развеваю

развеваю- от -навеяно
мне навеяли, а я вдохнула и выдохнула- развеяла
и это так захватывающе

Случайно закрыла исток- потом подшаманю.

…И вот сижу я, размышляю о Респирации Вечности, о Семи Абсолютах и о том, как монота становится эмпирической, а за окном грохочет мусоровоз — будничная симфония нашего мира. И думаю: а ведь этот мусоровоз, со своей унылой миссией, тоже часть Большого Цикла. Может, он везёт к переработке чьи-то старые заблуждения? Или, наоборот, остатки вчерашних истин, которые сегодня уже никому не нужны?

Забавно, правда? Мы тут рассуждаем о Бесконечном Я ЕСТЬ, о вечном возвращении и о том, как важно спрятать эго в потайной чулан, а сами вздрагиваем от звонка будильника и ругаем ЖКХ. И в этом — вся наша человеческая суть: одновременно и ангелы, рассуждающие о Троице, и существа, которые могут весь вечер спорить, кто последний брал пульт от телевизора.

Недавно встретил старого знакомого. Он, как всегда, был полон грандиозных планов: «Я, — говорит, — собираюсь изменить мир! Начну с малого — с реформы общественного транспорта». И так он это сказал, с таким пафосом, будто собирался не маршруты автобусов перекраивать, а переустраивать орбиты планет. Я посмотрел на него и подумал: «Да, дорогой, начни с автобусов. А то пока ты дойдёшь до Респирации Пространства, все пассажиры успеют состариться в пробках».

А потом мы пили чай, и он вдруг сказал: «Знаешь, а ведь я, наверное, просто хочу, чтобы людям было удобно. Чтобы они не мёрзли на остановках и не опаздывали на работу». И вот это «просто хочу, чтобы было удобно» прозвучало куда величественнее всех его прежних заявлений о переустройстве мира. Потому что, в конце концов, что такое все наши высокие теории, если они не делают жизнь хоть чуточку теплее?

И тут я вспомнил строчку из своих же стихов: «Каждый в жизни из нас — инструмент, свою партию — соло — играем». Да, играем. И иногда наша партия звучит как величественный орган в соборе, а иногда — как расстроенная балалайка на вокзале. Но если в этой музыке есть хоть капля добра, она обязательно найдёт отклик где-то в бесконечности.

Кстати, о музыке. Вчера шёл по улице и услышал, как из открытого окна доносится Моцарт. А рядом, из другого окна, гремел тяжёлый рок. И вот эти два потока звука столкнулись на середине улицы, смешались в какой-то немыслимый калейдоскоп, и вдруг — на секунду — в этом хаосе возникла гармония. Не та, которую пишут в учебниках по композиции, а живая, настоящая. И я понял: вот она, наша жизнь. Не стройная симфония, а какофония, в которой иногда, чудом, рождается что-то прекрасное.

А ещё думаю о том, как мы любим вешать ярлыки. «Раб божий», «сын божий»… Мы так увлечены спорами о терминах, что забываем главное: важен не титул, а состояние души. Можно называть себя хоть царём, хоть рабом, но если в сердце нет любви — всё это пустой звук. А можно быть самым обычным человеком, который просто старается не наступать на ноги прохожим и улыбаться соседям, и быть при этом настоящим сыном своего Отца.

Вот, например, соседка тётя Катя. Она не читает Книг Урантии и вряд ли знает, что такое монота. Она просто каждый день кормит бездомных кошек, ворчит на правительство, но всегда даст в долг десятку, если увидит, что человеку тяжело. И когда она говорит: «Господи, помоги!», — в этом «Господи» больше истины, чем во всех наших многотомных трактатах.

Иногда мне кажется, что мы все как те дети, которые, играя в песочнице, строят из куличиков целые империи. Мы так серьёзно относимся к своим маленьким замкам, так яростно защищаем их границы, что забываем: это всего лишь песок. И дождь смоет их без следа. Но в этом песке, в этих хрупких постройках — наша жизнь, наша любовь, наши надежды. И, может быть, именно в этом и есть смысл — строить, зная, что рано или поздно всё придётся начинать сначала.

А ещё я думаю о словах. О том, как легко они могут ранить или исцелить. «Ты безумно талантлив!» — говорим мы, и человек расцветает. «Ты ничтожество!» — и тот же человек съёживается, как от удара. Мы носим в себе целый арсенал слов, и от того, как мы им распорядимся, зависит, построим мы храм или разрушим город.

И вот ещё что. Мы так боимся смерти, так цепляемся за жизнь, что забываем: мы уже бессмертны. Не в том смысле, что наше тело будет жить вечно, а в том, что каждый наш добрый поступок, каждая искренняя улыбка, каждое слово любви — они остаются. Они становятся частью той самой Респирации Вечности, о которой я рассуждал вначале. Мы вдыхаем добро в мир, и мир выдыхает его обратно, уже умноженное, уже преображённое.

Так что, дорогие мои, давайте не будем слишком серьёзны. Давайте позволим себе иногда быть смешными, нелепыми, несовершенными. Давайте строить наши песочные замки и радоваться дождю, который их смоет. Потому что в конечном счёте важно не то, насколько прочным был замок, а то, сколько радости он принёс тем, кто его строил.

И да, чуть не забыл. Сегодня утром, когда я писал эти строки, кошка Мурка запрыгнула на стол и легла прямо на клавиатуру. И вместо возвышенного пассажа о Бесконечности на экране появилась бессвязная строка букв: «ывапролдждлорпавы». Я сначала рассердился, а потом рассмеялся. Вот она, настоящая философия: даже в самом серьёзном трактате всегда найдётся место для кошки, которая всё перепутает. И слава Богу за это.

24.05.26