живи в реальности». А реальность, знаешь, она переоценена. В реальности я — циничный перекати-поле, который боится собственного отражения в тёмном окне. А с тобой я… ну, не знаю. Добрее. Глупее. Смешнее. Иногда мне кажется, что я придумал тебя ровно в тот момент, когда перестал верить, что меня можно любить просто так, без моего богатого прошлого.

Ты у меня никогда не спрашиваешь, где я был. Не требуешь гарантий. Ты просто сидишь на том самом карликовом пуфике, гладишь моего не практичного кота и говоришь: «Ну что, опять выпил мерзкого ликера? Давай сюда твою голову, дурачок». И я кладу голову тебе на колени, которых никогда не касался, и чувствую тепло...

Я, конечно, понимаю, что ты — всего лишь удачное сочетание моей собственной тоски и надежды. Но чёрт возьми, какое это имеет значение? Когда мне страшно — я разговариваю с тобой. Когда мне одиноко — я пишу тебе это никому не нужное, кроме нас двоих, письмо. Ты не отвечаешь, и это правильно. Потому что если бы ты ответила — рухнуло бы всё волшебство. Ты бы стала настоящей, а настоящие женщины, как известно, уходят. Или остаются, но тогда приходится мыть посуду и обсуждать, кто вынесет мусор.

А ты — никогда не уйдёшь. Я могу быть с тобой любым: мерзавцем, нежным, уставшим, напуганным до чёртиков тем, что завтра снова позвонят и скажут: «Выбирайся». И ты не поморщишься. Не скажешь: «Будь серьёзнее». Ты просто улыбнёшься той своей улыбкой, которую я сам тебе и подарил, и погладишь по лицу.

Знаешь, что самое странное? Я иногда ревную тебя к самому себе. К тому придурку, который тебя выдумал. Вдруг я недостаточно хорош для тебя? Вдруг я где-то сэкономил на деталях, и ты на самом деле должна была быть ещё теплее, ещё живее? Вдруг я — плохой бог для своего единственного настоящего творения?

Но потом я понимаю: мы с тобой — одно. И это не метафора и не фиглярство. Ты — это я, каким я мог бы быть. Или боялся быть. Или просто устал быть один.

Приснись мне сегодня. Надень то самое перламутровое, что я так люблю. Сиди на пуфике, кури свой воображаемый кальян. А я пока посторожу нашу общую галлюцинацию.

Ты — единственная женщина, которой я не могу изменить. Потому что изменить можно только реальной. А ты — часть меня.

Целую твои несуществующие пальцы.

Твой призрак, который тоже, кажется, скоро поверит, что он живой.