Передай дальше

Глава 1. Дядя Саша

Дядя Саша был высоким, худощавым, но при этом кряжистым и ширококостным стариком, в обесцвеченных временем серых глазах его таились ехидные бесенята. Работал он начальником БСУ. Стыдно сказать, но я и сейчас толком не знаю, как расшифровывается данная аббревиатура. Был это производящий бетон мини-заводик, представляющий собой бетонную же поставленную на сваи коробку, размещалась на которой сверху огромная бетономешалка. Сбоку метрах в трёх от неё располагался похожий на огромный гараж склад, из которого вручную объёмистыми глубокими носилками таскали разлетающийся в воздухе едкой синеватой пылью цемент. Щебень же и крупный, «мытый», как его у нас тогда называли, песок возвышался рядом двумя насыпанными чуть ли не с человеческий рост горами, меж которых серой невзрачной кляксой притаилось металлическое, искорёженное и безнадёжно заляпанное застарелыми цементными наплывами корыто. Двое дяди Сашиных подручных набрасывали здоровенными совковыми лопатами в это корыто щебень с песком и, огромными вместительными носилками подтаскивая с упомянутого уже склада цемент, вываливали его следом. После чего начальник БСУ нажимал кнопку, и два стальных тонких наматываемых электродвигателем тросика втаскивали скрежещущее помятыми ободранными роликами корыто по металлическим направляющим вверх. С грохотом опорожняло оно свой груз в громадное жерло шершавой, заляпанной как и всё вокруг, застарелыми наплывами цемента бетономешалки. Основательно обстучав его кувалдой, старик нажимал другую теперь уже кнопку, и, скрипя сизыми своими бугристыми бортами, корыто сползало вниз, а человек, запустив бетономешалку, резиновым шлангом принимался вливать внутрь вращающегося с жутким надрывным воем жерла воду. Священнодейство приготовления бетона близилось к финальной своей стадии, деловито заглянув внутрь издающего заунывный прерывистый вой агрегата, намётанным глазом оценив увесистые шлепки вязкой тяжёлой массы, старик громовым голосом командовал томящемуся внизу шофёру: - «Ну что, как баран, встал? Подъезжай давай!». И очередной ЗиЛ, осторожно вползая под диковинное, покрытое мелкой цементной пылью сооружение, коротким, ставшим уже ритуальным взбибикиванием, уведомлял о своей готовности, после чего, опрокинув жерло шишковатой страхолюдной бетономешалки, дядя Саша пускал по воронкообразному желобу свежеприготовленный бетон в кузов машины. Норовящих подогнать свой грузовик раньше полного завершения таинства приготовления бетона начальник БСУ с иррациональной какой-то яростью гнал обратно.

Был в нашей Передвижной Механической Колонне, к которой это самое БСУ относилось, дядя Саша кумиром многих. Восхищалась особенно им молодёжь и, не стану скрывать, не избежал этого поветрия я. Водители перевозящих бетон ЗиЛов прощали ему и крепкие словечки, и странноватые капризы вроде запрещения парковать на территории БСУ наши грузовики. О дяде Саше ходили легенды, да и сам он, в общем-то, был легендой - человек двенадцать лет отсидел в сталинских лагерях! В те разгар-перестроечные годы подобная аттестация стоила многих орденов! Да что там ордена, и звание героя Советского Союза, думаю, в нахлынувшую ту вакханалию разоблачений не привлекло бы столь пристального и почтительного внимания как данный факт его биографии. Неизвестно ещё тогда мне было, за что получил он первый довоенный свой срок, но знал я, что, написав в сорок втором заявление, будущий наш директор БСУ досрочно был освобождён и направлен на фронт. Воевал он хорошо, получил даже орден и уже после войны, году так в сорок седьмом, наверное, по пьяной лавочке принялся выкрикивать, что Сталин – не главком, а дерьмо, что войну чуть-было из-за него не просрали, ну и так далее, тому подобное… Нервы после войны расшатаны были у многих, крикунов всяких разных хватало, и забрали его вначале в милицию, а подержав чуток так, возможно, и выпустили бы, но всплыл тут первый его срок и взялись за него уже по-настоящему. Отметить нужно - сам факт, что на главнокомандующего осмелился повысить голос он тогда, когда тот жив был, делали дядю Сашу в перестроечные годы моего знакомства с ним в наших глазах героем! Одно дело ведь обсуждать ошибки Сталина в шестидесятых или с пеной у рта клеймить его (как многие тогда делали) в восьмидесятые, и совсем другое, выступив громогласно в сорок седьмом, получить лагерный срок. Можно придерживаться самых разных взглядов, но дерзкой удали у него было не отнять! Одно это уже создавало дяде Саше определённый, если так можно выразится - ореол, но был и ещё один, вошедший, так сказать, в «анналы» и поднявший его в глазах наших уже на какую-то совершенно уникальную высоту эпизод. Случилось это во время следствия, если в первый (как выяснится позже) раз молодой тогда ещё совсем дядя Саша сам практически себя посадил, то теперь, горьким лагерным опытом наученный, пошёл он в полную и безоговорочную отказку – ничего, дескать, мол, такого я не говорил и думать даже не думал, а, прошлое моё зная, наклепали на меня вороги. Былое я искупил, лагерь и фронт всё смыли, и чист теперь как стёклышко! А заметить важно, что в следственном изоляторе, где он в тот момент находился, была так называемая пресс-хата, о которой многие из подследственных знали и боялись её как огня. Успели о ней само-собой, конечно, сокамерники новоприбывшему дяде Саше в красках поведать. Дело заключалось в том, что здоровенных двоих молодых парней-уголовников держали в специально выделенной камере, хорошо кормили, позволяли им, в отличии от других заключённых, когда вздумается, спать, обеспечили, в общем, вольготную жизнь! Привилегии эти, предоставлялись, конечно, не за здорово живёшь, должны были те за это прессовать подсаживаемых к ним в камеру «политиков», невыносимые условия им создавая и скорейшему получению признательных показаний способствуя. Жертву подсаживали чаще всего ночью, человек после многочасовых допросов вымотан, мечтает прилечь, а наседки эти рядышком к нему и пристраиваются! В ужасе бедолага, конечно, вскакивает, а они, гаденько так улыбаясь ему, и объясняют, что совсем никуда не торопятся, что, мол, подождут, и всё равно, дескать, никуда он от них не денется, когда-нибудь да отдохнуть, наконец, ляжет и тогда… Нервно бедняга, конечно, по камере принимался шарахаться, а блатные спокойненько так, с усмешечками глумливыми в красках ему описывают - что будет, когда он, выдохнувшись, потеряет над собой контроль и вырубится. Так дальше и идёт - многочасовый допрос у следователя, когда парочка эта отдыхает, а затем снова к ним. Мало кто такое выдерживал, по несколько суток люди, порой, не спали, и во всём в конечном итоге сознавались, что угодно подписывали, лишь бы только в камеру ту обратно не попасть. Редко кто из подследственных доводил это дело до конца, так как в случае запирательства готовы были уголовники по указке начальства в подлости своей идти до конца, и после многодневных издевательств упорствующий в признании своей вины человек всё равно в конечном итоге ломался и после признательных показаний отправлялся в лагерь уже в новом своём статусе опущенного. У тех двоих, замечу, выхода тоже не было, потому как парочку эту администрация в случае чего, в общую угрожала отправить камеру что означало для них лютую и позорную смерть. Всё СИЗО об этой «пресс-хате», конечно, знало и страшно боялось, подписывая нередко что угодно, лишь бы только упаси бог туда не попасть. И вот, после «отказного» очередного допроса очутился дядя Саша именно там. А напомнить нужно, что за плечами у него несколько лет лагерей, да фронт ещё, не зелёный юнец то есть был! Втолкали его в камеру на исходе ночи, архаровцы эти, разумеется, спят. Мигом дядя Саша сориентировался и, скинув мгновенно кирзовый с себя сапог, взяв его в руки, на цепочках подбежал к спящим и углом каблука что есть силы въехал одному из них в глазницу. Взвыв дурным голосом от боли, прижимает тот руки свои к лицу, а дядя Саша секунды ни медля, сразу же и к другому, и ему тоже, пока очухаться не успел - по глазам, по глазам! И снова к первому, добавки тому, с жутким, помноженным на исконную тюремную ненависть к подобным персонажам остервенением! Так, бегая от одного к другому, крупными жилистыми клешнями своими сдирал он с лиц их ладони глаза открывая, и дубасил, ожесточённо с животным урчанием, с утробным кхеканьем бил и бил, не слушая вой их, мольбы и матершину. Разделавшись как следует, отойдя после чего в сторону, быстренько свой сапог напялил он снова на ногу, и, зловеще глядя на воющую, корчащуюся от боли парочку, с ненавистью выдохнул: всё уже думаете мрази, н-е-е-т! И подскочив к раскачивающемуся, застывшему в скрюченном положении на полу камеры, плотно зажавшему ладонями лицо урке, истово, с утробным рыком врезал носом кирзового сапога ему между ног. Взвизгнув новым, нечеловечьим уже совсем каким-то криком, тщетно тот, скукожившись в позе эмбриона, от мучителя своего пытался прикрыться, вцепившись в плечи и распластав рывком на полу камеры, дядя Саша с ненавистью, что есть силы наступил ему на мошонку. И услышав истошный животный вой, смачно напоследок въехав сапогом по ослепшей, искажённой мучительной болью харе, он, обернувшись ко второму, уткнувшемуся бывшим своим лицом в угол камеры, закрывшему голову руками и дрожащему мелкой дрожью уголовнику с удовлетворением выдохнул: «вот и твоя очередь подоспела, падаль…».

  - Хорош! – бравый жилистый капитан в новехонькой тщательно отютюженной форме с плохо скрываемой иронией разглядывал подследственного.
- Чего уставился? Дальше фронта не пошлют! – кинул развязно ему дядя Саша.
- А на фронте кем был? – живо отреагировал капитан.
- Маршалом, не знаешь что ли? – буркнул угрюмо подследственный. - Вторым белорусским командовал!
Повисло многозначное молчание.
 – Всё, значит? Терять думаешь нечего? – в глазах капитана засветилось любопытство. Неопределённо пожав плечами дядя Саша отвернулся в сторону.
- Физию-то свою поверни, не со стенкой же мне тут беседовать.
- Ну? - вызывающе уставился дядя Саша на капитана.
- Двое эти… расходняк, новых они найдут, а вот с тобой что делать? – капитан задумчиво разглядывал костистое, с запавшими глубоко глазами лицо подследственного.
- Выпустить на свободу! – заявил категорично тот, и, заметив реакцию капитана, внезапно завопил: - Спрашиваешь-то нахрена тогда, цирик долбанный, погоны как человек напялил, а надсмотрщик сам!!! – вязкое повисло молчание, во время которого капитан изучал подследственного, а тот, отвернувшись угрюмо в сторону, демонстрировал своё презрение. Наконец, капитан достал пачку Беломора и, не предложив арестованному, задумчиво закурил:
- Ты знаешь, - начал он, - я ведь не из этого ведомства, я-то военный как раз считай, и нам такие люди нужны.
- Война уже два года как кончилась! – буркнул хмуро подследственный.
- Война никогда не кончается, - серые пронзительные глаза капитана впились в собеседника, - тот, кто думает, что война может закончиться, обречен! Его дети и внуки будут лакеями у империалистов…
 - З-а-п-е-л, агитатор! Лечить меня не надо, – презрительно уставился на него зека.
– А ты думаешь, раз Гитлер застрелился, на печи лежать можно?
Ничего ему не ответив, дядя Саша вновь отвернулся к стенке, а капитан, сквозь выпущенное облачко папиросного дыма задумчиво глядя на подследственного, изменившимся голосом спросил: – Это как понимать? Обиделся значит? Ни за что посадили? Знаешь, - продолжил, нахмурившись он, - я вот воевал. Хорошо-плохо, не знаю, маршалом, во всяком случае, как видишь, не сделали, - усмехнулся, кивнув на свои погоны капитан. – Но если бы кто орать начал, что воевал я плохо, разделался бы с ним по-свойски, поверь! – и с сожалением бросив короткий взгляд на дядю Сашу, направился к выходу.

Дали дяде Саше десять лет, а в лагере встретили как героя. Хотя, уголовники, надо сказать, народ такой, ухо с ними держи востро, герой-героем, а порядка ради иной раз и наехать пробовали: как это ты – «политик», фрайер мырзанный на блатных руку поднять осмелился? Но дядя Саша калач к тому времени тёртый был, так просто его не возьмёшь, чётко сразу им указал, что сотрудничали искалеченные им парни с администрацией следственного изолятора, нарушая тем самым один из главных самых запретов блатного мира, и впрягаться, следовательно, за них западло.

Глава 2. Получка

Герой наш, нужно сказать, и в старости на лаврах не отлёживался, много у нас он тоже в чём отметился, о ярких его выходках по пятнадцатому нашему ПМК ходили легенды. Вот только один из устроенных им во время получения зарплаты спектаклей. А получка в то время, надо сказать, была событием, ни на какие карты, конечно, ничего не перечисляли, а вручали хрустящие крепкие ещё советские рубли. Сокращался по этому поводу рабочий день, приходить принято было в определённое время в контору, где деньги получать собирался весь наш большой и разношерстный коллектив. Люди заодно знакомились, общались, начальство производило смотр силам, обсуждались попутно производственные какие-то вопросы, выплёскивались жалобы. А заметить нужно, что за несколько месяцев до этого отменили для работающих участников Великой Отечественной войны подоходный налог, который составлял в то время ни много, ни мало аж четверть заработка! Печатали о таких вещах в те годы на первых страницах центральных газет, которые, в отличии от многих, дядя Саша внимательно всегда прочитывал и нас, кстати говоря, к этому приучил. В получку, значит, должны были приплюсовать ему двадцать пять процентов которые уходят уже не государству, а остаются ему - работающему фронтовику. Но с момента как постановление вошло в силу прошло три месяца, а зарплата у дяди Саши осталась прежней. И вот торжественный ритуал очередной получки, толпятся почтительно, перекидываясь негромкими фразами, наши работники, присутствует в обширном помещении весь бомонд: начальник профсоюзов Нина Ефимовна или, как прозвали её за глаза - Утиновна. Рядом главный бухгалтер тоже Нина, но уже Александровна, чуть поодаль за отдельным небольшим столиком начальник отдела кадров Бровкина, а в коридоре маячит и сам наш начальник Фокин или, как все его там называли - Михалыч. День зарплаты, как было сказано, использовался начальством для того, чтобы, собрав всех в одном месте, раздать ценные указания, дать хорошую выволочку тем, кто заслужил, ну и просто как смотр, так сказать, производственных сил. И касса в силу этого была у нас не обычное окошечко, а отведён в обширном помещении конторы угол, где в сваренной из железных прутьев клетке за отдельным большим столом устроилась девочка кассирша. И, вот, подходит дядя Саша, пересчитывает свою получку, заглядывает в ведомость и, не спеша вовсе в ней расписаться, с ехиднейшей улыбкой обращаясь к молоденькой кассирше, интересуется:
- А скажи-ка, Машенька, видела ли ты когда-нибудь обезьянку такую с красной жопой?
Молоденькая, чуть за двадцать кассирша удивлённо на старика уставилась. Был дядя Саша по поводу получки при костюме, в фетровой пользующейся особой тогда популярностью у партийного начальства шляпе, нацепить не забыл он и фронтовой свой орден. Девочка, понятное дело, в виду этого смущена, ответить так, как ответила бы на подобный вопрос кому-нибудь другому, не может. 
- Ну скажи мне, - ласково повторяет дядя Саша, - видела обезьянку? С красной жопой? - лукаво усмехается он. Девушка, рассчитывая, видимо, от него отделаться, смущённо кивает, а присутствующая в обширном помещении толпа ПМКовского нашего люда, притихнув в предвкушении спектакля, внимательно на них уставившись, ждёт.
- А знаешь ли ты, что обезьянка эта, - вкрадчиво продолжает дядя Саша, - прежде чем скушать, к примеру, орех, к красной своей жопе вначале его прикладывает? – Машенька голову поднять боится, все вокруг в ожидании развязки притихли, а начальник наш Фокин, прохаживаться по коридору прекратив и подобравшись поближе, внимательно за происходящим наблюдая, замер.
- Так ты, получается, - ласковее ещё продолжает дядя Саша, - не знаешь, зачем обезьянка, перед тем как орех скушать, к заднице красной своей его примеряет? Ну скажи, знаешь или нет? – кто-то из молодёжи, на представление глядя, уж и похрюкивать от смеха начал, а девушка вновь принужденно кивает – да, дескать, не знает она. Дядя Саша же, убедившись, что всё внимание приковано к нему, торжествующе изрекает: - А обезьянка-то, Машенька, эта, пожалуй, поумнее тебя будет!
- Что вы такое говорите, при чём здесь обезьянка, - прорывается плачущим голосом наконец у кассирши, - расписывайтесь, и дальше давайте, кто там? Ваша же получка! – кивает она на пересчитанную уже дядей Сашей, лежащую перед ней на столе разномастную кучку купюр.
- Молоко у тебя ещё на губах не обсохло меня понукать, - осаживает веско её тот. - Так ты, получается, не знаешь, почему обезьянка умнее тебя? – близкая к истерике кассирша затравленно озирается на столпившийся вокруг ПМКовский люд, а дядя Саша возвысив, чтобы все хорошо его услышали, голос едко выпаливает: - Обезьянка, Машенька, для того орех этот к жопе прикладывает, чтобы знать – вылезет он у неё потом из задницы или нет! – грохает оглушительный гогот, а побагровевшая кассирша вскакивает было, чтобы убежать, но, опомнившись, понимает - в столе у неё подотчётные деньги, вокруг металлическая клетка кассы, деваться ей некуда и, вытаращив на своего мучителя глаза, беспомощно застывает. Дядю Сашу совершенно это не смущает, внезапно посерьёзнев, он, смакуя ситуацию, глядя ей прямо в глаза, вальяжно цедит: - Прежде чем что-то скушать, Машенька, уточни сначала – вылезет оно потом из твоего организма благополучно или нет!
- Ну хватит цирка! Чего ты к девушке прицепился? - раздаётся голос кого-то из парней, но, бросив презрительно в его сторону короткий взгляд, дядя Саша, демонстративно уставившись на кассиршу, с нажимом требует: - Двадцать пять процентов подоходного моих где??!
- Какие двадцать пять процентов? – глаза Маши округляются до предела, а профсоюзное наше начальство, необычайно живо для жирной её туши заёрзав, вдруг на своём стуле сдавленно в сторону главбухши шипит: « - Немедленно пересчитайте!». У сухой как вобла, с презрительно вечно сжатыми тонкими губами бухгалтерши подозрительно быстро возникает новый расчётник, который она стараясь на присутствующих не смотреть, суетливо девочке кассирше подсовывает. Та, ничего не понимая, вертит в руках полученный листок и сверять его принимается с общей ведомостью, на что помрачневшая Утиновна злобно из своего угла цедит: - Выдавай уже! Потом всё…  и д и о т к а! – добавляет с ненавистью она после паузы. Ничего так и не сообразившая, красная как помидор Маша отсчитывает дрожащими руками дяде Саше получку по-новому подкинутому главбухшей расчётному листу.

Не знаю, как в других подобных организациях, но в управлении нашей царил полный и безоговорочный швах! Все ведомости, всю бухгалтерию, подмяла под себя профсоюзный деятель Нина Ефимовна, расплывшаяся мерзкой жабой тётка лет пятидесяти. Имела, кстати, она довольно заметное сходство с Новодворской (о которой в те годы мы в нашей глуши, конечно, и не слыхивали) только в отличии от той рыжая. Ходила она с трудом перетаскивая жирную свою тушу всегда вразвалочку, поэтому видимо и прозвали её за глаза Утиновной. Для тех, кто, возможно, успел уже подзабыть скажу - профсоюз был призванной защищать интересы трудящихся организацией, в ведении коей находились путёвки в дома отдыха, пансионаты, пионерлагеря, профилактории, и прочее в том же духе. Перетрудиться на профсоюзной деятельности невозможно, была это настоящая синекура со скудными весьма обязанностями и обширными при этом довольно возможностями. Даже и такой «работничек», правда, должен тем не менее был в те годы отсидеть положенное время на своём месте. Умело использовала массу свободного времени Утиновна на то, чтобы прибрать к рукам всю нашу шарашкину контору. Вернее, если быть точным - бухгалтерию и распределение квартир. Ходили слухи что на каждого из руководства имелся у неё заботливо заготовленный компромат. Не знаю, верно ли это, но то что её побаивались, факт. Начальник нашего ПМК Фокин, юркий, с бегающими глазками, сморщенный как сухофрукт мужичонка заметно перед нею заискивал. Остальные конторские также безоговорочно её слушались. Известно было про негласный её договор с начальником: тот крадёт стройматериалы, а Утиновна туда не лезет - занимается частью бумажной. Сведения наши, конечно, о подобном их сговоре основывались на слухах, никто, понятно, при этом не присутствовал, но факт оставался фактом - Фокин тащил стройматериалы, а Утиновна занималась бумажками, такое в карман не спрячешь, все это видели. Что, спросит читатель, означали эти самые «бумажки»? О, это очень интересно! Дело в том, что прав своих люди, как правило, не знают, за постановлениями правительственными никто, за редким исключением не следит, и крысы конторские широко этим пользовались. Про дяди Сашину ситуацию вы, наверное, уже догадались, постановление вышло, чтобы с фронтовиков не взымался подоходный налог, но кто из них, оставшихся ещё ко второй половине восьмидесятых в трудовом строю об этом читал? И кто будет выяснять этот вопрос в бухгалтерии и качать права? Таких как дядя Саша ещё ведь и поискать! И присваивают конторские за здорово живёшь эти деньги себе. Также дело обстояло и с многочисленными доплатами - за многодетность, например. Были там какие-то нормы и правила, точно которых никто из работяг не знал, интернета тогда не было, а нормативы эти изложены в безликих таких невзрачных брошюрках, написанных к тому же жутким неудобочитаемым канцеляритом, осилить который обычному работяге было сложно, да и в руки никто давать их ему не спешил, и контора широко нашим этим финансовым невежеством пользовалась. Увы, и я тоже с махинаторскими способностями Утиновны впрямую столкнулся. Сложилось так, что работать в этом самом ПМК я начал с пятнадцати лет, отпахал три года бетонщиком, а позже уже после армии сделался шофёром. Рабочий день несовершеннолетнего по тогдашнему законодательству был укороченным - шестичасовым, то есть с восьми утра, до трёх часов дня. Но по тому же самому законодательству оплачивались не отработанные шесть, а полный рабочий день, то есть – восемь часов. Советское государство таким образом поддерживало своих вынужденных с малолетства работать граждан, но узнал я об этом много позже, именно после выходки дяди Саши все о таких вещах заговорили, всплыло и это тоже, но время вышло, документы платёжные оспорить можно лишь в течении года.

Вспоминая теперь профсоюзного нашего деятеля - Нину Ефимовну, удивительный, доложу вам, был феномен! Делили, конечно, они там, крысы конторские, полученную подобным образом «прибыль», иначе давно бы её сдали, но заправляла-то всем она! Была, кстати, ещё одна серьёзная статья дохода – квартиры. Для молодых читателей напомню, что жильё в советском союзе было государственным и выдавалось оно от производства бесплатно. Регулировалось это некими нормами площади на человека, если у тебя меньше нормы, то можешь встать в очередь на «расширение». Список очередников висел в нашей конторе на стене, в открытом, что называется, доступе и чего, казалось-бы тут? Но нет! Работал, к примеру, у нас бульдозерист Лёша, парень, кровь с молоком, здоровущий, но несколько, как бы это поделикатнее выразиться – простоватый. Подошла его очередь на квартиру, только-только он на тот момент женился и по количеству нуждающихся (он с женой - два человека) право претендовать имел лишь на однушку. Но понятно же, что не сегодня-завтра будут дети (это не сейчас, это восьмидесятые, дети тогда были ещё неотъемлемой частью молодой семьи), и нужна, конечно, ему на самом деле двушка! Но дело в том, что если сейчас положенную им однушку взять, то придётся потом после рождения ребёнка дожидаться достижения им определённого возраста и тогда только вновь можно будет встать, как тогда говорили, на «расширение» жилплощади в очередь, и снова может три, а может пять или даже восемь лет (как повезёт) ждать. А случись ещё ребёнок? Годы ведь придётся тесниться в однокомнатной квартирке! Но и не брать однушку тоже нельзя, так как ютятся они у Лёшиных родителей, а хочется молодой паре, конечно, уже и отдельно пожить. Ну подкатывает этот самый Лёша к Утиновне насчёт двушки, а та ничего определённого не говорит, а через Фокинского шофёра (был почему-то в таких делах он посредником) требует с него взятку в тысячу рублей. Сумма по тем временам немалая, и Лёша замялся, денег, понятно, таких у него нет, а потом - это сейчас ведь взятка стала неотъемлемой частью общественной жизни, а тогда хоть и брали, конечно, тоже, но реже, и очень это было стыдно, обычные советские люди вроде этого самого Алексея к взятке относились насторожено, стеснялись! Так вот, бульдозерист мнётся, канючит, а происходит тем временем следующее: отвлёкшись немного, скажу, что проводились у нас в конторе регулярно на профсоюзные фонды мероприятия. «Мероприятия», конечно, громко уж очень сказано, сами скорее они так сборища свои называли, и в бумажках у них отражено тоже, а если отбросить приседансы, были это самые обычные за казённый счёт пьянки. Отметить важно – Ефимовна, что всё это организовывала, падкая была на мужчин, и если принимала определённую дозу алкоголя, теряла в этом отношении всякий стыд, тормоза у неё отказывали полностью, и даже присутствие супруга - замшелого, уныло-канцелярского вида дядечки, занятого по слухам в управлении водоканала, удержать её не могло. Посему женская часть нашей конторы, зная уже эту её слабость, приходила на такие мероприятия без мужей. Из начальства мужского же имелось у нас и ещё пять человек прорабов, но один из них был лощёный сын управляющего трестом Борис, правая рука нашего Фокина по кражам стройматериала. Балованного мажористого этого парня на незатейливые конторские пьянки на аркане не затащишь, другого полёта птица! Ещё один прораб Вася Степанов, простоватый принципиальный работяга, правильный такой советский человек, которые тогда иной раз ещё встречались и затыкали им, соответственно, все «дыры», объекты то бишь, где объём работы большой тянуть нужно, украсть при этом особо нечего, а зарплата такая же, как и у других, шибко себя не трудящих. Вот его-то они и сами ни под каким соусом видеть там не желали, «сволочью» он и «склочником» среди них числился. Другие двое прорабов были по области (имело где наше ПМК объекты) так они там и жили, в городе появляясь редко настолько, что я, к примеру, видел их может раз или два только. Ещё один наш прораб «зашитый», предпенсионного возраста алкоголик бывший, так на него, как говорится, никто уже и не рассчитывал, да и сам он, боясь сорваться, держаться старался подальше. Так что на руководящих тех сабантуях из мужчин только старичок сторож и начальник нашего ПМК Фокин. И вот, когда во время очередной пьянки жирная эта туша – Утиновна, утративши всякий над собой контроль к начальнику нашему полезла, а он нужно сказать хоть и был ей почти ровесником, но, внешностью и самоварными формами мадам этой видно не прельстившись, позорно от неё сбежал и на следующей день, забыв вдруг свой перед ней страх, сделал хорошую выволочку. Деньги, дескать, выделяемые на профсоюзное мероприятие - государственные, а сидим только мы – управление! Прорабов наших даже и то толком привлечь не можем, и выглядит это со стороны очень и очень нехорошо! Если уж мероприятие, то приглашать нужно всех, ведь советская у нас организация! А для своих конторских отдельно устраивать за казённый счёт междусобойчик это, знаете ли… не капитализм у нас, слава богу, звериный какой-нибудь! С привилегиями классовыми знаешь, когда ещё покончили? Все сейчас равны! Ефимовна вначале для порядка огрызнулась: каких таких всех, что это вообще значит - всех?!! Но после некоторых препирательств сошлись на том, что всех пригласить, конечно, не получится, да и не нужно, а вот передовиков производства, на хорошем счету которых работников! Мысль такая Утиновне даже понравилась, и решено было через некоторое время отметить перевыполнение плана, и причастных к этому перевыполнению позвать. Степень причастности определяла, разумеется, сама завпрофсоюзом, появился, следовательно, новый у неё рычажок. Расставили длинные столы, накупили кой-какой снеди (народ в те годы был не балованный, и даже нашим конторским в голову не пришло бы пылить в ресторане, внимание соответствующих органов привлекая, слишком уж это вызывающе!) ну и кого-то там довольно много, кстати, народу наприглашали. И вот, этот самый Лёша бульдозерист воспользовался случаем и, подсев ближе к Ефимовне, заботливо ей наливая и салатов накладывая, принялся на предмет двухкомнатной квартиры её охмурять. Та же, как следует нагрузившись, вцепилась под столом в его колено и, осоловелыми от водки глазами на Лёшу глядючи, горячо зашептала: - Дам я тебе двушку, пускай меня все осудят, но дам! Только… - и наглаживая бедро его и зазывно в глаза заглядывая выдохнула. - Мужик ты стоящий!

Тут только Лёша начал кой-чего соображать, выпить-то он, конечно, выпил немало, но и парень здоровый, двадцать четыре года стукнуло, в голову такое прийти не могло, вдвое ведь с хвостиком она старше. Но заволокла как телка Ефимовна его в кабинет и больше в тот вечер никто их не видел. Квартиру получил он именно двухкомнатную, завпрофсоюзом его не обманула, но долго после этого ходил Алексей как пришибленный. Поползли, конечно, слухи, и через несколько месяцев после новоселья, крепенько его подпоив, ребята наши принялись допытываться. Отнекивался тот, надо отдать ему должное долго, но подливая и подначивая мужики наконец его «раскололи».
- Кабы знал я, сполоснулся хоть, целый день же с работы, в пыли тут! В кабинет меня затащила в кресло пихает, а глаза у самой бешенные! Бултых вниз и в штаны ко мне лезет! Как фурия вся, растерзать готова если не так чего, - пьяно разоткровенничался он.
– Ты-то чо? Не подкачал? Не осрамил рабочий класс? – поддел кто-то из парней.
– Она как руками и губищами своими давай наяривать, тут и мёртвый не подкачает, - с обидой в голосе откликнулся тракторист. – Мне жена так никогда не делала, - с пьяной откровенностью признался он.
– Вот и перенимайте теперь с Катькой передовой опыт, - брякнул кто-то из молодых парней, но Лёша грязно в ответ выругался и внезапно протрезвев засобирался домой.

На следующий день всё ПМК об этом только и говорило, люди в те годы гораздо менее были на этот счёт искушены, и пьяное откровение бульдозериста поразило воображение наших провинциалов. Мужики, представляя чудовищно раздутые, словно искусанные осами губы Утиновны, вечное её слюнявое пришепётывание брезгливо вздрагивали, но при этом, как водится, настойчиво и болезненно тему мусолили. Дошло до того, что через несколько дней юная бригадирша отделочниц Лидочка пожаловалась своим подружкам: - Надо же - предлагает… я тебе не Утиновна, с этим ко мне не лезь!
 - Муж я тебе, и стыдно при всех! – канючил жалобно, переведшийся, чтобы добиться своей Лидочки на заочный и единственным мужчиной устроившийся под её начало в бригаду отделочниц, Петя.
– Это тебе должно быть стыдно, извращенец, а у меня от товарищей секретов нет!
 – Уговорит он тебя, Лидок, любовь -  дело такое, никуда от неё не деться! - пророкотал сверху подслушавший болтовню работниц кряжистый, видавший виды монтажник Дима.
– Да как вы смеете!?? – возмутилась Лидочка. - Я никогда…
- У г о в о р и т, - басил уверенно сверху раскатистый голос, - я бы уговорил!!!

  В общем, история расходилась всё новыми и новыми кругами, назревал скандал. Дошло, конечно, и до самой Утиновны, но она на какое-то время затаилась, а, встретив через несколько дней бригадира механизаторов, Лёшиного непосредственного начальника, зашла издалека:
 – Иваныч, - ласково глядя на мужиковатого, крепко сбитого бугра заговорила она, - ты вроде в санаторий собирался?
Бригадир, который ни о каком санатории и не помышлял, смущённо замялся:
 - Да у меня жена ведь ещё, и дочка, без них неудобно-то. Вместе мы привыкли…
– А ты вот с женой и поговори, путёвки-то я организую! – покровительственно завершила краткий разговор Ефимовна. Профсоюзный работник, как и все, у нас знала историю бригадира. Юность свою, погнавшись за деньгой провёл он на севере, а вернувшись тридцатилетним потёртым уже жизнью мужиком, влюбился в молоденькую студентку. Долго и настойчиво ухаживал и добился-таки своего, женился, но буквально через несколько месяцев после свадьбы загремел под суд. Попутал его, как сам он говорил - бес, подарок хотел молодой жене подороже да поприличней преподнести, был грех - избаловался на севере хорошей деньгой и аппарат сварочный втолкал шабашникам. Взяли его сразу, опыта он в таких делах не имел никакого, раскололся поэтому моментально - пять лет как с куста! Как резюмировал в лагере выслушав его историю бывалый вор: «- Мог бы, дурак, и отмазаться! Не знаешь разве железного правила – мало покажешь, мало дадут, покажешь много и дадут много тоже, а совсем не покажешь, так и дела нет!».

Слёзно умолял жену дождаться, и она обещала. На промзоне, куда его отправили, произошёл у него конфликт с ещё одним сидельцем. Мужик Иваныч здоровый, уступать что никому нельзя - на голову сядут, в бытность свою ещё на севере хорошо усвоил, вот и долбанул обидчика по башке куском арматуры, каркасы из которой они вязали. «Крутанулся», как тогда в лагере выражались, и пять лет превратились в десять! Удивительно, но жена его дождалась, встретила правда сухо. Годы прошли, не дети уже, понимать должен, что не любила она его никогда. Пристал как банный лист, уговорил замуж. Ждала тогда почему? Сложно сказать, дура, наверное, а может… учительница она ведь русского языка и литературы, про декабристов детям рассказывает и про жён декабристов тоже, а сама выходит… Может так, может другая какая причина, но осадила она его сразу, поставила, так сказать, на место. Устроился Иваныч на работу, с техникой с севера ещё, что называется, «задружился», окунулся в работу с головой, дорос со временем до бригадира, а с женой вот отношения так и не заладились, и появившаяся позже дочка растопить отчуждение не смогла. Лет-то ему было уже прилично, к шестидесяти тикает, а дома пустота, жена в школе всё время пропадает, у дочки свои дела. И вот Утиновна бригадиру этому самому говорит: - Путёвка у меня в дом отдыха!
– Да как я один поеду, - суетится бригадир, - семья у меня! - А завпрофсоюза легонько так рукой машет, всё она, дескать, про него знает, что-нибудь придумаем. Главное, ты с семьёй сначала поговори. Насторожился бригадир, опыт у него жизненный немалый, не мальчик уже, знает – просто так, чирей на причинном месте не вскочит, а насчёт путёвки жене всё же рассказал, не удержался. Та, как ни странно, даже обрадовалась, сама за годы эти от отчуждения устала, а тут, вона он какую заботу проявил! Дочка, правда, вначале было в штыки, планы у неё свои на лето, друзья, дела, а как подружкам про море Чёрное обмолвилась, те и давай завидовать, она их глазами взглянув, враз передумала и ехать горячо захотела. А Утиновна обнадёживать-обнадёживает, а путёвку-то в руки пока не даёт: - Ты, - говорит, - считай что она у тебя уже, но отдам позже. Утвердить ещё надо, лето ведь не скоро, не беспокойся! А при встрече сама осторожненько так интересуется: - Бутенко-то у тебя там чего? – это она Лёшу-бульдозериста так аттестовала по фамилии.
 – Да отлично, - бригадир отвечает, - работает. Из лучших, можно сказать, механизаторов, - и осёкся, - «вона оно что! Ветер-то куда дует!», - ошарашено подумал он, а завпрофсоюзом аккуратненько, тут же ему и закидывает: - А у вас там Иваныч как? Горючее, и прочий стройматериал - воруют?
А заметить важно, что воровать-то, конечно, воровали, не без этого, но воровал прежде всего Фокин - начальник наш, руками в основном прораба Бориса, про которого я поминал уже. Сам Иванович, опытом горьким наученный, бутылку соляры избегал даже с работы взять, а Лёша кое-что иной раз, конечно, и прихватывал, но по мелочи, кто б ему – бульдозеристу обычному, лишнее позволил? И всем это, слишком даже ясно, а Утиновне больше чем кому-бы то ни-было, но вслух говорить, конечно, ничего он не стал, виновато лишь выдавил: - Нина Ефимовна, если б знал чего, я бы немедленно! Обжегшись на молоке и на воду из колодца дуть начнёшь!
Утиновна в ответ лишь рукой замахала: - Знаю, знаю, так вот глаза и протри, присмотрись, советую! Потому как надо нам с ним что-то делать, дальше так продолжаться не может! Бутенко этот ваш зарвался, а власть советская терпит долго, но потом… в общем, иди, подумай как следует! – завершила она разговор. «Вот сука! Советскую власть ещё приплела!» - вздыхал тоскливо Иваныч, идя домой. Ноги сами потянулись было к магазину, но, вовремя спохватившись, бригадир взял себя в руки и направился всё же прямиком домой. Там он появился смурной и, с час подувшись, неожиданно для себя всё рассказал жене. И про Фокина с Борисом, про Утиновну, про дурака Лёшу Бутенко. Они сидели на кухне, гоняли чаи, дочка занималась своим в комнате, а Иваныча словно прорвало, и он негромким будничным голосом обстоятельно посвящал вторую свою половину в непростые коллизии производственной их жизни. Давно, ох как давно, не разговаривали они так запросто, а может быть и… никогда!
- Да-а-а, - задумчиво протянула супруга, - а я думала, это только у нас, в школе всё так. Но путёвку эту брать нельзя!
 – Вот и я о том же, - кивнул кисло Иваныч.
– Может ты этому самому своему Бутенко всё расскажешь? Ведь не ты, так другого они кого-нибудь…?
- Нельзя! – убеждённо возразил бригадир. - Он ведь простой как пять копеек, разболтает, а те выводы и сделают! Я таких в лагере насмотрелся - шестерят у блатных, вусмерть те их третируют, а вступись за такого попробуй, так его же дурака шпана на тебя и натравит!
- Хотя он тоже, конечно, хорош, - откликнулась живо супруга, - ну случилось у тебя там с женщиной чего, по пьяни тем более, весь свет-то об этом оповещать зачем?
- Да он вообще… - бригадир хотел сказать «чёрт», но вспомнив вовремя, что лагерное это слово будет не к месту, пошевелив над столом узловатыми своими пальцами, так ничего и не придумав, махнул рукой.

Глава 3. КТУ

При очередной встрече Утиновна, ласково глядя в глаза бригадиру, поинтересовалась: - Ну, чего надумал?
 – Да я сам слишком хорошо хлебнул, чтобы и другого в лагерь толкать тоже, - медленно, интонацией стараясь смягчить вызывающее своё заявление, протянул Иваныч.
 – Чего ты несёшь такое, пьяный что ли? – возмущение её выглядело совершенно натурально. - То-то, смотрю смурной ходишь, соображать совсем перестал? К – Т – У, - раздельно как глухому несколько раз повторила Утиновна, - я имела в виду, что КТУ у Бутенко чересчур уж высокое! Слушай, Иваныч, узнать хотела - лет то тебе сколько? На пенсию не пора? Трудновато, я смотрю, бригадирствовать становится, ребята все молодые, энергичные, не справляешься уже, назад тянешь, вот и Михалыч на тебя жалуется! – Бригадир вздрогнул.
 - Мне до пенсии ещё как медному котелку, - поспешно возразил он и, заискивающе улыбаясь, прибавил: - Силёнка-то есть пока!
 – А то смотри, мы тебе попроще подберём что, вахтёром может, - участливо, будто откликаясь на давнюю его просьбу, пригрозила Утиновна.
– Что вы, Нина Ефимовна, я ещё…
- Вот и хорошо! – прервала его профсоюзный деятель. - Ты насчёт КТУ для Бутенко подумай, и не скромничай – рубануть, так уж рубануть, чтоб как следует! С этим-то ещё справишься? - бригадир неуверенно угукнул и бочком потихоньку стал удаляться.
– А путёвку твою я Плоткиной отдала. Ты молчишь, не мычишь, не телишься, а у неё мама больная!
Ничего на это бригадир не ответил, съёжив только могучие некогда свои плечи побрёл прочь. Плоткина была инспектор по безопасности труда, ещё одна пустая, абсолютно синекурная должность в советских связанных с производством организациях. Но Иванычу было уже не до путёвки.

КТУ задумывалось как способ поощрения и повышения производительности труда. Расшифровывалась эта аббревиатура так: коэффициент трудового участия и составляла довольно значительную долю от зарплаты. Была так называемая - ставка, начисляемая исходя из количества отработанных часов, плюс (в случае, если работник имел на них право) – всякого рода доплаты, за многодетность, к примеру, но львиную долю зарплаты составляло это самое КТУ. Утверждало его начальство, а внутри бригады распределял сам бригадир с согласия и опять же - за подписью ближайшего руководства. Чтобы не было внутри коллектива склок, Иваныч, как, впрочем, и многие бригадиры, распределял это самое КТУ практически поровну, кроме может совсем начинающих зелёных ещё работников, которых на тот момент у них был всего один стажёр Коля. Урезание КТУ за месяц или больше использовалось как наказание за запоротый, к примеру, движок, пьянство или ещё что-нибудь в этом роде. Срезать без видимых, сознаваемых самим наказанным работником причин КТУ заведомо означало серьёзный скандал, ведь выданная на бригаду сумма сама по себе не изменялась, КТУ служил инструментом распределения денег внутри коллектива. Стоит, наверное, прибавить, что механизаторы в те годы получали довольно прилично. Работа, конечно, была грязной, тяжёлой, ответственной, не знаю, как сейчас, но в те годы не было заведено (у нас, во всяком случае) держать отдельных ремонтников, и всю технику чинили сами, так что квалификация требовалась немалая. Бригада наша механизаторов отличалась ещё тем, что каждый в ней должен был владеть несколькими видами техники. Тот же Лёша, к примеру, работал на бульдозере, но, возникни производственная необходимость, мог он, если надо, сесть и на экскаватор, и на грейдер, и на каток. Бригадир, будучи самым опытным, служил, как правило, помощником и консультантом в освоении техники, ремонте, а, порой, и просто фактически выполнял роль механика при более или менее сложных починках, и ему, кстати, по заведённой традиции с молчаливого согласия ребят выставлялось самое высокое КТУ, так что получал он в те годы прилично. В отличии от «освобождённого», как тогда говорили, бригадира, Иванович сам непосредственно работал на технике. От участия в процессе труда бригадира освобождали, если численность коллектива превышала порядка тридцати и более человек, но механизаторов у нас было меньше, так что вкалывал Иваныч наравне со всеми, а то и поболее. Заработок обычного тракториста в нашем ПМК начинался рублей где-то со 180-200, ну и дальше в зависимости от часов, квалификации КТУ и прочего. У бригадира за счёт повышенного КТУ и так называемых «бригадирских» могло, порой, переваливать и за триста. Буханка хлеба для сравнения стоила тогда 20 копеек, проезд в автобусе 5, дипломированный инженер получал рублей сто тридцать в месяц, так что речь идёт об очень приличных деньгах. Контора, как ни парадоксально, получала заметно меньше: от ста-двадцати и где-нибудь сто-пятьдесят, сто-семьдесят было для них уже потолком. Это политика советской власти - в связанных с тяжёлым физическим квалифицированным трудом профессиях платили довольно прилично. В работяги, правда, из конторы никто при этом особо не шёл. За все годы, я только одного такого и видел сидевшего до Плоткиной в инженерах по технике безопасности - Вову Волошенко, который взял и неожиданно вдруг ушёл в монтажники. Бумажная же конторская работа при гораздо меньшем даже заработке заметно была престижнее, и за неё держались. Сложно сказать, хватило ли у Нины Ефимовны влияния на то, чтобы, выкинув Иваныча из механизаторов, досиживать облечь его несколько лет до пенсии сторожем, (который получал что-то вроде рублей шестьдесят-семьдесят), но в её способности отравить человеку жизнь никто не сомневался. Существует ещё ведь и фактор времени: случись ЧП, несчастный случай, кража, а в руководстве влиятельный человек, что сжить жаждет тебя со свету! Не стоит забывать, что у бригадира две судимости, одна из которых за кражу, и десять лет лагерей, это ведь тоже делало его уязвимым. Так что, хочешь не хочешь, а задумаешься! И бригадир задумался, увы, приходится признать, дунул, что называется, плюнул, а КТУ Лёше срезал, да ещё как срезал, рубанул как заказывали, с хряском, так что, глянув на сумму получки, Алексей аж присвистнул!
 – Это что-ж значит такое? – оторопело поинтересовался, сжимая в руках поредевшую пачку купюр он.
- А оно! Вот то самое! – откликнулся, заводясь с пол-оборота бригадир. - КТУ я тебе срезал, чего неясного?
- За что? – искренне удивился Бутенко.
- А ты так-таки и не знаешь за что?
- Так вот и скажи - за что? – повысил голос Алексей.
- А что, совсем уж не за что? Ангел с крыльями? – отбрил злобно бригадир.
- Да нет, при всех скажи, за что срезал? Или боишься?
- Ч-т-о-о? – окончательно рассвирепел бугор. – Молокосос, ты ещё указывать - боюсь я или нет! Без сверхурочных когда в пятидневку по триста заколачивал, ничего у меня не спрашивал!
- Не пойдёт так, говори при всех!
- Такие вещи, самому полагается знать!
- А я от тебя хочу услышать, пёс старый!!! – перешёл на откровенное хамство бульдозерист.
- Что-о-о? Ах ты падаль! - взревел бригадир. – Ты, паскуда мелкотравчатая, забыл, где я школу проходил? Не тебе, вы****ку помойному, псом меня называть!!! – грузный кряжистый Иваныч в бешенстве как бульдог бросился на бульдозериста, но ребята, мёртвой хваткой в него вцепившись, принялись успокаивать и уговаривать, а здоровенный экскаваторщик, в недавнем ещё совсем прошлом борец-классик Вася, ласково обхватив Лёшу за талию поволок в сторону.
- Я этого так не оставлю, я к начальству жаловаться пойду!!! – вопил упирающийся бульдозерист.
- Иди, жалуйся, козёл поганый! Вы****ыш помойный! – взвыл, с ненавистью ему вслед бригадир, а Вася, не выпуская Лёшиной талии, умиротворяющим баском пророкотал:
- Ну чего ты, дурачок, несёшь, сам Фокин же наряд подписывал!
- Я не к Фокину, я к Нине Ефимовне пойду, - бился истошно, вырываясь из могучих лап Василия, Алексей.

- Возьмите и мои тоже, по-скольки там вышло? – обратился через несколько дней к ребятам Иваныч. Те тайком от бригадира решили перечесть размеры урезанного у Лёши КТУ и, скинувшись по бригаде, вернуть бульдозеристу эти деньги. Напомню, что выделяемая сумма оставалась прежней, а коэффициент трудового участия служил инструментом распределения денег внутри коллектива.
- Ты чего, Иваныч? – удивился было экскаваторщик Миша, но впихнув насильно свою долю образовавшегося после перерасчёта лишку тот нахмурившись буркнул: - Вы что, меня уже и за человека считать перестали?

Ничего об этих сборах не зная, Лёша Бутенко отправился-таки к заведующей профсоюзом. 
- Развели малину уголовную, - посетовала, состряпав скорбно-сочувственную мину, та. – Давно я уже перед Михалычем вопрос ставлю, но не хочет Фокин пока его убирать, специалист, говорит, хороший.
- Специалист, - запнулся бульдозерист.
- А что, я считаю молодых нужно выдвигать! – выразительно глянула на него Ефимовна.
- Не поддержит бригада, я всего-то три года как с армии…
- Это сейчас, - вставила назидательно завпрофсоюзом, - а ты не одним днём живи, в будущее смотреть надо!
- Нина Ефимовна! Да я! Я что? Я только за!!! – засуетился подобострастно Бутенко.
- А пока… - глянула, со значением выдержав паузу на него она, - …набирайся опыта, осваивай профессию. Я, к примеру, бригадиром в перспективе вижу только тебя! – веско припечатала начальник профсоюза. Лёша, захлёбываясь от эмоций принялся благодарить, а Утиновна тем временем вскользь, будто совсем о неважном закинула: - А что, бригадир там, не тащит с объекта?
Повисла вязкая пауза, и Алексей замороженным голосом с сомнением выдавил: - Да вроде нет.
- А ты присмотрись, - по-отечески напутствовала его Утиновна, - и вообще – заходи почаще, рассказывай как там дела, вместе, глядишь, чего и сообразим, - прибавила со значением она.

Громкий скандал и без малого не случившаяся чуть драка привлекли, конечно же, внимание и вызвали оживлённые толки. Нашлись у нас доморощенные умники, которые догадались сложить два плюс два и вывести, откуда прилетело снижение зарплаты. Слухи о Лёшиной с Утиновной случке и грязных, размазанных им в пьяном виде подробностях снова активизировались и обильно обрастая деталями обрели угрожающий характер. И вот, в один ничем не примечательный день появилась и жена этого самого Алексея, дошли, значит, толки и до неё. В простеньком застиранном ситцевом платье, с выбивающимися из повязанного наспех платочка непослушными кудряшками она, неуверенно оглядываясь, семенила по объекту. Оценили, конечно, ребята наши «модельную» её, как сейчас бы сказали фигуру, вкусную, похожую на конфетную нимфетку Мальвину из детского тогдашнего фильма про Буратино мордашку, и огромные, трогательно-наивные глаза. Блаженный совок! Чтобы девочка с такой внешностью вышла замуж за бульдозериста, сейчас такое трудно даже представить, нашла бы она себе как минимум прораба, а то и вовсе - начальника. Фокин наш, к примеру, лет ему тогда было где-нибудь сорок семь, молью, конечно, уже несколько траченный, но всё-ж ещё ого-го какой! А главное - при деньгах, при должности! Ну, или «встречалась» бы она скорее всего со всеми понемногу, по мере, так сказать, необходимости и потребности, а сама тем временем лет до сорока искала бы «принца». А Лёша этот в свою очередь таскался бы с какой-нибудь выбракованной «нормальными» людьми страшилкой, которая, тихо его презирая, о принце регулярно подумывала бы тоже. Но некому тогда ещё было в нашем захолустье объяснить этой Кате, что она «уникальная личность» и заслуживает гораздо большего, чем простой работяга! Жили пока такие пары вместе, и появились даже чуть позже у них кой-какие дети. Впрочем, я отвлёкся, итак, бродит Катя по объекту и не знает совершенно к кому обратиться. Расспросить, понятно, она пришла коллег своего мужа по поводу слухов, но увидев столько людей в решительный момент смутилась - как о таком спросишь? Непросто! Наши то узнав её уже и перешёптываться начали, а она помялась, помялась и двинулась к женщинам отделочницам, с ними, понятно, разговаривать ей проще. А женщины эти, конечно, тоже и квартиру некоторые из них ждут, да и вообще – соломинки, как водится, в чужом глазу сосчитать не против! Поэтому, когда бригадир появился, то мгновения ему хватило, чтобы картину эту ухватить, и исподволь, вразвалочку, как бы даже и не к ней вовсе, двинулся он наперерез. Случайно вроде её увидев, деланно удивился: почему посторонние на объекте?
- Не посторонняя я, - нашла наконец с кем поговорить Катя, - муж мой здесь у вас работает на бульдозере.
- А-а-а, как-же, как-же! Лёша? Алексей, то есть? – поправился бригадир. Она в ответ закивала радостно - мужа, получается, здесь знают! А Иванович, взяв её под руку: - Идём, идём, дочка, опасно здесь, на голову не дай бог чего может… - и отведя в сторону, поинтересовался: - Мужа что ли ищешь? - Катя замялась, а он отечески так, по-доброму и говорит: - Ты, дочка, мне скажи не таясь, дело у тебя какое? Я тут всё как есть знаю!
 – Да понимаете, слышала я… – неуверенно начала она. А бригадир сразу же, будто этого ждал, головой закивал: - Знаю, знаю, дочка, можешь не продолжать! Всё про эти слухи знаю, – она испуганно на него уставилась, а он, не замечая как-бы даже её смущения, тихонько поинтересовался, - женщин, сколько у нас работает, видела? – и, дождавшись её кивка, продолжил, - Квартиру все хотят или нет? Сама как думаешь? Да ещё двухкомнатную!!! А положено вам сейчас двушку? – строго глянул на неё он. Катюша, принялась понемногу краснеть, а тот будто и не замечая вовсе веско положил: - Работает твой Лёша хорошо, техника у него в порядке! Поощрять таких надо? Надо!!! – сам же с готовностью ответил он, и тихонько совсем спросил. - Завидно? – и тут же подтвердил, - Ой завидно. Завидно, спасу аж нет! И жена у него умница-красавица, и работник он из лучших, начальство ценит, и двушку даже, невзирая на то, что не положено, дали! Лет-то тебе сколько, дочка? – и дождавшись её робкого «двадцать один», с нажимом припечатал. - А ей пятьдесят два!
Катя, сразу почему-то догадавшись, кому это «ей», округлила свои и без того огромные глазищи.
 – Вот будет когда тебе столько как мне, - тише ещё продолжил бригадир, - поймёшь, что такое - люди. Люди, люди, - со вздохом прибавил он, - видела бы ты её, и подумать такого не могла! Не позорь мужа, иди, стыдно это! И ему ничего не говори, что сюда приходила! – напутствовал отечески он вслед.

Глава 4. Олег Большаков

Пришло время, думаю, ввести в наше повествование человека, который оказал на меня большое влияние и сделался со временем настоящим другом. Впрочем, по порядку, городок наш крохотный, концы в нём небольшие, проехать с одного края до другого можно минут за двадцать. Двадцать, это на моём ЗиЛе, на легковушке и того быстрее, поэтому заведено у нас было приезжать обедать на базу, которая к тому же располагалась не рядом с конторой. Это было важным моментом, потому как конторские крысы во главе с прибравшей там всё к рукам Утиновной имели, откровенно говоря, свойство отравлять воздух, и если бы речь шла о том, чтобы любоваться постными их рожами, я лично отыскал бы для обеда другое место. Но относящийся к нашему ПМК автомобильный парк, в котором я тогда трудился, находился вовсе не рядом с конторой, к тому же начальник нашего парка (называемого чаще всего «базой») устроил что-то вроде простенькой столовой. Высчитывали с нашей зарплаты немудрящие совсем деньги и кормили при этом вполне прилично. Возведён был незатейливый павильон, в котором расставили столы, и вошло как-то само-собой в обычай сгонять после обеда партию-другую в шахматы, либо домино. Вернее, были это два разных, почти не пересекающихся мира – шахматы и домино.    Впервые мой будущий друг, такой же водитель ЗиЛа, как и я, привлёк внимание именно за шахматами. Имелось в моей домашней библиотеке несколько книжек по теории, и этого, нужно сказать, вполне хватало, чтобы легко там всех обыгрывать. Всех кроме Олега! Я, по правде говоря, довольно ленивый и ради простой любознательности разбирать новые дебюты не стал бы. Но вот столкнувшись за шахматным столом с Олегом, я, используя почерпнутую из учебника «испанскую» партию, с некоторыми затруднениями его одолел, а вот дальше уже нет! Он такие вещи мгновенно схватывал, возьмёт свободную доску, с ней отойдёт, разыграет просаженную только что партию, проанализирует свои ошибки и всё. Теперь держись! Пришлось уже мне штудировать все мои шахматные учебники основательно, и несмотря на это выигрывал я редко. Особенно меня раздражало то, что никаких признаков, что пользовался он шахматной литературой не было, лишь, по-видимому, врождённая способность к анализу. Ещё момент, очень для меня обидный: Олег был заметно старше. Мне было двадцать два, а его часы тикали уже к пятидесяти, и по тогдашним моим представлениям должен он, если и не впадать в маразм, то уж во всяком случае мыслить очень шаблонно, так, как мыслило большинство наших тогдашних проспиртованных и задавленных производственной рутиной ПМКовских «аксакалов». Но было это не про Олега, его правильное мягких очертаний лицо оставалось всегда невозмутимым, выглядело будто ему всё равно выиграет он или проиграет, но я-то знал насколько обманчиво это равнодушие. Его выдавали глаза, внимательные, вдумчивые, свидетельствовавшие о полной концентрации. Эмоциональность проявлялась и в том, что, проиграв партию, он всегда удалялся куда-нибудь в сторону и, походив там минуту-другую, возвращался и шёл, захватив свободную доску, анализировать проигранную партию. Он никогда не записывал ходов, говоря, что уж в течении дня сыгранную партию вспомнить можно, и никого рядом во время этого разбора не терпел. Всегда почти выигрывал он в шахматы «обычные», а в шахматах нестандартных и вовсе не было у меня с ним никаких шансов. Не знаю, откуда Олег их взял, но такие варианты игры принёс к нам он. Глядя на меня, он как-то негромким бесстрастным своим голосом предложил: - Витя, а давай по-другому попробуем сыграть? А то есть у тебя склонность к стандартам! Я, разумеется, возмущённо стал стандартность свою отрицать, но Олег, не приняв спора, едва заметно лишь улыбнулся: - Вот и посмотрим! Давай, - предложил он, - введём новое правило, каждый из нас один раз за партию сможет ввести в игру дополнительного коня? Поставив, причём, его любое место! Я согласился, и натурализовав на шестом или седьмом ходу дополнительного коня получил хороший перевес, но выиграть всё же не смог. Олег же, дождавшись миттельшпиля, объявил в самый разгар баталии внезапно возникшим своим по новым правилам конём шах, а затем, через несколько ходов и мат! Я азартно потребовал реванша, но он соглашался лишь с условием что теперь это будет уже не конь, а ладья, или допустим слон. « -Поскольку ты, Виктор, человек как известно, мыслящий нестандартно, - очень серьёзно, без тени усмешки прибавил, глядя на меня, он, - то проблем у тебя быть не должно!»

Непонятно было, смеётся он или нет и я, непривыкший ещё к подобным его заходам вспыхнув согласился, и, конечно же, проиграл. Так началось наше общение, его, учитывая разницу нашу в возрасте по-хорошему нужно бы, конечно, и Олегом Николаевичем звать, но был он таким же шофёром ЗиЛа как и я, а все мы, надо признаться, были там несколько запанибрата и по отчеству величали лишь начальство либо совсем уж дедов древних, коим Олег безусловно не был. С каждым днём мы с ним всё больше и больше сближались, оказался он хорошим, вдумчивым и внимательным товарищем, и я к нему тянулся, общих, правда, наших настроений он почти никогда не разделял. Вот, к примеру, всё ПМК последнюю дяди Сашину выходку с кассиршей обсуждает. В диком все восторге, как он конторским этим «задал», смакуют, пережёвывают! Ну и я делюсь с Олегом новостями и вижу в глазах его сдержанное такое, ну не равнодушие, а не знаю даже как правильно и сказать-то, отчуждение что ли. Сам он в конторе в тот день не был, но лиц действующих, конечно, всех знает прекрасно, некоторых даже, как позже выяснится, слишком! А историей этой я со многими уже успел поделиться, и реакция совершенно иная – взахлёб смеются, отпускают ехидные шуточки. Маша, можно сказать, у нас прославилась, редко кто, её повстречав, про злосчастный орех тот не напоминал, не спрашивал. И вижу я, что Олега, в отличие от других, история эта совсем не забавляет. Принимаюсь ему объяснять какой клёвый чувак дядя Саша, как всех он их на место поставил, но Олег тона моего не принял и ровным таким, «осаживающим», как он это умеет, голосом спрашивает: - Так ты считаешь, что деньги дяди Сашины девочка-кассирша прикарманить хотела?
Тут я, конечно, осёкся, но запальчиво всё же ему говорю: - Знаю прекрасно, что Утиновна, но ведь все они там - одна шайка лейка!
- Так ты думаешь, Маша тоже в доле? – продолжает он, и интонация при этом такая вопросительная, чуть даже примирительная, будто сам он не знает - в доле эта самая кассирша, или нет. Я-то ведь молодой тогда был, настоящий порох, если бы он спорить начал, то принялся бы с ним препираться наверняка, а тут до меня доходит, что Маша-то эта вообще не при делах! Более того, начинаю вдруг сознавать, что единственная она в конторе, кто к махинациям их грязным доступа не имеет, но с вызовом всё же ему возражаю: - Да все они там одним миром мазаны!
 Ничего не ответив, молча он двинулся к своему ЗиЛу, а я, догнав его, повысил голос: - Погоди, ты считаешь, что дядя Саша был не прав?
- Не прав в чём? – остановившись, Олег внимательно заглянул мне в глаза. – В том, что потребовал свои деньги? Или в том, что оскорбил единственного там человека, который не имел к этому никакого отношения? Это ведь разные вещи. Так что именно ты у меня спрашиваешь?
 Я замялся, а Олег ровным таким же тоном продолжает: - А не думал ты, почему именно к Маше с орехом этим он прицепился? Почему не к бухгалтерше? Ни к самой Ефимовне? – и, обойдя меня, направился к своей машине.
Это был сложный момент, оглянувшись на поведение наших, я вдруг понял, что все они ситуацию в глубине души сознают – ведь не дети, в конце концов! Я тогда один из младших был, сразу после армии, остальные мужики тёртые, жизнь повидавшие, а на Машу все как с цепи сорвались. Нет не все… теперь вот после этих слов Олега я понял, что не все! Бригадир, к примеру, Иваныч, общему настроению не поддался, более того, рьяных самых в сарказме упражняющихся осаживал. Были и ещё люди общий настрой не поддержавшие, но прямо так, как Олег вопроса никто не ставил. Получилось, что Машу овиноватить для всех удобнее, и вышла она эдаким громоотводом. На ситуацию я другими глазами глянул, и было это, честно говоря, не так уж приятно.

Вскоре после этого прогремел на всё наше ПМК ещё один яркий с дядей Сашей случай. Началось всё с его реабилитации. Сам он вроде как беспокойства по этому поводу не проявлял, но дочь его упорно и целенаправленно добивалась, писала в Москву, хлопотала, и вот, в один прекрасный день свершилось! Удалось ей каким-то образом заполучить долгожданную справку о реабилитации. Заимев сей документ, дядя Саша поступил очень своеобразно, так, во всяком случае, как никто от него не ожидал! Придя к нашему прорабу, сухому, въедливо-педантичному парню, которого у нас не любили, подаёт он ему свою справку и говорит: « - На, Вася, читай!». Василий берёт бумагу, внимательно её прочитывает и отвечает: - Напрасно это вы, дядя Саша! Никогда для меня уголовником не были, и прошлое ваше никак на моё отношение к вам не влияло, если у меня и были к вам претензии, то касается это дел сегодняшних!
- А вот на моё отношение эта бумага влияет! У меня-то как раз есть к тебе претензии! – возражает ему дядя Саша. Прораб удивлённо поднимает на него глаза, а старик внушительно вопрошает: - Две отсидки, двенадцать лет по совокупности были? Были! – веско подтверждает он, и, взяв справку за уголок и помахав ею перед лицом Василия, заявляет: - Вот документ - двенадцать лет ни за что! Убью тебя дурака и отвечать не буду, авансом заранее уже всё оттрубил!!!
На бесцветном лице прораба отражается смятение, так и не найдя что ответить, он лишь протестующе заслоняется рукой. Разговор этот произошёл на глазах у многих, дядя Саша, конечно уж, постарался, и мы, молодёжь в диком были от новой этой его выходки восторге, обсуждали, и общественное, надо сказать, мнение оказалось на стороне дяди Саши. Один лишь Иваныч к общему настроению опять не присоединился: «- Ну, чего клювы раззявили, если человек вам не нравится, ему и хамить можно?». Олег же явно своего отношения не проявил, но когда я впрямую спросил его, неохотно ответил: - Да, я тоже, как и Иваныч, не считаю дядю Сашу героем.
- Подожди! – возбуждённо завопил я, - но ведь двенадцать лет человек отсидел в сталинском концлагере! 
- Я почему-то думал, что мы обсуждаем последний эпизод с прорабом, но если ты хочешь взять шире, то и с отсидкой его не всё так просто. – Разговор происходил один на один за партией в шахматы, и я оказался в шоке от его заявления. Олег же, видимо, моё состояние оценив, примирительным тоном поинтересовался: - А ты, собственно, в курсе, как дядя Саша сел первый раз перед войной? 
Я пожал нетерпеливо плечами, в годы те общественного психоза любой отсидевший в сталинское время по политической статье воспринимался нами как герой-мученик, мне и в голову не могло придти, чего-то там уточнять.
- Так вот, - продолжил негромко Олег, - в двадцать девятом, пацаном ещё, дядя Саша разносил троцкистские листовки… – повисла тишина, после которой я с удивлением выдохнул: - Ну и что?
- Кто такой Троцкий, знаешь? К чему стремился? Чего хотел? Что было бы, если он победил, представление имеешь?
Всё это мне было совершенно, как говорится – до лампочки, и я в ответ просто закричал на него: - И что? Нужно было сажать ребёнка? Чтобы Троцкий не победил?!!
- Посадили его не в двадцать девятом, а позже, взрослым уже парнем он про эти самые листовки расхвастался – вот, дескать, как со Сталиным они боролись! Вот тогда-то его и взяли.
Мне всё же казалось, что это совсем не о том, и я выложил ему, что было для меня принципиально важным:
- За листовки какие-то сраные сажать человека? Или, вообще, за высказывание политическое? Не убил человек, не украл! Тоталитаризм, он и есть тоталитаризм!!!
- А во время войны за фашистские листовки что делали?
- Ну ты хватил!!! Совсем уже? – возмущению моему не было предела, - Война есть война!
- А почему за эти листовки во время войны расстреливали, не задумывался? А я скажу! Потому что шло противостояние, и на результат борьбы влияли и листовки тоже. Листовки - оружие!!!
- Заладил, борьба, борьба, дядю Сашу ещё до войны посадили!
- Борьба шла до войны, после войны, борьба всегда…
- Всюду у тебя борьба, подумай, что ты такое говоришь? За бумажки какие-то, разговоры, людей сажают, расстреливают! Одно дело – убил, украл, это я понять могу, а тут? Люди неприкосновенны, когда все мы это поймём тогда только…
- Хорошо, - перебил он меня, - попробуем на примере, который ты, возможно, воспримешь спокойнее. До революции разносили листовки? Какое вообще у тебя к этому отношение?
Я замялся. Вырос, конечно, и воспитывался я на фильмах, книгах и рассказах, революционное движение героизирующих, но за несколько лет перестройки под шквалом всё новых и новых открытий в голове у меня всё смешалось.
- Есть, - неуверенно начал я, - хорошие люди среди революционеров, а есть и…
- Это ничего нам не даёт, - поморщился он, - вот ты скажи лучше – до революции обычный крестьянин мог поступить в университет? Отец мой, допустим, из деревни…
- Да нет, я понимаю куда ты клонишь, если ты о хорошем, что советская власть сделала, то я не отрицаю, разговор о другом идёт…
- Да нет, разговор как раз об этом, - перебил меня он, - для того чтобы в этой огромной и косной машине что-то стронулось с места, десятилетиями нужно было вести разъяснительную агитационную работу, а это ведь в том числе и листовки…
- Ты же сам себе противоречишь! – заорал я. - Уже у тебя выходит, листовки - это хорошо?
- Листовки - ни хорошо и ни плохо, это способ донести до людей определённые вещи, и они, как мы с тобой сейчас выяснили, жизнь этих самых людей меняют. Могут в ту сторону, могут в эту. И очень даже могут, фашистские листовки - хороший пример, ты хоть одну когда-нибудь прочитал?
Я замялся, а он пристально на меня глядя, поинтересовался: - Как думаешь, что там было написано?
- Н-у-у… про высшую расу наверное?
- Про то, что они пришли дать нам свободу...
- Какую свободу!!? – подпрыгнул я, - А газовые камеры? А…?
- А ты думал, они возьмут, так вот об этом и напишут? Чтобы мы взяли с собой верёвки, мыло и добровольно под них легли? – в его глазах странным образом не было никакой иронии, буднично, как на производственном совещании он продолжил. – В листовках всегда пишут только хорошее. Про свободу, равенство, борьбу с коррупцией, привилегиями, избавление от гнёта, важно не это, важно - кто за всем этим стоит, и что на самом деле имеется в виду? Представь себе, что в годы войны мы листовкам этим бы поверили? И что тогда? Ведь всегда за этим кто-то и что-то стоит, и эти самые листовки, в конечном итоге, разительно меняют жизнь миллионов. Вот ты сказал, что люди неприкосновенны. Да, люди неприкосновенны, пока они не вмешиваются в жизнь других людей. Или не являются слепым орудием такого вмешательства, что в данном случае - одно и то же.
- А нельзя просто спокойно жить своей жизнью, не думая обо всём этом?
- Можно, - ответил Олег, - один человек сможет, два, несколько, когда их станет слишком много - раздавят, разграбят. А потом, получается ведь, что тот кто не думает, прячется за спинами тех кто думает.

То, что он говорил настолько не вязалась с транслируемой в те годы перестроечной пропагандой, что мне потребовались годы чтобы всё осмыслить. Я и сейчас, честно говоря, не до конца разобрался в этом сплетённом в ненависти клубке противоречий, но возражал ему тогда так, как подсказывал мне обычный здравый смысл:
- Нужно пожить в то время, чтобы судить!
- Думаешь, все кто жил в те годы мыслили одинаково? – возразил он, - А потом, нам сегодняшним, думать никто не запретит!
Разговор этот был прерван подошедшими товарищами-шофёрами, затем мы разошлись по нашим машинам, а позже Олег начал давать мне кой-какие книги по истории и вообще, повёл разговор о том, что парень я ещё молодой, учиться мне нужно, не всю же жизнь за баранкой. Это были первые зёрна, которые привели в дальнейшем к радикальным изменениям всей моей жизни, в результате которых, закончив вечернюю школу, я уехал в Москву учиться. Тогда, правда, до этого ещё было далековато.   

Глава 5. Психушка

Случилось так, что поехали вскоре после этого мы с Олегом на рыбалку. Не помню уже, кто первый тогда это предложил, но именно там, глядя на идиллическую гладь озера, слушая поющих вокруг нас птиц, он впервые в неформальной обстановке по-настоящему разговорился. Рассказал, конечно, в тот раз он мне далеко не всё, поэтому для связности опишу так, как узнал эту историю несколько позже. Итак, родился Олег Большаков в благополучной московской семье, отец его заметный довольно в прокуратуре чин, а брат старший – офицер комитета государственной безопасности. Пытался, правда, Олег из наезженной семейной колеи выскочить и выучился даже на историческом, рассчитывая в конечном итоге преподавать, если не в вузе, то хотя-бы в школе. Что именно побудило его резко изменить решение, я так и не узнал, какая-то там история, где столкнулся он лицом к лицу с правовой несправедливостью, но очутился в конечном итоге Большаков всё же на следственно-оперативной работе и молодым ещё совсем человеком попал в прокуратуру Союза. Сам я в этом особо не разбираюсь, догадываюсь только, что важный карьерный шаг. Грянул вслед за этим 79-год, ввод, как вы помните, ограниченного контингента в Афганистан. Олег, используя служебное положение, активно собирает всю возможную информацию и где-то через год, то есть, наверное, уже в 80-м, готовит большую на двадцати с лишним листах докладную в прокуратуру Союза. Подчеркнуть важно, что никто ему этого, конечно, не поручал, личная совершенно инициатива! Изложил он в своей докладной следующее: задачи, официально декларируемые как причина ввода войск, выполнимы и без войны, достаточно сформировать в афганском руководстве некоторую, просоветскую группу (она, собственно, и до ввода войск была, сохранялась отчасти и позже). Излагает далее он свои выводы о негативных последствиях афганской войны, которые, нужно сказать, через год вполне уже обозначились. Самое главное - колоссальный репутационный идеологический ущерб, причём, как внутри страны, так и за рубежом. Огромная индустриальная сверхдержава с колоссальным научным и ещё чёрт знает каким потенциалом схлестнулась, проявив агрессию, со сравнительно небольшим, пребывающим фактически ещё в феодализме государством. Местность сложная, труднодоступная, военные действия обычными средствами явно затягиваются и стоить будут больших жертв. Что сопротивляться афганцы будут до последнего, тоже, исходя из истории региона, абсолютно ясно. Использование таких традиционных для западного мира методов как ковровые бомбардировки, напалм и биологическое оружие исключено для нас в силу этических соображений. Упомянул Олег в докладной и установившийся сразу же после ввода войск наркотрафик (даже сегодня не все знают, что с конца двадцатых и до семьдесят девятого года сколь-нибудь масштабной организованной торговли наркотиками в СССР не существовало. Открытие в 79-ом наркотрафика – целиком и полностью заслуга андроповской команды, если называть их языком сегодняшним – либералов). Последствие этого траффика – разложение армии, спецслужб и советского народа. В результирующей части своей докладной высказывает Олег уверенность, что всё вышеперечисленное - результат осознанного вредительства, и предлагает начать большое комплексное расследование среди руководства партии и спецслужб с целью врагов этих выявить. Провести серию показательных процессов с расстрелами виновных и последующим выводом войск из Афганистана. А в постскриптуме пишет, что с точки зрения сбережения человеческих жизней расстрел нескольких сотен или даже тысяч затаившихся врагов сбережёт миллионы жизней честных советских граждан, гибнущих в Афгане и от наркоты.

Жил Олег в тот момент с родителями в большой сталинской постройки квартире, и, вот, в один из вечеров старый прокурор спрашивает сына:
 - Ну чего ты там всё пишешь? Дай глянуть?
Олег молча вручил ему исписанную от руки кипу листов и удалился в свою комнату.
- Идиот! - выдержка изменила старому работнику юстиции. - Кретин! – наливался желчью, сидя в гостиной, отец, мать обитали на даче, и себя он не сдерживал. Дочитав до конца, отец позвал Олега и спросил: - Понимаешь ли ты, что текст этот – летальный? – и, не дожидаясь ответа, бросился, схватившись за телефон, звонить старшему сыну. 
- Что-то давненько, Большаков, тебя не видно, забывать родных стал, - произнёс, шутливым тоном отец. Было у них так заведено, если по телефону «Большаков», значит что-то чрезвычайно важное, а вот «Витя» или «Олежек» – обычный семейный звонок.
- Заеду, заеду обязательно, - пообещал, непринуждённо Виктор.
- Верить твоим словам, - отреагировал ворчливо родитель.
- Что, прям сейчас заскочить? – голосом, каким спрашивают «не выпить ли чаю?» поинтересовался Виктор.
- Ну так завтра закрутишься, забудешь, а то и вовсе пропадёшь на неделю, знаем мы тебя, - в тон ему откликнулся отец. Через сорок минут полковник комитета государственной безопасности Виктор Большаков входил в родительскую квартиру.
- Садись, вот читай, повесть тут целую брат твой написал, - кивнул на ворох разбросанных на столе листов прокурор.
- Они пронумерованы как-то? – взял кончиками пальцев несколько страниц Виктор.
- Сейчас, - торопливо подойдя к столу Олег аккуратной стопочкой разложил бумаги. Закурив, старший брат принялся за чтение, он всегда курил читая документы, так ему лучше думалось. Читал долго, внимательно, молча, некоторые страницы откладывал, а затем, просматривая их по второму разу, о чём-то размышлял, останавливался, и снова возвращался к исходным местам текста. Подняв наконец голову, вопросительно посмотрел на отца: - Это брат твой написал для генпрокурора, - пояснил тот. Холодно кивнув, Виктор, переведя взгляд на Олега, негромко протянул: - Х о р о ш! – и, помолчав с минуту, совершенно неожиданно выпалил:
 - Соединённые Штаты Америки – абсолютно преступное государство! Нисколько не менее преступное, чем нацистская Германия! У них, кстати, и помимо Хиросимы столько!!! Никакой, вот, бумаги не хватит всё описать, - крепкой своей ладонью хлопнул по разложенным на столе листам он. Олег с отцом выжидающе смотрели на полковника, понимая, что так просто тот про США вспоминать бы не стал. – Ну, как, Олежек, всё понял? – обернулся к брату Виктор.
- Всё же, ты для порядка и сам объясни? – усмехнулся тот.
 – Смеётся он! – взорвался отец, - это летальная вещь, понимаешь? Л е т а л ь н а я! – разбросал ударом руки по столу листы он.
- Ну… летальная, сейчас вряд ли, психушка скорее! – отозвался брат. – Как, Олежек, готов в психушку? – поинтересовался, иронично полковник. - А что? Главное – законно всё! Взрослый человек, в серьёзной системе не первый год трудится, и такие закидоны! Тебе соску ещё сосать, инфантил! Нюрнберга захотелось? Чтобы Нюрнберг случился знаешь, сколько лет пахать пришлось? Пять, думаешь? Нет, не пять! С конца двадцатых, если не раньше! Разборки тридцать седьмого – это тоже ведь фундамент к Нюрнбергу! Ну и дальше да - пять долгих военных лет! А главные всё равно тогда ушли! Кто, кто их судить будет? – хрястнув в сердцах по листам бумаги разворошил и смял их он. - Какой силовой механизм процесса? Об этом ты думал? Идиот!!! Следствие? Какое следствие? Я тебе и без всякого следствия скажу, кто в нашем ведомстве причастен! Ты думаешь, такой поток денег скрыть можно? А нефтянка? Про неё ты тут ничего не написал? - провёл рукой по раскиданным по столу листам он. - Чтобы таких привлечь, это… - запнулся Виктор, подбирая выражение, - уникальный исторический феномен! Раз в пятьсот лет бывает! На кого? Кого? Опираться будешь? Какой у тебя обеспечительный механизм к ответственности их привлечь? Нету у тебя механизма, поэтому в психушку тебя дурака упрячут и будут правы!
- А главное, ты о нас подумал? – вставил отец.
- Да нет, я бы даже не стал так… - перебил его Виктор и, обернувшись к Олегу, спросил. - Ответь мне совершенно откровенно: меня ты считаешь порядочным человеком?
- Да, - твёрдо ответил Олег, - поэтому и показал, - кивнул на свои бумаги он.
- Так что, я, по-твоему, ничего не понимаю? Или молчу в тряпочку? На жердочке трусливо пересиживаю? Один ты прозорливый и смелый такой выискался? – Олег подавлено молчал.
- Когда машина набрала уже обороты, противостоять ей в лоб бессмысленно, раздавит и не заметит даже! Единственный способ - внедрившись в неё, аккуратно, гомеопатическими дозами корректировать путь…
- Ну это же оппортунизм! Был в двадцатых такой термин, - пояснил Олег.
- Историк ты наш, - усмехнулся полковник, - разъясни нам тогда одну историю - когда мразь вся в семнадцатом из Лондонов, Швейцарий, Нью-Йорков к нам хлынула, какую цель они тогда ставили? Целый вагон крыс словно вшей тифозных тогда запустили, забыл? Газами как крестьян в Тамбове травили, напомнить? Как золото эшелонами вывозили, как отдавали под концессию всё американцам, как страну рвали на части? Были те тогда, кто открыто с протестом выступил? Были, были, сам знаю, что были! И где они? Куда делись? Раздавили их к чертовой матери!!! А Россия всё равно выжила, и нечисть потом выгребли! Одного в Горках придавили выродка, чучело в назидание из него сделали, другого в Мексике и остальных постепенно тоже. Тебя это ни на что не наводит?
- Да знаю я, куда клонишь, никто там твоих «швейцарцев» не трогал, сами между собой перегрызлись!
- Сами, сами, да не сами! – возразил Виктор.
- Поздно уже, - поднялся Олег, - знаю, что ты хочешь сказать. Допустим, ты прав, но кто-то должен встать и сказать всё открыто. Так, чтобы даже те задумались! Сказанное не исчезнет, а среди них тоже…
- Решил, значит? – уточнил брат.
- Да.
- Ну что ж, решил так решил! – действительно, поздно уже, поеду.
- Что ты такое говоришь, Виктор? - всполошился отец, – Он же, идиот, на самом деле отдаст это прокурору.
- Решил, значит решил, - с нажимом повторил полковник КГБ.
- Он же нас всех подставляет, об этом ты не думал?
- Про нас они и так всё знают, - парировал, стоя уже в дверях Виктор.

Олега взяли через несколько дней в рабочем кабинете, долгий самый год своей жизни провёл он в тюремной психушке. Что-то постоянно менялось, то его жестко прессовали, сутками держа в смирительной рубашке и накачивая уколами, то вдруг непонятно с чего наступало относительное затишье. Первое время Олег пытался анализировать, представляя, к примеру, что вот изменилась обстановка, сейчас его выпустят, и он отправится на работу, но его вновь туго затягивали в смирительную рубашку и опять держали на полу сырого холодного бокса. Всё это разбавлялось регулярными визитами к главврачу, холёному, лет пятидесяти, с закошенной под дореволюционного доктора бородкой психиатру. Тот задавал всегда одни и те же вопросы о самочувствии, допытывался, нет ли претензий, жалоб, просьб, и независимо от ответов Олега, всё затем продолжалось по прежнему. В этот раз главврач был не один, рядом с ним в кабинете находился спортивного вида мужчина, лет сорока, в строгом чёрном костюме при галстуке:
- Вы способны со мной разговаривать? – спросил он Большакова и дождавшись кивка повернулся к главврачу. Тот, слишком как-то поспешно покинул кабинет, а незнакомец, выдержав довольно хорошую паузу, во время которой он внимательно Олега разглядывал, бросил: - Вы хотите отсюда выйти?
Олег кивнул, а тот, неприятно скривившись, выдавил: - Не нужно кивать! Я хочу, чтобы вы мне ответили.
– Да, я хочу выйти из психушки! – громко сказал Олег.
 – Как вы представляете свою дальнейшую жизнь? – не дал опомниться гость.
- Пойду работать.
- Куда? – реакция мужчины была мгновенной.
- Пока не знаю, - догадавшись что не нужно медлить, сразу же откликнулся Олег.
- То есть вы осознаёте, что в прокуратуре служить уже не сможете? – Олег кивнул, и тут же спохватившись, громко сказал:
 - Да, я понимаю, что в прокуратуре работать не буду.
- А где вы будете работать?
- Может в школе? У меня образование историка, - пояснил, в ответ на вопросительный взгляд Олег.
- Нет, в школе вы работать не сможете, - безапелляционно отрезал мужчина.
- Почему? - удивился Олег.
- Не надо лишнего, – отшил, с напряжением в голосе гость, - давайте по существу!
- Ну-у-у, язык я знаю, переводить, возможно, - неуверенно протянул Олег, который прилично владел немецким.
- Нет, переводить вы не сможете, - не поинтересовавшись даже, какой у него язык отрезал пришедший.
- Права у меня есть, профессиональные.
- Вот это вполне! Согласны пока водителем?
- Да, - мгновенно отозвался Олег.
- И ещё, - не дал ему опомниться мужчина, - вам придётся уехать из Москвы! – внимательно отслеживая реакцию, он бесцветными своими глазками пытливо буравил Олега.
- Хорошо, - кивнул тот, - я согласен.
- Куда вы поедете?
- В N-ск, - ответил Большаков.
- У вас там, если не ошибаюсь, тетя?
- Сволочь, - подумал Олег, - всё, и так знает!
- Не слышу?!! – голос незнакомца вновь сделался напористым.
- Да, у меня там тётя, - подчёркнуто внятно, как слабослышащему ответил он.
- Ну вот и поезжайте туда!
Зря Олег надеялся побывать дома, в N-ск, в отдельном купе поезда его сопроводили два дюжих сотрудника, и он сразу же устроился в наше ПМК водителем. Тётя, старшая сестра отца, одинокая, схоронившая в войну мужа пожилая женщина охотно его приютила. Несколько дней ушло на то, чтобы дозвониться до жены. Он знал, что пока пребывал в психушке добилась она развода, но с иррациональным почему-то упорством стремился с ней поговорить. Разговор получился скомканным, неприятным, говорила она с ним чужим напряжённым голосом и была до предела лаконична. Мучила до этого какая-то недосказанность, казалось, произошла ошибка, просто что-то не до конца она поняла, неправильно ей сообщили.
- Я сделал серьёзную ошибку по работе и вынужден был…
- Меня это уже не интересует, - чужим совершенно голосом прервала его она.
- Спасибо за искренность! – ответил он, и положил трубку. Сразу, как ни странно, сделалось легче, возникла чёткая определённость, которую он принял. Тётя на это отреагировала по-своему и познакомила его с соседкой. Олег обрёл вместе с новой профессией и новую супругу - простую добрую женщину без московских претензий и апломба. Отец тоже говорил с ним по телефону сквозь зубы, всё ещё, очевидно, считая его виноватым. Брат, как ни странно, весело шутил и успел даже два раза приехать в гости. От серьёзных разговоров он, правда, уклонился, сказав лишь:
- Ты уже понял, что лишнее знание обжигает, к нему нужно быть готовым. Во всех смыслах… - и перевёл разговор на рыбалку. Через три года генерал майор Виктор Большаков умрёт при странных, невыясненных до конца обстоятельствах, Олег приедет на похороны (ему разрешат) и, недолго побыв с родителями, отбудет обратно. Отец, ничего ему не скажет, но по насупленному его молчанию очевидно было, что винит он во всём именно его, Олега.

Глава 6. Начальник БСУ

- А-а, здравствуйте ребята, - на костистом, изборождённом глубокими морщинами лице дяди Саши отразилась неподдельная радость. Сделался, он к этому времени уже неким центром внимания, и образовалось стихийно у него на БСУ нечто вроде «салона». Не знаю как раньше, но во второй половине восьмидесятых работали мы уже далеко не по-стахановски. Случались, конечно, отдельные случаи штурмовщины, но в основном производственный процесс проходил ни шатко, ни валко, и ребята, кто вместе, кто порознь, останавливались нередко у дяди Саши покурить и пообщаться. Сделавшийся внезапно центром внимания дядя Саша расцвёл, всегда бодрый, жизнерадостный, будто даже и вне возраста, охотно он травил байки и был в курсе всего в нашем ПМК происходящего. «Душкой», что называется, он при этом не был, мог, к примеру, посреди непринуждённой и добродушной болтовни внезапно взорваться и кого-то из своих «гостей» обхамить, что, впрочем, охотно ему прощали, тем более что, остыв, на следующий день он даже и не вспоминал о размолвке. Здесь, кстати, стоит, наверное, упомянуть, что БСУ это относилось к нашей же передвижной механизированной колонне, в которой я работал достаточно давно, чтобы знать, что дядя Саша разительно изменил заведённые тут порядки. Никакого начальника БСУ прежде не было, а был всего лишь оператор и двое подсобных рабочих. Но поскольку работа у подсобников тяжёлая, а нажимать за оператора кнопки можно было научить и ребёнка, то ребята регулярно менялись. Делился рабочий день на три равные части, и «блатное» верхнее место занимали по очереди. Так как утром машин было больше, удачным считалось попасть туда именно с утра, а вот к вечеру наоборот – стремились вниз, ведь к концу рабочего дня становилось заметно спокойнее, а «верхнему» перед уходом нужно было ещё и помыть бетономешалку. Мытьё, правда, её производилось поливом из резинового шланга, так что тут особо, честно говоря, не перетрудишься, но всё же! Иногда, когда машины шли одна за другой, таскать цемент и кидать здоровенной совковой «комсомольской» лопатой щебень становилось невмоготу, менялись чаще. Выдохшегося товарища отправляли наверх «понажимать кнопки», а стоило ему восстановить силы, то подменял он на щебне одного из «нижних», которому в свою очередь тоже требовался отдых. БСУ, честно говоря, считалась «ссылкой» – работа тяжёлая, вредный для лёгких цемент, отправляли туда прибывших с окрестных сёл новичков либо проштрафившуюся перед начальством молодёжь. Когда несколько лет назад во время очередного запара с людьми некий умник предложил в составе ссыльной троицы отправить престарелого подсобника дядю Сашу, кто-то из ребят выругался: «Вы что, сдурели? Старик же!». Но в конце концов решили - пускай поработает он наверху, понажимает кнопки. Первая, вынужденная пахать без перерыва на щебне и цементе пара сбежала быстро. Это были старые тёртые кадры нашего ПМК, после чего к отказавшемуся уходить с «кнопочной» работы дяде Саше стали присылать сельских, только что устроившихся к нам ребят. Иные из них на какое-то время задерживались, другие сбегали быстро. Объявил буквально через несколько дней дядя Саша себя начальником БСУ и двое молодых, проработавших у нас без году неделя парней безропотно это приняли. Вот так, там и наступила «эпоха» дяди Саши, сразу же завёл он кучу новшеств: до того, к примеру, как бетон не будет готов, и сам дядя Саша торжественно об этом не оповестит, ни одна машина не смеет приблизиться к его мешалке! Необходимость этого, он даже пытался как-то обосновать, но водители махнули, посчитав за старческую блажь, рукой. А самое главное - сумел дядя Саша взять в руки парочку трудяг «нижних» и заставить их работать на полную мощь за небольшие совсем, что платили на несчастном этом объекте, деньги. Начальство теперь никого не уговаривало, а через нас – шофёров, передавало просто дяде Саше указания, и он сам уже всё организовывал. Общаясь постоянно с водителями, которые в силу своей мобильности были довольно осведомлёнными людьми, дядя Саша из серого неприметного неквалифицированного подсобника нежданно для многих сделался вдруг всё и про всех знающим, держащим руку на пульсе человеком.
- Здравствуйте, ребята. – Ещё раз повторил дядя Саша.
 – Как жизнь, начальник? – с ехиднейшей ухмылкой обернулся он к Олегу.
- Почему начальник? – улыбнулся в ответ тот.
- Что? Ошибся, скажешь?
- В милиции тем не менее не служил…
- Вот незадача! – театрально развёл руками руководитель БСУ, - Ошибся значит? Где-ж ты вид такой официальный успел приобресть? На майора, не меньше, глянешься! Это-ж как проштрафиться надо было? – кивнул на затёртый, рабочий прикид Олега он.
- Злорадствуешь? – широко улыбнулся Большаков.
- Ни боже мой! – с радостной готовностью возразил дядя Саша. – Любопытно очинно только. Помоложе был бы, возгордился – целый майор ко мне, старому троцкисту приставлен! Уважают!!!
- Теперь, значит, уже не гордишься?
- Да чего там! Старое я всё отсидел, бумагу выдали даже с печатями, что зря! А нового-то ничего и нету! Рад бы, но годы мои уже не те, - усмехнулся издевательски старик. – А ты, вот, голуба душа, как же очутился здесь? Без отсидки хоть?
- Да как сказать… - в глазах Олега заиграли лукавые огоньки.
- Прижучили, значит таки? Отруководился? – оживился старик.
- Что мы всё про меня, да про меня? Тоже мне персона! – усмехнулся Большаков. – Ты лучше свою биографию расскажи? Вот где интересно!
- Шубы теперь уж с моей биографии не сошьёшь, - едко заметил старик, – всё отсижено и быльём поросло.
- Да какая уж тут «шуба», самому любопытно.
- И что же, голубь мой, тебе любопытно?
- Ну, к примеру, листовки ты троцкистские разносил, а кто Троцкий такой, знал? Программу его политическую?
- Дядю Ваню я знал, соседа!
- Дядю Ваню? – удивился Олег.
-Да, дядю Ваню, мастера с завода. Хороший мужик был, царствие ему небесное! В тридцать третьем взяли его за вредительство. Как в воду канул! Вот это ты мне объяснить сумеешь, умник? – взгляд старика стал серьёзным.
- Объяснить не смогу, попробовать можно, – посерьёзнел и Олег.
- Попробовать я и сам могу, болтать мы все мастера, а вот объяснить-то?
- А что? Троцкий тебе объяснил?
- Троцкий-то? – вновь усмехнулся старик, - Троцкий не только мне, он всем объяснил – Сталин предал революцию, от него вся беда!
- Не слишком ли просто? – нахмурился Олег.
- А чего усложнять-то? Это вы, образованные, усложнять любите! Усложняете, усложняете, а объяснить всё одно ничего не можете!
- А что Троцкий племянником американского банкира был, это ты, конечно, знаешь? – кинул тихонько, глядя на него в упор Олег. В глазах старика что-то поменялось, скрытая тревога появилась в них. Помолчав с минуту, он неуверенно протянул: - Почему я верить должен? Вот уж не чистый родник – слова твои!
- А ты не верь, в библиотеку сходи, прочитай чего…
- Поздно, - прервал старик, - да и не к чему это! Дядю Ваню всё одно не объяснят, книги твои.
- А нужны ли они тебе, объяснения? Может, и не нужны вовсе?
- А чего же мне нужно? – серьёзно очень спросил старик.
- Оправданий…
- Сейчас, - дядя Саша загромыхал деловито по металлической лестнице наверх и, достав из железного шкафа жёлтый кожаный портфель, с которым с некоторых пор он ходил, извлёк из него бумагу:
 - Вот, мои оправдания! Нужно тебе – читай!
- Справка о реабилитации, - усмехнулся Олег. – А что, дядя Саша, войну хорошо помнишь?
- Помню, - отозвался, закаменев лицом тот.
- А людей, что в руководстве тогда сидели, тоже помнишь?
- И людей, - насторожился дядя Саша.
- Как считаешь, с теми, кто справки сегодня такие налево и направо раскидывает, могли мы победить?
- Победить? – вздрогнул старик. – Дурак ты! – с каким-то даже сожалением вздохнул он. - Не победили мы! Нет, не победили! Да если б мы победили, сейчас бы… - он аж захлебнулся от того, что было бы.
- А кто ж победил тогда? – поразился Большаков.
- Мы кровь проливали свою - было! – громко, как глухому сказал ему дядя Саша, - А победил другой кто-то.
- Кто же? – закричал, искренне потрясённый мой друг.
- Вы, образованные, не знаете, я-то откуда могу? Одно знаю точно – мы кровь лили, жизней не щадили, а победил другой кто-то! Вот вы, образованные, и объясните – кто?

Несколько дней Олег проходил как оглушенный. «А силён ведь!» - только и сказал он, а в понедельник, вечером, мне позвонила его жена. Выяснилось, что ещё в пятницу взял он на следующую неделю отгул и уехал на «ничейную» дачу. Дача эта принадлежала когда-то старшей сестре жены Олега, после смерти которой живущий где-то на севере сын её, сказав «пользуйтесь пока», отбыл к себе, а дача осталась на их попечении. Представляла собою она стоящий на отшибе посёлка большой, запущенный, бестолково срубленный дом. Изредка лишь вывозя туда детей, распоряжаться по-хозяйски Олег с женой стеснялись. Дача подолгу пустовала, и ничего сколь-нибудь ценного здесь не держали за исключением «вольтеровского» дореволюционного кресла, которое, уезжая, ставили каждый раз набок и заботливо маскировали покрывалами. Тогда, во второй половине восьмидесятых не было ещё вокруг антиквариата такого ажиотажа, что случится позже, и старое неизвестно откуда взявшееся кресло это на городскую квартиру перевезти так и не удосужились. Вот, сидящего в том самом кресле, задумчиво перед собой уставившегося и застал я своего друга, приехав к нему на дачу.
- Со времён выродка голова у России на сторону свёрнута, - мрачно, не поздоровавшись, сказал он. «Выродком» не терпящий матерщины Олег называл обычно Петра первого.
 – Так вот набок и свёрнута, на запад смотрит! Нам один спинной мозг остался. А спинным мозгом, сам знаешь… Так и живём!
- Ты из-за дяди Саши? – поинтересовался я.
- А почему он верить нам должен? – огрызнулся Олег и совсем другим уже тоном вдруг спросил:
- Знаешь, что даёт настоящую свободу? Сейчас, - пошарил он сбоку и, достав большой лоснящийся чёрным телом пистолет, с громким стуком положил на стол.
- Вот, - кивнул он, - и есть моя свобода!
- Брось дурить, - нахмурился я.
- Н-е-е, не думай! Это вовсе не то значит. Кто как хочет, а я досмотрю этот спектакль до конца!
- Ты пьяный что ли?
- Н-е-т, никогда, - замотал головой Олег. – Когда другие напиваются, я просто сижу вот так, один на один с ним, думаю. Удивительное чувство свободы! Протянуть руку только. Одно движение!
- Можно? – шагнул я вперёд.
- Погляди, - кивнул, равнодушно он. Пистолет оказался неожиданно тяжёлым.
- Заряжен, - во взгляде Олега засветилось острое любопытство. – Ну что, чуешь?
- Откуда он у тебя? – уклонился я.
- Дядя с войны привёз, подарил. Давно.
- А почему его у тебя не отобрали? – удивился я.
- Отобрали? Кто? – Олег с каким-то даже удивлением уставился на меня. – Да они каждому из нас готовы такой вручить, да ещё и патронов в придачу – стреляйтесь! Но шиш вам, - показал он куда-то в сторону.
- А не боятся? – ничего не поняв, спросил на всякий случай я.
- Чего? – удивлённо уставился он на меня. – Мы – законники, формалисты,  т а к,  рука не поднимется. Только в себя. Они это знают и спокойны…
- Тебя дома ждут, жена, ребята, - позвал, ничего уже не спрашивая, я. Встряхнувшись, будто просыпаясь от сна, он быстро спрятал пистолет, поставил, замаскировав, набок кресло, и совсем уже другим тоном деловито сказал: – Ну что, поехали?

Глава 7. Бульдозерист

В дружной прежде бригаде механизаторов творилось неладное, компанейский в недавнем прошлом, рубаха парень, бульдозерист Лёха, повадившись бегать по каждому поводу «обсуждать вопросы» к Утиновне, разительно поменялся. Явилась прежде несвойственная ему отчуждённость, переходящая, порой, в откровенное высокомерие. Былая простота обращения, пусть даже, иной раз, и панибратство, сменилась натужной вежливостью, которая, впрочем, никого не обманывала. Иваныч ходил угрюмый, срываясь, регулярно бульдозеристу хамил, дисциплина в бригаде упала, а Алексей к тому же начал и приворовывать, втянув в это дело принятого недавно в их бригаду молодого парнишку Кольку. 
- Деловой стал, умный, да, чересчур? – остановил как-то бульдозериста Иваныч.
- Чего прицепился? – буркнул угрюмо, не глядя ему в глаза, Алексей.
- Мудак ты, конченный мудак! И уши у тебя холодные! Не понимаешь, чем всё дело кончится?
- И чем же? – ехидно уставился на бугра Лёша.
- Да тем самым - колючим университетом! Слыхал о таком? – сложив решёткой крупные свои как сардельки пальцы, выразительно помахал перед его лицом Иваныч.
- Ты что ли сдашь? – презрительно уставился на него бульдозерист.
- Жизнь, жизнь отправит! Мудло желторотое!
- Не завидуй! – попытался Лёша обойти массивного кряжистого бугра.
- Кому? Тебе что ли, долбаку, завидовать? – заводился ещё больше бригадир.
У начальства тем временем тоже случился тяжёлый разговор:
- Бутенко долбанный твой работу всю разлагает, - выдавил неприязненно Фокин.
- А по мне хоть трава не расти в этой стране, - отшила злобно его Ефимовна.
- Под меня и так подкапываются…
- Э-э-э, Михалыч, Борис за тобой, кто тебя тронет?
- Дисциплину подтянуть нужно, а то кончится плохо…!
- Вот вы там и подтягивайте, я тут при чём? – уставилась, с показным удивлением на него завпрофсоюзом.
- Ты, Нина Ефимовна, дураков-то из нас не делай! – вспыхнул, уже не на шутку Фокин. - Уйми, уйми своего обалдуя, дерьма и так у нас выше крыши!
- С чего это он вдруг мой стал? – не согласилась она. – Сами расхлёбывайте, меня это не колышет!

Иванович неожиданно принёс в контору заявление «по собственному». Это стало как гром среди ясного дня, сколько бригадир механизаторов в те годы получал, я уже говорил, а учесть нужно, что пенсия начислялась тогда с учётом заработка нескольких последних лет, и на бугра, которому до пенсии осталось четыре года, начальство смотрело почти как на крепостного – деваться ему, мол, всё одно некуда!
- Ничего! – заверил, отвечая на вопросы ребят, бывший теперь уже бригадир. – Доработаю механиком в гараже. Меня берут. Деньги не те что здесь, зато спокойно! 

Забегая вперёд, скажу – шибко Иваныч мужик оказался чуткий, аккурат через год с небольшим Лёшу-дурака с треском посадили. Вообще, как объяснил мне потом Олег, в бригадиры Иваныча изначально с его биографией продвинули именно затем, чтоб на него всё повесить! Но слишком тот уж оказался учёным и битым жизнью. В следующую нашу эпоху воровство станет практически нормой, а тогда ещё приходилось страховаться. Организуя схему хищений, высокое чиновное начальство жар предпочитало загребать чужими руками, а когда начинало «подгорать», жертвовало кем-нибудь из заранее намеченных нижестоящих участников процесса, и, «повесив» на него всех собак, как-бы таким образом «отмывалось». Опять же можно громогласно раструбить о борьбе «бобра с ослом»! Было тогда это очень модно, и народ подобным вещам ещё верил. Сплошные, одним словом, плюсы! Но намечаемая на ответственную роль эту жертва наживку должна заглотить и наворовать достаточно тоже, чтобы выглядело на суде всё натурально, Иваныч в этом смысле им не дался!

Сразу после ухода бригадира стряслась некрасивая совсем уж история. А дядю Сашу, к слову сказать, Иванович терпеть не мог, «клубешник» его неформальный никогда не посещал, а если заговаривали при нём о старике, называл его с ехидной усмешкой – артистом. Да и сам дядя Саша к Иванычу относился с прохладцей, никогда вообще о нём не упоминая, но вот после ухода того проникся нежданно-негаданно сочувствием. Со стороны сложно объяснить, как это у него вышло, хотя по собственному опыту знаю – влияние его на молодёжь было почти магическим. Прислали, в общем, в очередной раз под его начало парочку здоровых деревенских ребят сразу после армии, и исхитрился он каким-то образом натравить их на сделавшегося к тому времени уже и бригадиром механизаторов Лёшу-бульдозериста. Выглядело это довольно странно, но, воспылав вдруг на ровном месте к незнакомому им совсем Алексею лютой злобой, ребята выволокли его из его бульдозера и принялись лупцевать. Парень Лёша здоровый и вначале даже, оборотку им дать пытался, но быстро те повалили его на землю и принялись остервенело пинать кирзовыми своими сапожищами. Ребята из бригады механизаторов под свежим ещё впечатлением от Лёшиных с Иванычем склок вмешиваться не торопились. Лишь дав возможность деревенским как следует над бугром своим новоявленным «потрудиться», они наконец, посчитав, видимо, что уже хватит, подошли и принялись дяди Сашиных посланцев от скрючившегося на земле Алексея оттаскивать. Вскочив и чуть буквально придя в себя, бросился тот на одного из своих обидчиков и довольно крепко приложил его по лицу. Деревенские вновь дружно набросились на бульдозериста, и, пока не оторвали их во второй раз, основательно успели ещё его помять. Сполоснув наспех лицо в баке с водой Лёша тяжело топая сапожищами кинулся к БСУ. Взлетев одним махом по металлической лестнице, оказался он лицом к лицу с дядей Сашей.
- Ну что, голубь, нам поведаешь? – иронически глядя на в кровь разбитую физиономию бульдозериста ухмыльнулся старик.
- Лыбишься, тварь! – завопил в бешенстве Алексей. – Ещё раз дебилов этих своих подошлёшь, разможжу!! Не посмотрю на седины!!!
- Не зря Иваныч вы****ком тебя звал, - совсем не испугавшись, ухмыльнулся дядя Саша.
- Рот, падаль, заткни! – шагнул к нему, сотрясаясь всем телом бульдозерист.
- Ну, ударь, попробуй, - выцедил, пристально глядя тому в глаза старик. – Убить тогда тебе меня придётся, дурак! – лицо дяди Саши стало очень серьёзным. – Знаешь, что с тобой сделаю? – продолжил негромко он. – По башке как следует оглушу и причиндалы твои отрежу начисто. Чтоб вы****ков таких не вылуплялось больше! А потом, живи себе долго и счастливо, что мы, звери что ли? – зловеще ухмыльнулся старик. Вообразившего себе подобное Алексея заколотило, а внизу по металлической лестнице громко уже бухали шаги. Впереди наших ребят нёсся Олег Большаков, который, вклинившись между противниками, поволок бульдозериста вниз. Тот, впрочем, испуганный и присмиревший, и сам легко дал себя увести.

Глава 8. Спирин

Олег тем временем основательно уже приучил меня к серьёзному чтению и убеждал что мне нужно в Москву - учиться. Он, конечно, советовал на исторический, но историю я с детства не любил. Вся эта ахинея вроде: «царь такой-то не понял прогрессивного значения просветителя сякого-то» наводила на меня тоску. В унылом школьном изложении выходило, что одни мы только, под чутким руководством училки знаем и понимаем всё, а чуть ли не все исторические деятели в лучшем случае были всего лишь «продуктами своей эпохи и представляли для того времени явление, конечно, прогрессивное, но…». Но с точки зрения сегодняшней нашей школьной премудрости до подлинных высот не дотянули. Кроме, конечно, «основоположников», те были особой породой сусальных, святых почти персонажей, сомневаться в коих строжайше было запрещено, и именно поэтому всех их я люто ненавидел. К «недопонявшим» же и «недоучёвшим» испытывал унылое равнодушие. Олег как-то просто и буднично начал с того, что наглядно продемонстрировал мне субъективность человеческого восприятия. Предложив однажды вечером сесть и буквально по минутам подробнейшим образом описать прошедший день, он, взяв затем мои бумаги и, обнаружив там целую кучу неточностей, продемонстрировал таким образом мне несовершенство нашей памяти. Приучая постепенно оценивать: как и в какую сторону люди «интерпретируют» сюжет, побуждал он отыскивать саму суть, корень события. Вот это уже оказалось интересней! Когда с новой этой открывшейся мне точки зрения взглянул я на плоские прежде для меня факты, то обрели они вдруг глубину и объём. Забегая вперёд, скажу, что на исторический поступать я всё же не стал, хотя живой интерес к предмету и сохранил. Самое главное было то, что, подходя теперь к истории, не ждал я уже готовых, всеохватывающих каких-то ответов на все вопросы, понимая, что многие вещи приходится осмысливать и решать для себя самостоятельно. Особенно интересовало нас, конечно, прошлое нашей страны, и Олег на многих примерах оживил для меня «пыльные» прежде строки исторических сочинений. Была у него теория, что какие-то вещи важно просто передать дальше, записывать их бессмысленно. «Слово написанное, - утверждал он, - теряет объём, лишается подлинной своей достоверности». Именно из этой серии были рассказы его про соседа по лестничной площадке в той, прошлой, московской ещё жизни. Старик, пенсионер, участник дореволюционного большевистского подполья, старый политкаторжанин, комиссар дивизии в гражданскую, хлебнувший ссылки и в тридцатые. Странно, что с их отцом, прокурорским работником, самый этот сосед Пётр Степанович Спирин едва здоровался, а вот Олега со старшим братом Виктором всячески привечал. Удивительная у него была квартира, небольшая, по холостяцки запущенная, стены все её заставлены были книжными шкафами, а в столе притаился времён гражданской парабеллум. Интеллигентная обходительность перемежалась у него с какой-то несвойственной уже тому времени предельной категоричностью. Глаза его на высохшем от времени пергаментном лице горели молодым неугасимым огнём, лицо же и голос в противовес взгляду и пылким, порой, речам оставались холодно бесстрастны. Странная штука, сам я никогда этого человека не видел, но эмоциональные, проникнутые сложным каким-то противоречивым чувством рассказы о нём Олега сделали существование его для меня почти осязаемым. Сложилось так, что последнюю часть жизни прожил Спирин в полном одиночестве, и главными его конфидентами стали живущие на соседней лестничной площадке подростки. Разговаривал он всегда с ними как со взрослыми, рассказывая вещи, порой, такие, что брат Виктор, который был старше Олега, как-то поинтересовался:
- Пётр Степанович, а разве можно такое говорить?
- Разве ты, Витя, доносчик? – откликнулся тот.
- Ну что вы, - возмутился Виктор, - просто… отец нам никогда ничего не рассказывает.
- Жалеет, - усмехнулся старик. – Нет, я люблю вас, ребята, тоже, - спохватился он.  – Только это вот прочитав, вы никогда ничего не поймёте! – вытащив из шкафа стопку пожелтевших от времени газет, помахал он ими. – И это вот тоже! – окинул взглядом он доходящие до потолка книжные полки. - Без живого человеческого слова груз мёртвый.
 Накатом шли тогда хрущёвские разоблачения, и Пётр Степанович говорил с ребятами об этом как со взрослыми.
- Огромный труд, кровь, мечты людей! Годы жизни и смерти, вот так, всё псу под хвост? Культ, культ, культ, а мы что, получается? Шавки трусливые были, гвоздя не стоящие? А что такое партия того времени? Это тысячи, сотни тысяч людей, отстоявших в гражданскую! Отстроивших и возродивших всё из руин! И тут вылезают какие-то просидевшие в закутке мрази и говорят… - с горькой усмешкой оглядев нас с братом, он вдруг потребовал. - Ну вам-то, конечно, хочется всё ниспровергать?
Мы с Виктором замялись, а он поинтересовался:
- Вы хоть понимаете, ребята, что значит – вступить в партию в девятьсот-пятом?
- Революция? – откликнулся неуверенно Виктор.
- Не просто революция. Неудавшаяся революция! Погром партии, крах, массовые аресты, ссылки и преследования. И существовал в то время слой так называемых сочувствующих. Вот я таким сочувствующим и был: выполнить поручение, отнести посылку, раздобыть денег, передать сообщение. Всегда ведь можно сказать – просто помогал хорошим знакомым. Меня попросили, а так-то я вовсе и не при чём. Это как игра! И отказаться можно, если станет слишком уж опасно. А тут всё! Ты в партии! С теми, кого сажают в тюрьму, отправляют в ссылки, даже вешают. А мне девятнадцать лет! Каждый пойдёт, я вас спрашиваю?
Мы с Виктором переглянулись:
- Ну это же борьба с сатрапами, - неуверенно откликнулся я.
- Это вы сейчас знаете, что мы победили, - горько усмехнулся старик, – а тогда, в девятьсот пятом? Десятки лет до этого шли люди на каторгу, умирали в тюрьмах и  н-и-ч-е-г-о.  Революция, где она? А мне предложили встать на место товарища, которого забрали в тюрьму…
Мы с братом сидели озадаченные, никогда с этой стороны в голову даже не приходило посмотреть.
- Пётр Степанович, так вы в партии с девятьсот пятого года? – спросил Виктор.
- Да, - подтвердил старик, - девятнадцать лет мне было, работал на железной дороге. Так что девятьсот пятый год, это, как говорится, не шутки! Меня когда из партии в тридцать четвёртом исключали, я билет свой спрятал. Не дался им!
- А за что вас исключили? – спросили, в один голос мы с Виктором.
- За троцкистские колебания, - горько усмехнулся старик.
- Вы действительно были троцкистом? – мы с Виктором тогда ещё совсем дети и не всегда соображали, что можно и чего не нужно спрашивать. К лицу Петра Степановича прилила кровь, очень тихо, после долгого молчания он ответил:
- Никаким троцкистом, ребята, я никогда не был. Когда-нибудь всё вам расскажу, а сейчас простите!

- Много было разговоров и других, от которых ничего почти не осталось, - задумался о прошлом Олег. – Рассказы его про гражданскую запомнились почему-то плохо. Он был комиссаром дивизии, но никаких там героических будней, как в фильме про Чапаева, в его изложении не было. Была жесточайшая борьба между троцкистами и, как он называл их – большевиками. Троцкисты, по его словам, стремились уничтожить побольше нашего народа, очистить территорию для чего-то своего, очень тёмного. Большевики же этому старались помешать. Рассказы его представлялись мне тогда странной, полубредовой фантасмагорией, и если бы не брат Виктор, который живо всем интересовался и заворожённо его слушал, я, возможно, и не стал к нему ходить. Но Виктор был крепким парнем, прирождённым лидером, а потом он ведь на два года старше, что тоже играло роль. Странно, но слова Петра Степановича о том, что у части руководства партии и красной армии в гражданскую была задача уничтожить как можно больше народа, не вызвав у меня тогда большого доверия, пронеслись мимо, а вот рассказы его о марксизме потрясли. То, что для тогдашних партийных деятелей никакие Марксы Энгельсы и прочие там Ленины идолами не были, читалось даже по их зажравшимся физиономиям. Но Спирин открыл нам, что не был никто из «основоположников» таким уж большим авторитетом, и для давнего дореволюционного партийного подполья, вот это почему-то оказалось для меня шоком. Не был, как оказалось, Маркс авторитетом и для самого Спирина! Рассказал он нам, что ещё в девятнадцатом веке в российских революционных кружках шёпотом передавались слухи, что Маркс – близкий довольно родственник Ротшильдов и работает на них. В этом месте даже относившийся с большим пиететом к Спирину Виктор возмутился:
- Ну как же, Пётр Степанович, ведь он же всю жизнь против них боролся?
- Никогда, ребята, - усмехнулся Спирин, - Маркс против них не писал! Для вас верно, как и для многих сейчас, все капиталисты одним миром мазаны? Но это не так! Вот наших возьми - директор завода и партийный чин – это одно и то же? То-то же! А оба ведь – руководители. Нет, ребята, там у капиталистов знаете какая между собой грызня идёт? А Маркс всю жизнь работал на то, чтобы отвлечь внимание от финансистов, биржевиков, от страшных и грязных дел их, отвести скопившееся социальное недовольство и выплеснуть его на промышленников. Знаете, как Маркса и марксистов называли в русских революционных кругах девятнадцатого века - мразовы****ки!
- Да что же это? – вырвалось у Виктора, - как вы можете?
Мы с братом сидели потерянные, идол, на котором строилось тогдашнее наше мировоззрение пошатнулся. Если бы такое сказал какой-нибудь молодой пижон мы знали бы как к этому отнестись, но слышать это приходилось от старого, прошедшего тюрьмы и каторги большевика, члена РСДРПб с 1905 года!
- Бакунин, вот кто был подлинный вождь, вдохновенный оратор, умница, он легко переигрывал редко моющегося, хворающего кожными заболеваниями и откровенно продажного Маркса!
- Это анархист? – удивился Олег.
- Анархист, социалист, всё это ярлыки, ребята! Мы исходили из того, что старый мир прогнил, менять его надо, но как? У каждого своя программа! Михаил Бакунин во время первого интернационала полностью переиграл вонючего этого подонка - Маркса! Он был настолько ярок, умён, убедителен, неистов даже, что Марксу, чтобы убрать конкурента прибегнуть пришлось к клевете! Михаила Бакунина обвинили чёрти-в-чём! Карлуша, воспользовавшись высокими родственными своими связями, фактически настучал тогда на него властям, и неистовый Мишель, схлопотав кучу неприятностей, вынужден был из страны уехать. Вот он-то, общаясь с друзьями за кружкой пива, и назвал Маркса – мразовы****ком!
- Вы сами это слышали? – насупился Виктор.
- Это было ещё до моего рождения, - глянул иронично на него Спирин, - история эта среди старых партийцев передавалась шёпотом особо доверенным лицам.
- Подождите, - лицо Виктора потемнело, он явно усомнился в своём недавнем любимце - Спирине. – Пётр Степанович, ну как же так, Бакунин яркий, умный, остался в истории среди многих, в толпе! А грязный, по вашим словам, вонючий, тупой Маркс стал основоположником? Его книги изучают, именем названы улицы? Концы с концами не сходятся!
- Блаженна юность! – усмехнулся Спирин. – Вы что же, ребята, думаете такие вещи от таланта только зависят? Вы знаете, что такое финансовый интернационал?
У нас на этот счёт были смутные представления, и Пётр Степанович, не дождавшись ответа, продолжил:
- Финансовый интернационал – один из инструментов влияния банковской олигархии, и Маркс отражал их интересы. А вы хоть представляете, что это за мощная сеть? Любой революционер, любой социалист рассчитывать мог на поддержку в той степени, в которой лоялен он был к Марксу и тому сорту социализма, что тот отражал. А купающимися, конечно, так сказать, в лучах всяческого содействия были всевозможные интерпретаторы. Нет, там настоящая борьба была, не думайте! Нигилизм – это ведь извечное русское неприятие иерархии, мирской несправедливости. А большевизм – спустить стремление горний вышний мир в нашу юдоль. Пока только воля к этому неоформленная. Но могли ли мы сами справиться с колоссальной той фараоновой пирамидой царизма? Мы знали прекрасно, что марксисты служат банкирам, но что было делать? Ты ведь находишься в живом человеческом теле, и ничто вокруг не может быть тебе чужим. Попал в тюрьму, кто скажет за тебя слово? Кто поможет? Кто услышит твой голос? Царский дом составляли немцы, порядки они копировали с Европы. Европа была для них самой главной, самой авторитетной инстанцией, и такое же положение проецировалось вниз. Даже в перевёртыше - в отрицании царизма утвердилась всё та же схема. Вот ты – российский революционер написал, к примеру, статью. Ну напечатали её на гектографе, несколько человек прочло и кануло в лету. Чтобы это действительно стало голосом, который услышат, тебя в Швейцарии должны заметить, в Лондоне! А там - Маркс, Энгельс… если им противоречишь, то тьфу на тебя! Вот так это ребятки было!
- Но нам об этом никогда ничего не говорили, - удивился Олег.
- Когда-то ещё в шестидесятых-семидесятых, был такой революционер – Хомячков. Он интересно заострил этот вопрос попутничества, как он назвал. То есть пока царизм силён, у социалистов, либералов и большевиков одна общая дорога. Они попутчики! Но как только царская власть рухнет, то у марксистов (обслуживающих, напомню, крупный финансовый капитал), либералов (представляющих тогда интересы буржуазии) и большевиков (только они, по мнению Хомячкова, служили народу) дороги разойдутся, и сделаются они злейшими врагами. Гражданская война, которую он тогда предвидел, будет именно между этими группами.
- А монархисты куда денутся? – надул скептически губы Виктор.
- Ну… он считал, что если монархисты достаточно сильны, то революции они не допустят. А если революция всё же произойдёт, то значит ослабли приверженцы монархии настолько, что можно их не учитывать. В этом он, наверное, ошибся.
- А в чём он не ошибся? – поинтересовался, с еле заметной издёвкой Виктор.
- Не ошибся в том, что между самими «делателями революции» грызня будет почище, чем с монархистами. Не ошибся, что только после падения царизма и начнётся настоящая идейная борьба. Эта борьба не просто началась, она по сей день идёт! – Увлёкшийся Спирин словно не замечал состояния слушателей.
- Ничего не понимаю, разве у нас не марксизм? Кто с кем борется? – в голосе Виктора послышалось раздражение. Снисходительно глянув на нас с братом, старик продолжил:
- Марксизм – идеология разрушения, он порождает лишь концлагеря и бараки. И это известно! Те, кто видел Маркса, его камарилью, не питали на их счёт никаких иллюзий! Достаточно почитать личную их переписку, чтобы понять, что они как люди из себя представляли! Хомячков после Бакунина выступил открыто, разобрал работы Маркса, подвёл под наше к ним отношение теоретическую базу. Марксисты, их тогда в России ещё не так много было, настучали на него царским властям (у них всегда имелись какие-то связи с власть имущими), Хомячкова арестовали, умер он где-то на пересылке. Странно умер! Бумаги его исчезли. Наши сделали выводы – плетью обуха не перешибёшь, и решено было объединяться с марксистами. ..
- Если они подонки, мразовы****ки? – не удержался Виктор. На морщинистом пергаментном лице Спирина отразилась досада:
- Революции в белых перчатках не делают - слыхали? А что это означает, конечно, не поняли? Пользовались! Пользовались и взяточниками, и либералами, и прочей мразью! Всех мастей националистами, каждой твари не по паре даже, а легион целый собрать можно!
- Ничего не понял, при чём здесь националисты? – поморщился Виктор
- Олежек, - улыбнулся Спирин, - а не поставишь ли ты нам чайку? В горле что-то совсем пересохло!
После чего принялся объяснять Виктору, что раздуваемая в национальных окраинах ненависть к России легко очень использовалась для подготовки революционной ситуации... Когда Олег вернулся со свежезаваренным чайником, речь шла уже о финансистах. Спирин говорил, что в самой системе власти они занимают важную, но не основополагающую роль, и череда революций служила им средством для того, чтобы отодвинуть от власти старую знать. Они расшатывали старый порядок чтобы выстроить новый, гораздо более страшный мир, где править будут уже другие…
- Подождите! – лицо Виктора сделалось строгим, - вы это тогда знали и…
- Но ведь и для нашей старинной мечты - возвести град Китеж, царство божие на земле, старый порядок был камнем, который нужно было убрать с дороги! Тут одна из самых страшных тайн русской революции, - в глазах старика загорелся зловещий огонь, - почему поддержало её настоящее православие. Русь изначальная!
- Погодите! – снова, чуть ли не в один голос закричали мы с братом, - ведь попы…?
- Попы, попы! Это партикулярная часть церкви, дух в них утрачен. Они служат Князю Мира сего, за что и пострадали. Нет, други мои, всей правды вам никто не скажет! Чёрти-чем вам голову запичкали! Другое дело, что всё потом пошло вкривь и вкось, и никто уж сам не знал как дальше… Марксисты оказались страшнее царя! Но борьба шла нешуточная, и когда в начале тридцатых газеты заговорили о «выродках рода человеческого», мы, подлинные большевики, встрепенувшись, поняли – пришло, наконец, наше время! Но так слегка, косметически, почистив страну, руководство партии не стало углубляться. А главное - не тронули сущность, это ведь не конкретные подонки А, В и С были, это духовная порча. Марксизм-ленинизм, - выдавил с непередаваемым презрением Спирин, - менять нужно было на что-то живое, настоящее. Но этого не случилось, и радушные надежды сменило тяжкое трезвение, ясно стало, что те же резоны, что и прежде, вынуждают осторожничать. Те же самые силы, что до революции заставили нас принять и смириться с марксизмом, и дальше диктуют свою волю! Нет, на практике курс, конечно, сменили, никто ни Марксом, ни Лениным не руководствовался, экономика иначе рухнула бы, да и войну никогда не выиграли бы. Но ведь нельзя всё время говорить одно, а делать другое! Вы строите первое в мире общество социальной справедливости, а везде у вас висят портреты выродков, жизнь свою положивших, чтоб сделать вас рабами!!! Важным экзаменом стала война, на практике доказали мы свою силу! После войны всё большевистское подполье в стране ждало, сейчас мы сильны, сильны как никогда, сбросить нужно наконец маски, расставить точки над i, громко сказать, кем были Маркс, Энгельс, Ленин, что на самом деле происходило, что такое мы строим, и начать уже и в идейном плане полную реорганизацию. Но… тишина! Потому и Сталина потом в хрущёвские разоблачения некому оказалось защитить. Он пытался усидеть на двух стульях: марксисты легитимизировали его перед капиталом, а мы делали сильным внутри страны. Но мы, подлинные большевики, были против такой легитимизации – вычистить всю погань, поменять идейную платформу, а затем - признают они нас, по праву сильного признают, никуда не денутся! Это и есть лучшая легитимизация! После сорок пятого уж точно признали бы! Но Сталин на это так и не решился, состорожничал. Потому, когда потом принялись его поливать грязью, защищать оказалось некому.

Глава 9. Спор

Мы с Олегом тем временем продолжали посещать «салон» дяди Саши, и у заядлых этих спорщиков вновь как-то раз зашёл разговор о Троцком:
- Дак любой вам красивых слов наговорит, вы за него встанете? – улыбнулся, грустно Олег.
- Я хочу, чтобы Россия жила, а пока только… сам видишь, - развёл руками дядя Саша.
- Болтовня ж ничего не стоит, любой вам наобещает с три короба, только поддержите! А потом вот чего? – глянул, вопросительно Олег.
- Всё время ты подкузьмить меня хочешь, напрасно что, мол, жил я выставить…
Олег замахал протестующе было руками, но дядя Саша, не обращая на него внимания, продолжил:
- А тебя самого спроси – в чём правда? Ведь не скажешь! И в университетах вас учили, и книжек ты прочитал тьму, а вычитал - шиш с маслом! Что, Троцкий плохой? Так для этого книжек твоих не надо, нам об этом и так талдычили. Ты, хороший кто, скажи? Верить кому? – усмехнулся он. - В начальство, вот, ты тоже не вышел, у Вити, вон, всего восемь классов, а он, также как и ты, баранку крутит, - кивнул на меня старик.
- А нужно было в начальство? – поинтересовался Олег.
- Я, к примеру! - Нахмурился дядя Саша. - Был бы ты начальством, разговору с тобой бы не было, но я бы понимал хоть… А так чего? В чём, по-твоему, правда? Скажи так, чтобы я понял!
- Т а к,  только соврать можно, - без тени усмешки откликнулся Большаков.
- В-о-т, - на лице старика проявилось холодное презрение, - вот ты весь и раскрылся!
- Да чего там раскрылся? – взволновался вдруг Олег. - И не скрывался никогда! Ты чего хочешь? Готовую формулу? Раз, и всё объяснили чтоб? А людей то много, и у каждого своё! А за ними ещё люди, и себе на уме тоже. Говорят одно, думают другое, делают третье! И распутывать это - жизнь! Вот так вот утром встанешь, слушаешь новости, сверяешь с тем, что знаешь уже, и думаешь, думаешь: что? куда? зачем? Кто это за тебя делать будет? Сделают! Тебя вот только это не обрадует!
- Да чего ты объяснить-то можешь? Я ведь, а не ты жил там! Тебя-то ведь ещё и на свете не было! – непривычно благодушным для него тоном сказал старик.
- Отец мой – твой, верно, ровесник, а про время то иначе рассказывает. И дядя, и дед! Кого слушать? Запутаемся мы...
- Я ещё не всё, погодь! – поднял руку старик. – Ты, вот, меня всё обхаживаешь, расспрашиваешь. А сам-то ты чего? Молчишь?
- Я своего интереса и не скрываю, а меня ты о чём разве спрашивал? Ты ж шуткуешь больше, подъелдыкнуть ловчее норовишь.
- Расспросить тебя дескать надо?
- Это уж твоё дело!
- К чертям собачьим! Выспрашивай, мол, его! Поклониться ещё может? Тоже мне гусь выискался. Щенок! – вскипел вдруг дядя Саша.
- Вот и поговорили, - рассмеялся Большаков.

Глава 10. Женитьба Спирина

Женился Спирин на польской социал-демократке из дворян, свела их совместная работа. Участие сначала в организации подпольной типографии, затем в составе «транспортной» группы - контрабанда запрещённой литературы. Близость их случилась спонтанно, нежданно для обоих, а вскоре после этого его арестовали, и, назвавшись невестой, пришла она к нему на свидание. Прожили они, если совместную революционную деятельность назвать можно семейной жизнью, без малого семь лет. Ванда в отличии от многих тогдашних революционерок не была противницей детей, и было их двое у них – два мальчика. Жили, может быть, следуя накатанной колее и дальше, но Спирина в двенадцатом году как одного из руководителей транспортной подпольной группы отправили за границу. Лично нужно было обсудить провоз нелегальной литературы, денег, оружия, и, конечно, (живые же люди) самому хотелось посмотреть Европу, познакомиться с революционной заграничной жизнью. Ехать решено было вместе, средства их тогдашние позволяли, да и семья вызывала меньше подозрений. Отправились они по документам помещика тульской губернии Тарасова, но, прибыв в родную ей Варшаву, Ванда размякла и, отказавшись в последний момент ехать дальше, вместе с детьми осталась у своих родителей. Добравшись до Берлина, Спирин погрузился в работу, практическая часть которой составляла лишь небольшую долю, и вот тут-то, пользуясь случаем, окунулся Пётр Степанович в партийную жизнь, вникнуть стараясь во все раздирающие тогда (как, впрочем, и всегда) партийные группировки разногласия. Идейные его представления не были ещё окончательно оформлены, но, недолго совсем поварившись среди пребывающих в иммиграции социалистов, он, привыкший к конкретной практической деятельности, остро ощутил фальшь и пустоту всех этих говорунов. Намечена была дата отъезда, и в предпоследний день своего пребывания в Берлине надумал Спирин посетить филармонию. Парадный зал, великолепная музыка околдовали его, а на трио Шуберта взгляд вдруг выхватил поразившее его воображение женское лицо. Стильно одетая дама устроилась уединённо в боковой ложе, холодный взгляд широко расставленных больших глаз её, безучастно скользнув по Спирину, устремился на сцену, а по спине его внезапно прошёл ток, забыв обо всём на свете впился вспыхнувшим огнём взглядом он в незнакомку. Пристальное внимание кряжистого, с крупными, тяжело рубленными чертами лица русского революционера не осталось незамеченным, на правильном, античном почти челе молодой женщины промелькнула лёгкая тень и поднявшись внезапно со своего места решительно двинулась она к выходу. Судорожно проталкиваясь из своего партера Спирин поспешил за ней и, успев в последний момент ухватить взглядом усаживающуюся в экипаж даму, ринулся к стоявшей поодаль пролётке.
- За тем экипажем, - возбуждённо приказал он, но меланхоличное лицо извозчика осталось безучастно.
- Заказано, - с неодобрением покосившись на скверно говорящего по-немецки Спирина буркнул он. Выхватив поспешно купюру, Пётр Степанович, протянув её извозчику простонал: «Поезжай немедленно!». Различив достоинство протянутой ему бумажки, мигом оживившийся возница, стеганув лошадей, вскоре нагнал величественно плывущий экипаж. Путешествие оказалось недолгим, проехав пару кварталов, дама покинула карету и, зайдя в расположенную на углу кофейню, устроилась непринуждённо за столиком.
- Как обычно? – глянул приветливо на вошедшую кельнер. Едва заметно кивнув, она, бросив рядом с собой поспешно стянутые перчатки, невидящими широко раскрытыми глазами уставилась в завешанную репродукциями стену. От внезапно распахнутой двери воздух в кофейне пришёл в движение, лёгкий взметнувшийся газовый шарф на белой её точно очерченной шее притянул внимание стремительно ворвавшегося революционера. Не решившись устроиться рядом, тяжело опустился он в стоявший на почтительном расстоянии сплетённый из светлой соломки стул, а даме тем временем принесли чёрный кофе и два крошечных печенья.
- То же что и госпоже, - с трудом подбирая немецкие слова, кивнул в её сторону Спирин.
- Хм, вы уверены…? – покосился на миниатюрные бисквиты кельнер.
- Побыстрее! – буркнул раздражённо русский и тут же, смягчив грубость, добавил: – Пожалуйста.
Занятая своим кофе дама, разглядывая большую висящую на стене со сценами охоты репродукцию, словно и не заметила его. Растерявший рядом с ней всю уверенность, Спирин, невидящими глазами уставившись на картину, замер. Украдкой косясь в сторону незнакомки, он залюбовался её белыми с длинными изящными пальцами руками, она же, поставив на стол крошечную чашку, с вызовом вдруг в упор на него взглянула. Пронзив ответным огненным её взглядом, русский революционер было вскочил, но, сделав по направлению к ней пару несмелых шагов, в нерешительности замер, его словно налившаяся тяжестью фигура застыла в неподвижности, но дерзких глаз своих он не отвёл. Оставив оба печенья нетронутыми, дама внезапно поднялась, и, не сказав ни слова, двинулась стремительно к выходу. Отвернувшийся к стене Спирин остался на месте, оцепенение его стало проходить, нервные пальцы остервенело мяли носовой платок, переживая мучительно свой афронт, долго ещё не решался он окликнуть кельнера, молчаливого свидетеля случившегося. Сдав свой билет, на следующий день в то же время был он на месте, явившаяся несколько позже вчерашнего незнакомка, узнав назойливого преследователя, вскинула было удивлённо свою тонкую точно очерченную бровь, но, овладев мгновенно собою, проследовала как ни в чём ни бывало за свой столик. Разнеся обычное угощение, кельнер, с неудовольствием покосившись на Спирина покачал осуждающе головой, но, наткнувшись на обжигающий взгляд русского революционера, с преувеличенным вниманием принялся протирать стол. Оглядев с вызовом залу, Спирин, вдруг решительно поднявшись, направился к незнакомке, но, не дойдя трёх шагов, мужество вновь оставило его и он, застыв на месте, с трудом подбирая растерявшиеся немецкие слова, замычал нечто невнятное.
- Да? – сдержанно улыбнулась, глядя на русского она.
- Я хотел бы сесть вот сюда, - с трудом ворочая запутавшимся от волнения языком указал он на её столик.
- О, разумеется! – расплылась в очаровательной улыбке она и, взяв изящными пальцами крошечную чашку, мигом расправившись с остатками кофе, поплыла величественно к выходу. Двинувшийся с опозданием вслед за ней Спирин успел заметить лишь удаляющуюся карету.
- Кто эта дама? – вернулся он к кельнеру. – Кто она? – требовательно повторил русский.
- А кто вы? Я знаю? – хмуро откликнулся тот.
- Кто она? – помахал Спирин перед его лицом вытащенной из кармана монетой.
- Аристократка! Большее мне неизвестно, - отвернулся презрительно от денег немец.

На следующий день она появилась ещё позже, и, будто не заметив томившегося давно в ожидании Спирина, устроилась на обычном своём месте. Не дожидаясь, пока незнакомка потребует неизменный свой кофе, он, подойдя к ней, вновь сделал попытку заговорить. Спирин заранее заготовил несколько немецких фраз, но в последний самый момент они вылетели у него из головы, и он, смущаясь, выдавил лишь пару сдавленных слов. 
- Вы ведь кажется русский? У вас русский акцент, а я немного говорю по-русски, - сказала вдруг она.
- Вы!!! По-русски?!! – во все глаза уставился на неё Спирин.
- В юные свои годы увлекалась я Достоевским и выучила язык.
- Достоевским? – поражённый Спирин опустился без приглашения на стоящий рядом с ней стул. Улыбнувшись как старому знакомому, принялась она пересказывать сюжет одного из больших романов великого писателя. Смешавшись от столь нежданной близости, Спирин глядел и глядел на неё и не мог наглядеться, со стыдом вынужден был он признать, что ничего из больших романов кроме «Преступления и наказания» не читал. Требовательно пройдясь по вещам малым и выяснив, что знаком он с «Хозяйкой», дама с загоревшимися глазами потребовала:
- А верно ведь странная там, болезненная даже описана любовь? Эти удивительные состояния духа! Встречали ли вы таких людей?
- А-а-а… верно вы про староверов говорите? – нахмурился он.
- Да, русская вера, вы хоть что-нибудь в этом можете мне объяснить?
- Там совершенно ничего невозможно объяснить, можно только быть с ними или нет, - насупившись, откликнулся после минутного колебания он.
- И вы? – выразительный взгляд её требовал ответа.
- Родители мои были из староверов, а я, - смешавшись, он вдруг простодушно совсем как ребёнок выпалил, - а я революционер и атеист!
Лицо её вспыхнуло неподдельным интересом: – Из тех самых…?
- Не знаю, - смутился он.
- Кириллов, - заметила вдруг она, - точный господин Кириллов. Так и есть!
«Из Достоевского, - догадался он, а вслух пообещал. – Я обязательно прочту. Я всё прочитаю!»
- Извините, сейчас мне нужно идти, - со сдержанным сожалением сказала она вставая.
- Вы придёте завтра? – вскочил вместе с ней и он. Вновь сделавшись недоступной аристократкой, она, чуть заметно кивнув, легко выплыла из кофейни. Спирин совсем не чувствовал под ногами мостовой, душа его от радости пела, скача как мальчишка припрыжку по улице, решил он, что сейчас немедленно нужно отыскать ему Достоевского. Поинтересовавшись для порядка в подвернувшимся книжном и узнав, что на русском ничего нет, он, озабоченно шагая по улице, вспомнил про снабжавшего их партию нелегальной литературой старого букиниста. Звали его Арон, никаким революционером он не был, организовывая тем не менее доставку самой разнообразной литературы. «Эх, не время сейчас», - досадливо подумал Спирин, отправляясь тем не менее на поиски. Долго довольно проплутал он, отыскивая маленький переулочек, в котором раз всего-то и был, но, увидав наконец нужный дом, настойчиво принялся колотить в дверь. В засветившимся после продолжительного ожидания тускло окне показалось морщинистое смугловатое лицо старого букиниста, небольшие его обрамлённые кустистыми бровями глазки буравили удивлённо непрошенного гостя.
- Помните меня? Я у вас был? – на плохом немецком, спросил его Спирин. Лицо хозяина осталось бесстрастным, пристально вглядываясь в посетителя, терпеливо ждал он продолжения.
- Впустите меня, пожалуйста, мне нужно! – голос гостя в волнении дрогнул. Старик молча приоткрыл выкрашенную в кирпичный цвет дверь и, не сказав ни слова, провёл его в маленькую каморку.
- Мне нужен Достоевский, «Бесы», - не откладывая в долгий ящик, перешёл к делу гость. Не выказав ни малейшего удивления, хозяин негромким шелестящим голосом посоветовал: - Приходите завтра. К вечеру ближе будет.
- На русском языке, - уточнил Спирин. В лице букиниста промелькнула тень живого интереса, и он, чуть помедлив, ответил: - Это сложнее и дороже – дня два.
- Сегодня, сейчас! – в голосе Спирина слышались умоляющие нотки. Хозяин с откровенным уже любопытством на него уставившись, усмехнулся: - Я всего лишь торговец книгами, а не волшебник, господин… - взгляд его сделался вопросительным.
- Тарасов, - подсказал гость.
- Ах, да, господин Тарасов, кажется, я вас знаю, - заверил с дежурной вежливостью старик.
- Господин Арон, мне очень, очень нужна эта книга, прямо сейчас! – дрогнувшим голосом произнёс гость. – И я готов, - похлопал он себя по карману.
- Но ведь теперь совсем поздно…
- Господин Арон, поймите, - Спирин пылко прижал к груди руку. Глянув внимательно на посетителя, букинист, развернувшись, двинулся из каморки. «Ждите», - кинул он вскочившему было вслед за ним гостю. Уверовавший в чудо Спирин, ожидал книгу, но тот через несколько минут вернулся с запиской в руке.
- Здесь адрес, сошлётесь на меня и купите книгу по той цене, что вам укажут, не торгуясь. Думаю, это всё, что я могу для вас сделать.
Горячо пожав сухую жилистую руку, провожаемый до двери Спирин выскочил на улицу и заспешил в поисках извозчика. Поздним вечером был он уже в своей гостинице с томиком Достоевского в руках. Ночь провёл в яростном чтении, годы революционного движения давали ему узнавать и не узнавать эти лица, характеры, судьбы, которые писатель, доведя до гротеска, со смакованием, как сквозь сильную лупу, предъявлял читателю в таком фантасмагорическом виде, что страшно они Спирина притягивали и пугали. Иное же, показанное тонкими чуть заметными мазками, вынуждало задуматься. «Губернатор, губернатор, - бормотал, как безумный Спирин, - за всем стоит потворщик губернатор, помещики, племяннички, внуки их, а им что?  В о п р о с !!! Где ответ? Может там? – косился он на непрочитанные ещё страницы. - Гибель, гибель ведь для них! А как тонко намекнул на Швейцарию и Америку! Пророк! Или тогда уже всё так и было?» – мысли Спирина, принимая всё новые и новые направления, путались. Добравшись наконец до Кириллова, Спирин вдруг задумался над своей судьбой: «Похож я, или непохож на Кириллова? И что всё это значит?».

Большую часть дня проспав, бегом почти понёсся он в кофейню. Дама была уже там, пила свой кофе и приняла его появление с такой сдержанностью, что у задетого этим Спирина вспыхнуло в груди острое разочарование. Но глянув на прекрасное как античная статуя её лицо, он, застыдившись мимолётного своего чувства, устроился робко как школьник рядом.
- Но почему Кириллов? – едва поздоровавшись спросил Спирин. Лёгкая тень пробежала по её словно высеченному из мрамора, холодному, странно волнующему его лику.
- Не знаю, - откликнулась, чуть помедлив, она, - он благороден, силён, но совершенно… - незнакомка вдруг смутилась и, повернувшись куда-то вбок, достала неловко небольшой свёрток. В нём оказалась книга. «Бесы», - догадался Спирин.
- Решила сделать вам небольшой сюрприз, - улыбнулась чуть заметной улыбкой она, а сомлевший от счастья Спирин, не решившись рассказать о ночных своих приключениях, благоговейно принял подарок.
- А ещё он искренен, - безрадостно совсем добавила она, - что делает совершенно его беспомощным!
- Что вы? Как он разговаривает с ними! – встрепенулся Спирин, догадавшись сразу, что речь идёт о Кирилове.
- Пустое, - поморщилась незнакомка, - они владеют им безраздельно и ведут… цинично и расчётливо толкают к концу.
Спирин задумался, Достоевского в их кругах не жаловали и прежде, надо признать, он разделял эту настороженность. Но прочитанный внезапно роман, образ Кирилова, странная судьба человека, которого поманили царством справедливости и свободы, а когда он, усомнившись, в них разочаровался, исхитрились, подведя к самоубийству, использовать для своих нужд. И что при этом поразило Спирина, Кирилов - натура цельная, сильная, немногим может, а, пожалуй, и вовсе не мельче, чем Ставрогин, Верховенский, которые, тем не менее, вертят им как хотят. Как? Почему? В чём загадка?
- А вы, всё же, как выяснилось читали? – в глубине голубых глаз её засветилось любопытство.
- Да вот, вчера, поздно вечером, отыскал книгу.
Услышав это, сделалась она вдруг очень серьёзной, скрытая, глубоко затаённая печаль её приоткрылись внезапно Спирину, и он тихим неподходящим совсем голосом произнёс:
- А ведь мы с вами даже не познакомились - Спирин Пётр.
- Анна, к сожалению, прибавить должна Вельфенгау.
- Это фамилия вашего мужа? – догадался Спирин.
- У меня нет мужа, но это не делает нас ближе друг к другу, - и, заметив, что он собирается спросить ещё о чём-то, поспешно добавила:
- Скучная это материя, господин Спирин. У нас не так много времени, чтобы занимать его этим.
- Я сохраню как реликвию на всю жизнь, - серьёзно очень произнёс он, взяв в руки книгу.
- Мне пора, - поднялась она.
- Вы завтра здесь будете? - с внутренним трепетом глянул на неё поднявшийся вслед Спирин.
- Да, - откликнулась чуть слышно она и лёгкой поступью направилась к выходу.
«Первому русскому, что я встретила, от Анны фон Вельфенгау», - прочитал написанный строгим, безукоризненно чётким почерком экслибрис он.
 
Глава 11. Власть

Дочитав Достоевского, утро следующего дня провёл он в тяжких раздумьях. У Спирина достаточно было житейского опыта чтобы понимать: экипаж, стильное дорогое платье, новая его знакомая была не из тех, на продолжение отношений с кем вправе он был рассчитывать. Даже эта хорошего петербургского издательства книга по законам жанра требовала какого-нибудь хоть ответа, но что он мог предложить ей? Партийные деньги тратить не вправе, а своих личных у него достаточно… достаточно чтобы комфортно существовать, не более. Чем мог бы он увлечь её или удивить? Не сочли ли уже его за любителя приволочиться за богатенькими? Отправившись на вокзал и сдав вещи в камеру хранения, он, купив билет до Варшавы, тяжко осел на скамью в зале ожидания. Промаявшись там несколько часов перед самым отходом поезда, помчался Пётр Степанович неожиданно для себя в кафе. Уставившийся на него удивлённо кельнер услужливо в ожидании заказа застыл. 
- Где? – неловко кивнул Спирин на столик, за которым сидела обычно Анна Вельфенгау.
- Фройляйн сегодня была, но теперь уже уехала, - глядя куда-то в сторону бесстрастно доложил тот. Спирин решительно отправился прямо на вокзал, было уже совсем поздно, когда он, забрав из камеры хранения вещи, вернулся в свой пансион.
- О-о-о, эти русские! Вы снова здесь? – удивилась фрау Байербах, владелица заведения. – Но я уже обещала вашу комнату…
- Мне любую, - поспешил успокоить её Спирин и через четверть часа, тяжело увалившись в кровать, забылся вязким тревожным сном. Весь день назавтра, промаявшись в тесной своей комнатушке, купил он большой букет цветов и к вечеру был на месте. Ожидание тянулось ужасно медленно, казалось ему, что кельнер поглядывает на него с его букетом иронически. Отыскивал, томясь нетерпением, мучительно он слова - те самые, обязательно что должен сказать ей, Анна фон Вельфенгау не пришла! Проторчав до позднего вечера в кафе, доплёлся потерянно он до гостиницы и, подарив свой букет фрау Байербах, завалился спать. Весь следующий день бездумно пробродил Спирин, разглядывая витрины, по городу и, уставившись в фасады домов, подолгу застывал в неподвижности, но спроси его - где был он? и что видел? ответить бы не сумел. Купив новый букет, к вечеру сидел он на месте. Вязко вновь потянулось время, но теперь он уже никого не стеснялся и, уверенно глядя на кельнера, то требовал повторить неизменного чёрного кофе, а то и принести поджаристых фирменных булочек с ветчиной и сыром. Она не пришла! Было уже совсем поздно, когда кельнер, подойдя к нему, предложил:
- Давайте свой букет господин… эээ, я сохраню его до завтра.
- Подарите своей жене! – вручил ему цветы Спирин и решительно зашагал к себе. Следующий вечер ждал её он уже без букета, а когда совсем утратил надежду, неожиданно появившаяся в дверях фройляйн фон Вельфенгау улыбнувшись очаровательно на сей раз ему, как старому знакомому, сама подсела к нему за столик. Несколько минут разглядывая друг друга они молчали, после трёх дней бесплодных ожиданий, потерянности, судорожных надежд и тоскливых разочарований Спирину требовалось собраться с мыслями, она тоже, всматриваясь в озабоченное лицо его, отрешённо о чём-то размышляла. Госпожа фон Вельфенгау искать глазами принялась кельнера, но именно сейчас он куда-то запропастился, цепляясь за каждое мгновение, что могли провести они вместе, Спирин благодарен был тому за задержку. Войдя стремительно в залу, улыбающийся кельнер направился прямо к ним, в руках его красовался великолепный букет роз. Увидев цветы, Спирин безудержно расхохотавшись стремительно вскочил и, подхватив букет, сердечно поблагодарив кельнера, вручил торжественно его даме. Светски улыбнувшись она отложила цветы на стол и, глянув выразительно на ладонь Спирина, посерьёзнела. Перехватив её взгляд, он сейчас будто увидел на пальце своём кольцо. Кольцо, к которому привык, что приросло к руке настолько, что перестал замечать его вовсе. Смутившись на мгновение, он порывисто вскочив содрал с пальца злополучное то кольцо и стремительно швырнул на стол перед нею.
- О-о-о, - чётко очерченная бровь её приподнявшись образовала дугу, - мы будто сами угодили в русский роман! Разве возможно настолько забыть чувство долга? – и круто изменив своё настроение задорно вдруг выпалила. -  Господин Спирин, а хотите увидеть настоящих э к с п л у а т а т о р о в? Тех самых, против которых вы боритесь? – спрятав в карман его кольцо она прибавила. - Я беру его на время, но вы ни в коем случае не стройте себе никаких иллюзий! Я беру его лишь как знак, что сегодняшний вечер вы посвящаете мне! – и, обхватив ладонями цветы, она, не дожидаясь уже никакого кофе, двинулась прочь. Усевшись рядом с ней в экипаж, Спирин, украдкой оглядев незатейливый свой костюм, на мгновение было смешался, но, поспешил приосанившись, тут же придать лицу своему независимое выражение. Ехали они не слишком долго и за всю дорогу не произнесли ни слова. Когда экипаж встал, Анна фон Вельфенгау, помолчав ещё какое-то время, напомнила: « - Не забудьте пожалуйста – сегодня вы должны меня слушаться!». И раскрыв стоящую в ногах коробку, вручила ему просторный чёрный балахон и венецианскую маску. Для себя, как выяснилось, приготовила она такой же. Закутавшись в странное это облачение и выбравшись из экипажа, оказались они у монументального серого камня особняка, подойдя к парадным резным дверям которого, собрались было проникнуть внутрь, но внушительный, похожий на прусского капрала дворецкий преградил им путь:
- Извините, господа!
Фройляйн фон Вельфенгау чуть приподняв свою маску открыла на мгновение ему лицо.
- Ваша милость? Простите!!! - шагнув в сторону «капрал» сделал пригласительный жест.
- Этот человек со мной, - бросила повелительно она, направляясь к парадной широкой лестнице. Склонив почтительно голову, пропустил дворецкий и Спирина. Взойдя по ковровой дорожке, вступили они в огромную залитую ярким электрическим светом залу, строгое и одновременно внушительное убранство которой свидетельствовало о большом достатке. Фланировали здесь кажущиеся в громаде холла ничтожными, облачённые старомодно по моде отошедшего уже девятнадцатого века фигуры. Женщин среди них оказалось совсем немного, основную часть составляли среднего возраста, а то и вовсе пожилые мужчины. Никто из них будто не заметил появления масок. На одном из нависших над залой балконов разместился небольшой непрерывно играющий оркестр. Кое-что Спирин узнавал, это были Шуберт, Гендель, Бах - репертуар выдержан в канонах строгого вкуса.
- Маски дают нам свободу, - шепнула ему Анна фон Вельфенгау, - не нужно никого приветствовать, никому представляться.
Оглядываясь с любопытством вокруг, Спирин смолчал, а спутница, подхватив его за рукав, увлекла по небольшой богато декорированной чугунными финтифлюшками затейливо устроенной сбоку винтовой лестнице. Взобравшись по ней, очутились они на выполненном в таком точно же стиле, что вместил в себя оркестр, балкончике, «их» только оказался совсем крошечным, рассчитанном будто на жаждущую тет-а-тет пару.
- Среди людей этих, - кивнула она вниз, - есть те, кто владеет сегодняшней Германией! Гляньте, кого из них, герр Спирин, считаете вы своим врагом?
- Мы, революционеры, боремся не с конкретными лицами, а с системой угнетения одних людей другими, - не желая втягиваться в риторический по его мнению спор, откликнулся примирительным тоном он.
- Да? Правда? – кинула, с чуть заметной иронией фройляйн Вельфенгау. – Значит, губернаторы, чиновники, что убиваете вы на улицах ваших городов - каждый из них является системой?
- Террором занимаются эсеры, - сухо возразил Спирин, - а потом, губернаторы, о которых вы говорите – часть системы угнетения человека человеком.
- Видите того маленького человечка? – кивнула вниз она.
- Вот этого? – указал он глазами на величественного, одетого в цветастый костюм господина.
- Н-е-е-т, - поморщилась Анна фон Вельфенгау, - ярко одеты - служащие, хозяева все в чёрном.
Взгляд Спирина выхватил нужную фигуру – худощавого, небольшого роста, с хищными костистыми чертами натужно улыбающегося лица господина.
- Это банкир, - прошептала она, - их лишь недавно стали пускать сюда. Ещё дед мой не сел бы с ним за один стол! Так вот, на него и его собратьев никогда вы не посмеете поднять руку – борцы с системой угнетения, - медленно, почти уже не скрывая своего презрения, произнесла Анна фон Вельфенгау.
- Но почему?!! – поразился Спирин.
- Потому что ваша партия существует на их деньги! Или скажете нет?
- Всё гораздо сложнее, - тихо возразил он. – Вы когда-нибудь видели, как живут рабочие? Представляете, как существует русское крестьянство?
- Вы правы, - откликнулась, после долгого молчания она. – Но, вот, смотрите: существует Ставрогин, страшный, по правде говоря, тип. Верховенский, особого изощрённого рода лакей. Есть идеалист Кириллов, которого приведут к самоубийству. Верховенский-старший, ничтожество, околореволюционной свободолюбивой болтовнёй сделавшее себя модным. А где же здесь рабочие? Где крестьянство? Скажите?
- Не вся ведь революция сводится к одному роману, пусть даже великому! А потом, допустим, вы правы, и что? Ничего не делать? Пусть всё так и будет? И… - Спирин вдруг по настоящему разволновался, – это же движется как ком с горы, махина, которую теперь и не остановить. Вы были в России? Нет? Допустим вы правы, эти вот господа платят, - кивнул он вниз на банкира. – Папа и сын Верховенские (если вам так угодно) им прислуживают, Кириллов застрелился, Шатова убили, а мы всё должны отдать им? Не знаю, поймёте ли вы меня, но я живу будто завтра - всё! Ну пусть не завтра, пусть месяц, год ещё, но скоро. Нужно что-то оставить. Что-то стоящее! Ведь по-настоящему несчастные бесправны, лишены сущности своей, с них и спрашивать нечего! Остальные, - он запнулся, - в дрёмах, im D;mmern…  – перевёл, перехватив вопросительный её взгляд непонятное русское слово он. Они даже на чудищ настоящих не тянут. Чудища – это что-то большое, масштабное, а эти всего лишь мещане. И представить ещё двадцать, тридцать лет такой жизни становится… нет, даже не страшно, пусто, мерзостно, и спрашиваешь себя: что ты, лично ты мог сделать? Поэтому живёшь так, будто завтра всё это кончится, и всё что сделал сейчас, только оно и станется. Вот это даёт силы!
- Простите, - с новым каким-то чувством взглянула она на него, - я не знала, что вы так, так… это понимаете! 
- Фройляйн герцогиня, приветствую вас! Кого вы тут от нас прячете? Итальянского князя? Британского лорда? Или может – русского графа? – вход в их балкончик заслонила холёная массивная фигура в безукоризненно скроенном военном мундире. Громкий голос и нарочитая игривость обращения вошедшего разительно контрастировали с пронизывающим взглядом холодных требовательно-испытующих глаз, а заведённая механистичность движений чуть лишь сглаживалась натужным лоском.
- О, господин полковник! Здравствуйте! Вы совсем не допускаете что он может быть… просто человеком?
- Ваша милость забывает, что это не частная вилла, - отбросив дипломатию, совсем уже другим тоном сказал вошедший. – Я настаиваю, чтобы вы представили меня своему спутнику!
- Это вы, полковник, забыли кто я! И прошу вас немедленно оставить меня и моего спутника в покое!
- Ваша милость!!! Вы ставите меня в невозможное положение! – пятясь под натиском герцогини, проворчал офицер.
- Да, господин полковник! Раз вы уж взяли на себя  т а к у ю  роль, соблаговолите сказать всем, что пока на мне эта маска я не желаю совершенно никаких встреч!
- Судьба несчастного полковника мне ясна, а вот что вы, революционеры, сделаете со мной, когда придёте к власти? – повернулась она к Спирину, дождавшись, когда непрошенный гость удалится.
- Думаю, что вы и сами тяготитесь своим положением, но ни в какие перемены при этом не верите, - откликнулся невесело Спирин.
- Верховенские, отец и сын - один ничтожество, другой ещё и подлец. Кириллов – разочаровался в революции и покончил с собой. Шатов разочаровался в самих революционерах, и его за это убили. Кто остаётся? Не знаете? А я вам скажу! Вон те господа, представитель которых… - кивнула она вниз в сторону финансиста.
- Напрасно, вы, фройляйн герцогиня, решили, что революция это финальная, всё подводящая окончательно черта! Это всего лишь этап, важный, согласен, но только этап борьбы против эксплуатации человека человеком. А потом, герцогиня, это для вас революция всего лишь одна из вычитанных в толстых книгах абстракций. Для многих и многих революция – последний шанс ощутить себя человеком!
- Не называйте меня так! В ваших устах титул этот звучит обвинением, - поморщилась она.
В знак извинения Спирин безмолвно прижал свою большую кряжистую ладонь к сердцу и, просидев несколько минут в молчании, спросил: – Кажется, мы увидели уже здесь всё, что вам хотелось мне показать?

Пройдя другим ходом и миновав застывшего в почтительной позе швейцара, вновь они очутились в карете и, избавившись наконец от масок, открыто, не таясь друг на друга взглянули. Спирин, неожиданно взял её за руки и прижав к лицу мягкие белые её ладони, судорожно вдохнув тонкий аромат духов впился страстно во влажные полураскрытые губы долгим поцелуем. Упиваясь внезапной близостью, мечтая продлить её, он, задыхаясь от страсти неистово прижал герцогиню к себе. Очнувшаяся от его порыва Анна с силой от него отпрянула и, взмахнув негодующе рукой, указала на дверь экипажа. Глянув в окно, Спирин заметил, что давно стоят они у его гостиницы. 
- Когда мы увидимся? – с тоской спросил он.
- Приходите завтра туда же, - кинула, сухо отвернувшись она. Едва он ступил на мостовую, экипаж, набирая скорость, сорвался с места. Сделав словно пьяный, несколько неловких шагов, Спирин замешкался, в гостиницу не хотелось, но на улице привлекал он внимание и, перехватив недоумённый взгляд вышагивающей мимо степенной фрау, Пётр Степанович торопливо, проскользнув в свою комнату, неистово принялся ходить из угла в угол. За ночь он так и не лёг, читая и перечитывая подаренного ему Достоевского, предвкушая завтрашнюю встречу, размышлял о том, что скажет ей? Какие слова выразят то, что думает он и чувствует?
 
Кельнер встретил его как старого знакомого, и расположившийся за столиком Спирин настроился было на долгое ожидание, но ждать не пришлось вовсе. Стремительно ворвавшись, она, опустившись на край стула, еле заметным жестом руки остановила его, готовые сорваться уже излияния.
- Я ненадолго, - и заметив его огорчение, медленно, словно читая заранее подготовленный текст, произнесла:
- Поймите же, что у меня ничего кроме длинной вереницы моих предков нет! Всё что вы видели - экипаж, даже платье это на мне, - на кончиках губ её образовалась горькая складка, - чужое. Всё, чем я по-настоящему владею - кровь моих предков и честь, что я с ними разделяю, - глянула строго она на него. - И дело ведь не в том, что боюсь я настоящей живой жизни во всей её обнажённости, а в том, что её мне недостаточно! Если бы я смогла хоть на миг поверить в вашу борьбу, исход её и значение, то присоединилась бы к вам немедленно! Вы, русский, как никто другой, должны знать это. Прощайте!
Она решительно встала и, оставив перед ним небольшой конверт, двинулась к выходу. Как бы не до конца сознавая происшедшее, Спирин в оцепенении уставился на маленький белый бумажный прямоугольник. Заглянув внутрь, увидел он, что тот пуст, лишь на самом дне тускло что-то блеснуло: его кольцо! догадался он. 

Глава 12. Букинист

Несколько дней, отказываясь принять случившееся, как заведённый проходил Спирин в заветное кафе. Ни на что уже не рассчитывая, хотел лишь он прикоснуться, ощутить атмосферу места, где был… нет, не счастлив, встретил где предвкушение счастья, надежду на него! Теперь хотя и не знал он точно, может быть те дни безумной призрачной надежды, дерзновенной мечты, ярких, внезапно вспыхнувших чувств и были подлинным счастьем? Не пойдя на четвёртый день как обычно в кафе, отправился он гулять по городу. Бродя бесцельно по незнакомым улицам, Спирин, вздрогнув от неожиданности, узнал место, ноги неосознанно привели его к букинисту – единственному знакомому в этом городе человеку. Всё уже в этой жизни повидавшие, ничему не удивляющиеся глаза откликнувшегося на его стук старика бесстрастно на него воззрились.
- Я хотел бы поговорить с вами, господин Арон…
Молча взяв за рукав, провёл он гостя в ту самую каморку и, усадив на жёсткий потрёпанный стул, застыл вопросительно на него глядя рядом. 
- Я хотел бы спросить вас, господин Арон. Уверен, что вы знаете. Должны знать! – сбивчиво начал Спирин. На морщинистом лице букиниста не отразилось ни малейшего интереса, всё так же сдержанно рассматривал он своего посетителя.
- Я хотел бы узнать что-либо о герцогине фон Вельфенгау?
В глазах хозяина засветилась слабая искра, вытащив из дальнего тёмного угла нечто похожее на табурет, устроился он напротив.
- Не спрашивайте, зачем мне это нужно, просто расскажите всё что знаете? Или подскажите к кому обратиться?
- Фройляйн герцогиня, говорят, очень красивая девушка… - будто куда-то в сторону, произнёс старик.
Вспыхнувший от волнения, Спирин вскочил: – Нет, нет, ни в коем случае не думайте... Я хочу, чтобы мы с вами со всем уважением… - но, тут же оборвав себя и проворчав неуклюжее извинение, осел вновь на стул.
- Не хочу обидеть вас, господин Тарасов, - глядя всё так же в сторону произнёс старик, – но для рода фон Вельфенгау даже правящая ваша династия была бы… - букинист замялся и, выразительно посмотрев на гостя, спросил. - Вы меня понимаете?
- Я никогда раньше о таких не слышал, - заметил удивлённо русский революционер.
- Это старогерманская аристократическая семья, одна из древнейших в Европе. Была, - прибавил после некоторой паузы букинист.
- Они выродились? – с сомнением в голосе спросил гость.
- Они ушли, - ответил старик, и поймав недоумевающий взгляд Спирина добавил. ; Политическая власть и сакральная власть крови – вовсе не одно и то же в наше время…
Из дальнейших его объяснений Спирин узнал, что в восемнадцатом и девятнадцатом веках шёл процесс смешения знатных семейств Европы с финансами. Целый ряд древних аристократических фамилий родниться с банкирами отказались и принялись их настойчиво от власти и от ресурсов оттеснять. Одним из решающих этапов этого процесса стало объединение Германии. Несколько играющих важную роль в независимых немецких княжествах герцогских фамилий оказались не у дел и стали постепенно сходить на нет. Судьбы девушек этих семейств удивительны – промискуитет был слишком ниже их достоинства, мезальянса же они категорически не терпели, а выйти замуж за равного себе по крови не было никакой возможности, многие из них так и состарились, не прикоснувшись к мужчине.

Спирин готов был поклясться, что на лице антиквара промелькнуло злорадство, но, мгновенно взяв себя в руки, тот с дежурной любезностью уставился на визитёра. Догадавшись, что ему пора, Пётр Степанович, поспешив с хозяином распрощаться, прямиком отправился на вокзал. Роились под стук колёс на пути в Варшаву в его мозгу разные мысли, перебирал он, думая об Анне, берлинские свои встречи и размышлял над тем, что ему теперь делать и как жить дальше. Не озаботившись телеграммой на вокзале, никого он не встретил и сразу же по прибытии направился к родителям жены.

Едва успев войти в гостиную, острый взгляд Спирина среди многих присутствующих выхватил мгновенно супругу, Ванда, горячо что-то рассказывая молодым двум польским офицерам, «выступала». Никогда, даже в первые годы их знакомства не видел Спирин её такой - богатые интонацией оттенки её голоса обволакивали, на мелких чертах холёного лица проступила лукавая задоринка.
 «Она здесь среди своих», - догадался Спирин. В разговор вступили и офицеры, лица их сияли дежурной любезностью дамских угодников, сквозь которую проступало натужное, полное преувеличенного апломба достоинство напяливших чужой мундир лакеев.
Ах, сколько чести у них! Сколько гонора! – знал только Спирин, как лизоблюдничают такие перед сильными мира сего, как шумно по-куриному толкаться умеют они локтями. Вспомнились простые обстоятельные люди староверческой сибирской Руси, среди которых прошло его детство. Люди надёжные, сильные, показной чурающиеся бравады, разглядеть умеющие сущность человека. «Зачем я здесь? Что они мне?», - с тоской оглядывая с претензией обставленную мещанскую комнату подумал он. Взгляд упал на двух сидящих за небольшим столиком ребят, с трудом лишь узнал в них Спирин своих сыновей. Что-то глубоко чуждое проступало в детских лицах, тонкая, успевшая уже налипнуть к ним от взрослых смесь высокомерия и холуйства, прикрытая простодушно, лёгким флером деланной светскости кольнула отвыкший за время поездки глаз.
«Чужие, совсем чужие! – остро защемило сердце. – Кто я им? И кто они мне? Зачем эти люди в моей жизни?» – забилась в мозгу навязчивая мысль. Не привлекать стараясь к себе внимания, он также незаметно, как пришёл, удалился. Зайдя на почту и спросив конверт и бумаги, быстро набросал он несколько фраз:
«Ванда! Брак наш был ошибкой. Постарайся простить и забыть. Не ищи меня!»
Спирин.

Вложив письмо в конверт и надписав на нём имя адресата, он, вернувшись к квартире, поднялся на этаж и, вручив письмо глянувшему на него с удивлением лакею, приказал:
 -  Молодой госпоже лично в руки.

Петербург встречал мрачноватым сумраком, криком газетчиков, уличной суетой. Добравшись до бывшего их с Вандой гнёздышка, от хозяйки узнал он, что ждёт его письмо. Рассмотрев обратный адрес, Спирин насторожился, письмо почему-то было от букиниста. Вскрыв объёмистый конверт, ничего не понимающий Спирин вытряхнул из него сложенную берлинскую газету. Встряхнув её как следует и оглядев со всех сторон, он так и остался в недоумении – больше там ничего не было. Медленно, с трудом продираясь сквозь громоздкие немецкие конструкты, он два раза эту газету просмотрел, но так и не понял – к чему букинист прислал ему? Смутная догадка кольнула внезапно сердце, заглянув на самую последнюю страницу, увидел небольшие он, в чёрных траурных рамках объявления, вначале которым не придал значения:
«С прискорбием сообщаем что фройляйн Герцогиня Анна фон Вельфенгау, последняя в роду славного в прошлом аристократического дома Германии, не дожив и до тридцати лет, скончалась скоропостижно апреля 29, 1912 года. Соболезнуем друзьям и знакомым покойной.»
Уставившись в оцепенении в газету Спирин закаменел, чутьё подсказало ему, что было это самоубийство.

Глава 13. Интеллигенция и народ

Олег к тому времени успел уже основательно «разбудить» меня, и я несколько иначе стал смотреть на вещи. На арене одной шестой части суши развернулась в двадцатом веке грандиозная по своим масштабам битва. Какую роль в этом противостоянии сыграла наша так называемая интеллигенция? Играясь замшелым, никуда кроме рабских бараков не ведущим марксизмом, что словно консервную банку дикарям подбросили нашим «интеллектуалам», заменив сокровища глубинных духовных пластов нашего народа, ничего они кроме далёких от подлинной человеческой жизни высосанных из пальца «измов» не видели и видеть не научились. Носясь как с писанной торбой с не менее деструктивным либерализмом, интеллигенция наша так и не сумела отыскать и утвердить собственных своих смыслов. Именно утвердить, потому как шаги к их поиску сделаны были могучими нашими единицами: Ломоносовым и Данилевским, Достоевским и Лосевым, Львом Гумилёвым и генералом Петровым. Но глуха осталась масса русской интеллигенции к их призывам, не сумела, да и, по правде говоря, не пыталась она разглядеть в толще народной духовной жизни глубин, зажечь прожектор общественного внимания вокруг собственных своих смыслов. Как огня боялась она самой такой постановки вопроса, легко слишком соглашалась с подкинутой ей идеей - что ничего серьёзного здесь не было и быть не может! Не зря, ох, не зря не любит народ наш интеллигенции, ненавидит да и попросту презирает её. Проявляется обнажённо это в местах заключения, находясь в близких к экстремальным условиях, сиделый люд особенно остро проявляет свои антипатии. Было так во времена Достоевского, рассказывал нам про это и дядя Саша. Как-то раз Олег напоказ спросил его при мне: - Дядь Саш, а почему сосал-демократами звали их? 
- Хм, - усмехнулся начальник БСУ, - не знаю, какие они были там демократы, но сосали у блатных точно. Сам видел!
- А всё-таки, почему не любили? – не отставал Олег.
- Да ты пойми, - посерьёзнел дядя Саша, - музыки там нужны нам ихние? Стихи? Повестульки? Или ещё что? У нас своих полно, и песен, и стихов, и музык всяких, лучше Пушкина, всё одно, не напишешь! Ты беду, боль, душу нашу пойми, узнай её, в себя прими, раздумай! – по-иному совсем заговорил вдруг старик. – Правду найди и её нам укажи, путь поведай. А-а-а, нет, мараться не хочешь! Грязные мы для тебя? Музычку там наколапыцал, в Европках тебя похвалили, и ты на нас уже как на говно смотришь? В ножки теперь тебе кланяйся? На пьедесталы выставляй? А среди кого ты вырос, кто взрастил тебя? А-а-а, ты губёшки свои поджимаешь, брезгуешь! Не ровня мы тебе, и сказать для нас уж нечего? Не скули тогда после! Блатные вот точно знают что с вами такими делать! Ты, Олежек, всё ходишь тут, вынюхиваешь, выспрашиваешь, не понимаю, думаешь? Ровно в зоопарке нас изучаешь! Европейцы вы, жопу им там лижете, а ведь и у нас тоже найдётся что полизать. Вот, сюда глянь, - хлопнул себя по ширинке он, - залупу эту, в тридцать девятом доктор философских наук сосал! Выпускник базельского университета! Пойдём, приобщись к высокой европейской культуре, преемственность поколений вкуси! Не понимаю, думаешь, чего ты ходишь, выспрашиваешь, падла кгбшная, в зоопарк иди обезьянок изучай, а здесь люди!!!

Пряча друг от друга глаза, мы с Олегом рысили от БСУ:
 - Кто? И на кого натравит их в очередной раз? – выдохнул задумчиво он, когда вернулись мы к нашим ЗИЛам. – Верно, ох верно сказано - страшно далеки от народа! – рассмеялся нервно Олег.
*********************

– Тридцать четвёртый год, я в ссылке, большая жатва ещё не началась, но мы ощущаем её всеми порами своей кожи, боимся и жаждем одновременно. Да, жаждем!!! – с вызовом посмотрел на нас с братом Спирин. - Потому как скопилось столько, что решить по-настоящему можно только - т а к! Северный далёкий посёлок, за двадцать три километра раз в месяц ходить нужно отмечаться, радость, когда из начальства кто сам заедет. Не потому что начальство мы любим, а потому что двадцать три километра – это туда и обратно почти пятьдесят! Все мы сосланы как троцкисты, - усмехнулся старик. – Вернее за троцкистские колебания, троцкистов тогда уже сажали вовсю, а, порой, и расстреливали… Но вот беда, - глянул, выразительно, на нас он с братом, - троцкистов в карательных органах немало тоже, и сажать, конечно же, они стремятся не своих, а наоборот как раз!!! А когда тебя уже отправили, то поди после разбери – кто таков? Потому смотрим мы, ссыльные, друг на дружку настороженно, вглядываемся - кто из нас какой масти? А мутно всё, темно, ни черта ведь не разберёшь! Жили мы в избе с ссыльным Петром Елизаровым, рабочим с Путиловского. Вернее, что значит рабочим? Его ж не как рабочего сослали - секретарь партийной организации на заводе он был. Вот как секретарь и погорел! Гугыкнулся, как один из наших ссыльных говорил. Присматриваемся мы друг к другу, всё больше помалкиваем. Я-то, пожалуй, что, опыт у меня партийный да нелегальный какой, но и он жизнью учёный тоже! Молчать, правда, всё время нельзя, живые всё же люди, и начинаем мы постепенно разговариваться. Ссыльные да и местные вслед за ними, прозвали его Елизаром. Потому как я Пётр, он Пётр, путаницы чтоб не было. Единственный я там партийный «старик» со стажем таким и опытом дореволюционным, собираемся мы периодически, ссыльные из разных изб, обсуждаем. Говорим, конечно, осторожно, понять пытаемся: что? да как? Случайных там нет, партийцы все бывшие, исключённые, в уклонах заподозренные. Единственный я там партийный «старик», по-особенному на меня смотрят. Кто с опаской – знают, что троцкистов среди нас таких, немало. А кто и с вопросом – в партии, дескать, аж с девятьсот пятого года, объяснить им должен, как узел этот самый завязался! А чего объяснять я буду? Люди все незнакомые, объяснение моё на высшую по тем временам меру потянет точно! Это сейчас в безответственном я возрасте, да и время нынче слякотное, - усмехнулся он. - А тогда, сорок шесть лет всего мне было, эпоха ох как строгая, а пожить ещё хочется. Те осторожничают, эти осторожничают, ни до чего, в общем, мы не договорились. А был там, извиняюсь, ребята, за житейскую такую подробность - сортир. Обычный деревянный скворечник с дыркой в полу. Стоял он ближе к нашей с Елизаром избе, но так или иначе, забегали по случаю туда все. И вот забрёл в место это отрадное и я, глядь, а там томик Маркса на полочке лежит. Опешил вначале, читать-то там не горазд удобно, да и темновато. Оконце световое небольшое сверху прорезано, а больше-то никакого электричества и нету. Днём кое что разобрать ещё, конечно, можно, но тоже особо не зачитаешься. Открыл я Капитал, а он початый уже, страниц двадцать аж, то есть не хватает! Жизнь там вообще скудная, книг – раз-два и обчёлся, пустой даже какой роман скорее читать будут до одури, а для дела такого обходились всегда газетами. Ну, думаю, что-то здесь не так, провокация верно какая! Подложили сюда и ждут, как я реагировать буду? И такая меня, ребятки, злоба взяла! Там вечно на мразовы****ков этих троцкистских оглядывайся, три слова нормальных скажешь и на пакость лондонскую эту тут же сошлись! В двадцатых, к примеру, жизнь после гражданской налаживать нам надо, общество строить новое, а выродки мертвечину идейную подсовывают! Будто дебилы мы, сами разработать ничего не в состоянии!!! Как скотина, которой и сарай кто-то строил, и выгуливает как ему вздумается, и кормит чем придётся, нравится, не нравится - скрепя зубы терпи! Пикнешь чуть, и отовсюду тебя долой. Нет, думаю, шалишь! Раз уж здесь всё равно я очутился, то нате вам, выкусите! Сделал своё дело, выдрал страницу, другую, и Маркса по назначению употребил. Выхожу настороженный, но ничего, вроде и обошлось, сам ни слова никому, молчу, а к другим присматриваюсь. Елизар ведёт себя как обычно, но кажется мне, что как-то он чересчур внимательный ко мне стал, а другие и вовсе вроде без изменений. День проходит, другой, страниц, гляжу, меньше становится, верно и вечером кто-то заходит, не видно когда, а днём так ведь книга обязательно внимание привлечёт, т-а-к книгами никто там не пользуется. Местные, стариков несколько, читают по складам еле-еле, их не в расчёт, а наши, все верно, там уже побывали. Но нет, выяснилось, что не все! День на третий заглянул туда Леонид, фамилию его сейчас и не вспомню, попал он к нам не так давно, «гладкий» такой, как в народе говорят, из среднего партийного начальства. Энергии у него через край, тридцати ему ещё нету, а он уж и взлететь успел, и упасть, всё у него так и горит. По избам шнырит, разговоры какие-то заводить пытается, выяснить всё ему что-то там обязательно нужно! Так вот он из сортира бегом прямо ко мне, «Капиталам» этот самым в ручонках своих трясёт, слюной аж захлёбывается:
- Гнида старая! Давно к тебе присматриваюсь! – Маркса порченного бережно так на стол положил, и ко мне шасть, за грудки вцепился слюной в лицо прямо брызжет:
- Мразь, мразь, мразь!!! Конец теперь тебе! – а самого аж колотит. Пытаюсь, его от себя оторвать: - Уймись, - говорю, - дурак! С чего взял вообще, что я это?
- А кто? – взвизгнул аж он. – Половины почти страниц нету, ни разу скажешь?
А сам в горло мне вцепился и головой об стену стукнуть пытается. Тут Елизар откуда-то вернулся, Маркса на столе увидел и сразу всё понял. Подходит он к Леониду сзади, и ключом гаечным, который зачем-то у нас был, и под рукой его оказался, бьёт Лёню по голове. Тот как подкошенный валится, и я вниз сползаю тоже, отдышаться на полу скрючившись пытаюсь. Может нервы, а может сдавил очень уж сильно он, но никак мне в себя не придти. Шапка с Лёни слетела, и шапка эта его спасла, потому, как вижу – шевелиться начал, встаёт и к выходу стремглав вдруг бросается. Елизар за ним рванул, а перед крыльцом самым тот как ухнет, споткнулся обо что-то и это судьба его была, потому как Елизар ещё несколько раз с силой хрястнул этим самым ключом ему по затылку. Медленно с пола встаю ноги меня не слушаются, обхожу распластавшегося на полу Лёню, воды зачерпываю (бадейка аккурат там у двери стояла), заглатываю, облившись, разом целую кружку и к столу, сразу - Маркса в печку, а Елизар поникший на лавку осел, колотит его:
- Теперь не ссылка, теперь срок. Надолго! Придумать надо бытовое что-то, из-за бабы может мы подрались?
- Из-за какой бабы? Где? – удивился я. – В угольную снесём его, я кетмень наточу. ..
Вижу, не понимает он, на меня уставился.
- Надо чтоб кровь свернулась, - говорю, - подождать нужно. Окоченеет пусть, а то забрызгаем! До наших главное успеть!
Он в отупении каком-то глаза вытаращил, а у меня будто дыхание второе открылось, отволокли Леонида в угольную, сарайчик рядом такой там стоял, и пошёл я точить лопату. Была у меня такая, ссыльного одного подарок, среднеазиатская штыковая лопатка особенной совершенно формы, сталь там – финку хорошую сделать можно. Вижу, Елизар поодаль мнётся: - Полы подтёр? – спрашиваю. Он непонимающе на меня вытаращился: - Кровь, - говорю, - проверь, на полу может осталась? И Маркса снеси обратно, в дырку брось! Печь-то неизвестно топить когда будут - теплынь, неровен час заметят, – прикрикнул уже на него я. Он как про Маркса услышал, передёрнулся аж и наскипидаренный будто кинулся в избу. Сбегал, всё сделал, а я тем временем лопату наточил, на руки поплевал, примерился и откромсал несколькими ударами Леониду голову. Подождать нужно, конечно, было, кровь толком ещё не свернулась, но благо темно там, да и пылью угольной присыпало. Возвращается Елизар, я при нём уже голову в угольный мешок завернул:
- Как стемнеет, - говорю, - сбросим.
- Куда ты, - помрачнел он, - его здесь денешь? Всё одно сыщут, так и так – мне крышка!
- А сортир, - отвечаю, - на что? К Марксу приобщим!
Того аж, при этих словах перекосило:
- Не смогу, - говорит, - так.
- А десятку за падаль эту в лагере тянуть сможешь?
Лопату даю ему: - Разделывай, руки, ноги и в мешки всё, - говорю. Заколотило его, сам я тогда взялся, пробую руку у плеча отделить. Лопата хорошая, но и кость - штука крепкая тоже, поэтому долблю, долблю, без толку. Елизар тут выхватил у меня лопату, парень он молодой здоровый, на лад дело, вижу, пошло. В мешки заворачиваю, а сам тем временем думаю – камни надо где-то найти. Один булыжник у колодца я видел, у погреба ещё, но маловато, пожалуй, будет! А смеркаться тем временем стало, хозяева, старики, что в избе нас приютили, вернуться вот-вот должны.
- Камни нужны, - говорю Елизару, - у колодца я видел.
- Я ближе принесу, - отвечает. Вижу, всё равно ему сейчас, лишь бы из страшного теперь для него сарая уйти. Бегал за ними он правда недолго, я тем временем по старым угольным мешкам разложил, куски получились хорошие, враз только чтоб в очко пролезли и в каждый из них по булыжнику бросил, Елизар аж три раза ещё за ними успел сбегать. Повезло нам, до темноты никто из ссыльных не появился, а как стемнело, мы несколько ходок в сортир и сделали. Приобщили Леонида к кумиру его Марксу. Лопатой потом я уголь как следует переворошил чтобы следы замести, а утром как светать стало, мы ещё разок в сарай сбегали, проверить, и в сортир заглянули тоже.
- Елизар! Елизар, наш! – вздохнул вдруг старик. - Он на фронте ведь потом погиб, герой Советского Союза! Эх, Петя, Петя, Пётр Елизаров, человечище какой был, буквально всех ведь он нас тогда спас!!!

Олега стало вдруг неудержимо мутить, и он бросился было к туалету, но, завидев разверзнувшееся жерло унитаза, рванулся с мычанием на лестницу. Вломившись после этого домой, он сумбурно и путанно пересказал всё отцу. Брезгливо поджав тонкие свои губы, прокурорский работник, выслушав внимательно сына, неприязненно выдавил:
- Что из вас получится? Барчуки, неженки! Да если б мы такими были, была бы у нас советская власть? Сопли розовые, в которых вас сейчас пестуют – враньё! Лакеем так быть только! Слыхал? Про барчуков дореволюционных, что думали - булки растут на деревьях? Вот вы такие и есть! Чистенькие, сытые, гладенькие! Знаешь, чем они кончили? Беломорканал отправили строить, а женщин ихних комиссарам на потеху! А куда таких? В холуи только! Заслужили!!! А вы? Что из вас получится? Старый маразматик наплёл чепухи, а вы и разкуксились!
Олег потрясённо смотрел на отца, а тот с отчуждением выдохнул:
- Пятнадцать лет уж парню, а он про отрезанную голову слушать не может! Бред, бред у Спирина, не понял, что ли? Восемьдесят лет таких как его проживи попробуй!!!

Глава 14. Бес попутал

Приворовывать стал дядя Саша цемент и бетон. Не скажу, что втянули его Ефимовна и личный шофёр Фокина, потому как был при всех своих закидонах дядя Саша человек волевой, могучий, и «втянуть» его во что-то там против воли вряд ли кому под силу. Но очевидно, что Ефимовна через всё того же фокинского шофёра, главного своего «агента влияния», в воровстве этом его поощряла! Олег объяснил мне, что контора дядю Сашу побаивалась, острого его языка, возросшего внезапно влияния и хотела таким образом его обезвредить. Силой, конечно, никого воровать не заставишь, создали, скажем так, ему «предпосылки», и дядя Саша не устоял. Дочка у него ведь и жена поздние, после отсидок, фронта, коллизий всех этих жизненных обретённые. Жена ладно, а вот дочь - девка ещё молодая, требовательная, и к папе отношение у неё очень определённое. А тому ведь хочется, чтоб ценили его в семье, привечали, такое тоже понять нужно! Интересен он нашим ПМКовским обормотам яркостью характера, необычностью судьбы, тут он, конечно - личность! А вот дома? В семье? Дочке, которой одеться нужно, обуться, когда чуть ли не с трибун со всех уже сказано, как жить и что делать? Кто успел ухватить тот и прав, а остальные… плачут пускай неудачники! Что ей авторитет папин, флёр мученика, яркость и широта характера? Шубы из всего этого не сошьёшь, джинс вместо модных не напялишь! До чего уж пустяк - колготки ажурные в те годы модные и те не купишь. А хочется, хочется уж на старости лет и тепла, и уюта, и домой придти, чтоб обрадовались тебе, слово тёплое услышать, а ждут там папу не с пустыми руками, никуда от этого не денешься!

Интересно, что наши дядю Сашу как бы «простили». Так прямо прощения он, конечно, ни у кого не просил, но мнение наше «общественное» его оправдало. Как же! Столько человек пострадал, натерпелся, надо же и ему когда-то пожить! Вот только Большаков Олег, друг мой, ни слова про то старику не сказав, заходить к нему перестал вовсе, как отрезало. Отправят если на бетон, то въедет он не выходя из машины на БСУ и, загрузившись, прямиком отправляется на объект. Сдержанно у меня поинтересовавшись несколько раз про Олега и не получив внятного никакого ответа, дождался дядя Саша как-то прибытия его ЗИЛа и, не торопясь с бетоном, величественно, будто прогуливаясь спустившись вниз, с нарочитой эдакой ленцой направился к Большакову. Совсем уж подойдя близко, он, не выдержав напущенного на себя было снисходительно-небрежного вида, с требовательными нотками воскликнул:
- Глуши мотор! Поговорим!
Остановив движок, неохотно Олег соскочил навстречу.
- Обидел тебя чем? Чего не заходишь? – обесцвеченные временем глаза старика впились в шофёра.
- На обиженных, сам знаешь, что возят, - усмехнулся мой друг.
- Брезгуешь, значит, знаться с нами теперь не хочешь? – угрюмо бросил вполголоса старик.
- Не судья я тебе, - выдавил, не поднимая глаз Олег.
Повисло напряжённое молчание взорванное громким, искренним даже возмущением дяди Саши:
- Они всю жизнь воруют! Нам так и не снилось!
- Они? – приподнял бровь Олег. Кинув на него острый, всё схватывающий взгляд, дядя Саша окончательно вышел из себя:
- А ты меня уже с ними сровнял? Щенок ещё, чтоб судить!
- Я, тебя осуждаю? – тихо спросил Большаков, но разогнавшийся начальник БСУ не обращая на него внимания завопил: - Фокину ты или Утиновне чего скажешь? Язык у тебя при них в заднице!
- А ты, дядя Саша, его когда-нибудь рядом с ними видел? – неожиданно вдруг для себя самого вставил я, сейчас только осознав, что, отделываясь сдержанным всегда кивком, друг мой как к зачумлённым приближаться к ним старательно избегал.
- Я и тебе ничего не говорю, - сухо, без всякого выражения ответил ему Олег.
- Ещё бы ты мне говорил! – рассвирепел дядя Саша. - Щенок! На тебя ещё только член дрочили, чтобы ты вылупился, а я уж сколько пар кирзовых сапог сносил…
Выслушав с замороженным лицом эмоциональный дяди Сашин монолог Олег негромко поинтересовался:
- Высказался? Ехать можно?
- Не смеешь, не смеешь меня ты судить!
- А кто тебя осуждает?
- Всё ты понимаешь, дураком не прикидывайся, разговаривать он со мной не изволит!
- Говорю же…
- Знаешь, о чём я!   
- В «клуб» твой не захожу? – не удержался от лёгкой иронии Олег. - Тут уж моё дело!
- А-а-а, - махнул вдруг рукой старик и широким размашистым шагом двинулся прочь.

Крали, конечно, в то время много, да чего там говорить, все почти крали! Но как крали? Бутылку соляры с работы унести, ведро цемента, левая (в моём шофёрском случае) ездка – не считалось тогда воровством. И если бы дядя Саша ограничился только этим, никто бы и внимания не обратил. Но масштабы его оказались несколько иными – машинами отправляемый налево бетон – уже не шутки. Это значит – вместо заказанных прорабом для производства шести кубов бетона, пять с половиной. Цемента туда, вместо трёх носилок на замес - двое. А что вы хотели? Коль уж бетон уходит налево, то откуда-то потом он должен браться? Чтобы не было недостачи!!! А кому дядя Саша станет «недовешивать» цемента и «недоливать» бетона? Не любимцу же Фокина, сынуле начальника треста прорабу Борису? О таком и подумать смешно! Так кому ж тогда? Остальным! В первую очередь опальному, находящемуся всё время с начальством в контрах Васе Степанову. Тот со своей принципиальностью как бельмо у всех в глазу, и вот приходит на его объект бетон с пониженным содержанием цемента. Даже на глаз видно - светлый! Ещё и пять с половиной кубов вместо шести. Вася, тонким всяким обращениям чужд, хватает сразу же подвернувшуюся машину и мчится на БСУ ругаться. Вот и получается, что склочник он и мерзавец, а добренький наш Фокин ещё потом и мирит их, да и вообще, за дружбу он и сотрудничество. Вот такая петрушка, цирк прямо! Ну, в область конечно некондиционный бетон гнали, прилетали и оттуда регулярно жалобы тоже. И тут уж хочешь-не хочешь в зависимость от начальства впадёшь. Приезжает, к примеру, фокинский шофёр на БСУ и ласково так дяде Саше говорит: - Чуть нужно сегодня задержаться, и пять машин бетона куда-то ещё там отправить.
- Задолбал твой Фокин! Кровь сколько можно нашу пить? Двужильные мы что ли? Скажи, что хер ему, а не бетон! – напоказ, громогласно вопит начальник БСУ.
- Ну что ты, дядь Саш, кипятишься? – возражает примирительно ему фокинский шофёр. – Мы ж навстречу тебе идём всегда...
Посланник начальничий не тревожится, знает прекрасно, что как следует прокричавшись, выпустив весь пар, буркнет в конце концов дядя Саша вполголоса своим «орлам»: - Ну что ребятки, задержимся сегодня на часок-полтора…?

Заметить нужно также, что было возникшее в споре с Олегом дяди Сашино «они» и «мы» обычным в те годы для простого народа противопоставлением. «Мы» - это люди труда, созидательное начало, коим всё держится. А «они» - это не только всякого рода самодурное жиропузое начальство, а и вообще, в широком смысле – тот, кто собрать стремится там, где, как выражался старик, «не пахал, не сеял». Сегодняшний культ успеха в те годы не был совсем ещё так широко укоренён, и упор в общественном сознании делался на том - что лично сам ты сделал? Что дал людям? И если значительного твоего вклада не наблюдалось, то заметные на ниве материального преуспевания достижения воспринимались окружающими очень и очень настороженно. Мироощущение такое, как я сейчас понимаю, было масштабироваными на всю страну представлениями крестьянской общины. И именно эти моменты оказывались особенно тягостными для определённой части населения. Части небольшой, но влиятельной! И тогда, конечно, находились люди, которые крали, тёплые подыскивали синекурные местечки, люди, ничего такого особенно выдающегося не сделавшие, но лопавшиеся при этом от достатка. Меньше или больше, чем в наши дни – речь тут не об этом, сравнивать – дело историков и статистиков. Но вот чувствовали себя такие совершенно иначе! Если ты, допустим, не космонавт, не придумавший новое лекарство учёный, не всенародно любимый артист, то большое слишком твоё благосостояние настороженный порождает вопрос - что ты такое, дружок, для людей сделал, что всем этим пользуешься? Злоупотреблять папиным, маминым, дедушкиным считалось тоже не очень удобным. Ты, ты, лично ты, должен был сделать что-то, чтобы броское кричащее своё преуспевание оправдать. Чуть ли не любая старушка согласно этике тех лет могла поставить так перед тобой вопрос. А если даже старушки той и не находилось, не подворачивался бы тот, кто произнёс это вслух, всё равно у огромного числа людей, с кем «успешный» человек по жизни соприкасался, вопрос этот читался во взгляде! Логика тут вполне очевидна - понятно ведь, если пользуешься ты бОльшим, чем лично сам создал и способен создать, значит берёшь чужое! Закон сохранения энергии никто не отменял: чтобы в одном месте кто-то лопался от излишеств требуется, чтобы у другого стало недостаточно! И религия наша, и наука тут единодушны! Так, конечно, в готовом виде никто не формулировал, но внутренне, интуитивно понимали все. Не был ещё тонкий этот вопрос заболтан и замутнён, и социальный успех, самое это, воспеваемое в наши дни преуспевание, нуждались в каком-то хоть этическом обосновании. Чем-то нужно было его оправдать - самозабвенным трудом, умом, талантом. Но даже и этого было недостаточно, ведь ты в своём преуспевании пользуешься тем, что сделали люди. Значит и ум, труд, талант твой должны быть тоже не для себя лично, а служить должны они людям, тогда только общественное сознание принимало преуспевающего, закрепляло за ним право на это место. Именно этим объясняется странный, казалось бы, факт - многие обласканные, имевшие при советской власти всё, о чём только можно мечтать, люто власть эту ненавидели! Сам общественный доминирующий в те годы уклад не позволял чувствовать им себя эмоционально комфортно. Потребовалось несколько десятилетий, огромные тектонические сдвиги сознания, чтобы, сделавшись самоцелью, успех перестал совершенно требовать этического обоснования. Чтобы человек гордился не тем, что сделал, а тем, чего «добился», то бишь по сути взял от других. Вот этого, кстати, нередко и не хотят видеть ни критики СССР, ни его защитники. Спешат обвинители обычно нам напомнить, что были и тогда тунеядцы, ворюги, а защитники советского прошлого тщатся в ответ доказать, что будто бы их не было, ну или почти не было. Но не в этом тут совсем дело, были, были они, конечно, были! Но дело с ними обстояло примерно так, как с гомосексуалистами. Существовали ли они в СССР? Спорить опять же бессмысленно – да, существовали! Но могли ли они орудовать открыто? Гордиться собой? Вовлекать публично и совращать в свою среду так, как это происходит сейчас? Вот то-то и оно! Отсюда и болезненная, патологическая прямо-таки у определённых кругов аллергия против всего советского. Именно здесь кроются корни ненависти, инфернальной злобы и навязчивых разговоров об особенной якобы какой-то там в СССР несвободе.

Глава 15. Ссылка 1915-год

Тяжко осев в столь же дряхлое, как и сам он, старое кожаное кресло, Спирин мучительно размышлял о том: как? и когда? из пламенного убеждённого революционера превратился он… В кого же он превратился? Что-то страшное запретное вертелось на языке, за что ссылали на каторги, подвешивали на дыбах, шельмовали, сжигали, расстреливали все времена витиеватой нашей истории, и что в каждом из нас хоть и запрятано глубоко, но теплится, теплится и пульсирует в подсознании. В каждом, в ком чуть хоть осталось совесть. Что скрывается от публичности, обсуждается тайком на кухне, сгубило что не одну судьбу.

Тайный могучий поток тёмных энергий направляется в поддержку всех мастей социалистических революционных движений. Златом и фанфарами звонкими устлана удушливая поступь либерализма. Бурлит река пожиже в кирзовом нашем по-лакейски стыдливо приученном посматривать всегда на Запад официозе. Но вне денег, вне мирской власти и довлеющего над всем мейнстрима существует ещё одна сила, что слабым, едва различимым зовом отражается в душах, но, вырвавшись на свободу, сдвигает, порой, и горы. Сила, питают которую не деньги, не власть, а стремление к справедливости, желание жить по совести и чести. Загоняемая всегда в глубокое подполье неудобна она для любой власти, но, как крошечный росток сквозь асфальт, пробивается вновь и вновь с могучей неотвратимостью сквозь все запреты и ограничения. Все мы хотим жить по совести, все мечтаем о правде и справедливости, но как тяжко, как страшно даётся любой маленький даже самый в эту сторону шаг. Как шарахаемся благоразумно мы от того, кто ступил туда не напоказ, не лукаво, не для галочки…

Пятнадцатый год, северная далёкая ссылка, спорят, спорят до хрипоты. Удивительное было время, они ещё надеялись переубедить друг друга! Война в разгаре, революция на пороге, об этом, конечно, не догадываются, но обсуждают, обсуждают. Война всё переоценила, ткнула носом, по-новому заставила взглянуть на многое. На Россию в первую очередь, её судьбу! Для марксистов тут всё ясно: чем гаже, тем лучше, Россия для них – погреб пороховой, жахнет с которого мировая! А вот для нас? Что такое Россия для нас? Неужто во всей толще нашей жизни не найдётся ничего такого, что могло бы сгодиться, послужить для будущего? Марксистов слушаешь - так и ничего! Прав выходит немец в одном из романов Достоевского, что пришёл математически к тому, что народ русский является лишь материалом, почвой для всех других народов. Немец, правда, после открытия того повесился, так как русским себя считал, а нам-то вот что делать? Старовер один с родины Спирина сказал когда-то: «Не сегодня Русь началась, и не завтра конец ей. Дни и сроки не нами установлены, но заповеданы нам по делам и вере нашей».

Спорили, спорили, а деньги Спирина тем временем вышли все до тла, почта не идёт, а помощь партийную получил с оказией на всех Лямзин. Шумный весельчак Лямзин вначале Спирину даже понравился - многое знает, неистощим на выдумку, рассказчик великолепный, Гегеля цитирует - заслушаешься! Гегеля Спирин читать пробовал тоже, в немецком к тому времени поднаторел, но мутно всё, темно, будто на другом языке писано, а Лямзин так умел это истолковать, что… непонятно, честно говоря, тоже, а всё-ж таки и поговорить о чём уже есть. А о революции мировой так и вовсе грезить мог с горящими глазами часами. Известно, правда, про него, что племянник американского банкира двоюродный, но племянников таких среди партийцев, кузенов, свояков полно, привыкли. Но деньги ведь пришли не от дяди, а именно что – партийные! И Лямзин их присвоил, какая-то там у него партия в партии образовалась, и поддерживать теперь стал он только своих. И с женщинами ссыльными как-то… шныряет к ним он по вечерам, а тем потом которые его не прогоняют из кассы своей оказывает «поддержку». Обставлено пристойно, слова о свободной любви говорит – заслушаешься, но суть привлекательнее от этого не становится. И видно, что Лямзина боятся, голос у него громкий, глаза навыкате, наглости на троих хватило бы, любого перекричит, заболтает, заговорит, а связями своими даже здесь пользоваться умеет. Спирин и до этого прямодушием своим и угловатостью неудобен был, а как про деньги эти заговорил, то и вовсе столкнулся лоб в лоб. Пробовал было Лямзин уже и откупиться, но Спирин собрания потребовал всех ссыльных и полного в полученных средствах отчёта, вот тогда-то и состоялся крупный их разговор:
- Идеалист ты, - усмехнулся Лямзин, - думаешь, тебя поддержат?
- Другое мне интересно, - нахмурился Спирин, - вот мы тут про революцию мировую всё грезим, слов красивых наговорили – вагон, а сами здесь в ссылке, двадцать два человека всего нас, а денег справедливо распределить не можем.
В глазах Лямзина зажегся насмешливый интерес:
- А у тебя что, приборчик где-то припрятан? Справедливо-несправедливо определить?
- Ну как, – удивился Спирин, - деньги на всех пришли или как?
- Что значит деньги…?
- Не было их скажешь? – взвился Спирин.
- Да погоди ты, - скривил губы брезгливо Лямзин, - допустим деньги пришли…
- Пришли и всё, без всяких допустим! – перебил его Пётр Степанович.
- Я говорю гипотетически…
- Практически! Они пришли, я сам видел!
- Ты можешь не орать? - сморщился недовольно Лямзин. – Я тебе говорю, допустим они пришли…
- Ну как же допустим, когда пришли! – стал уже заводиться Спирин.
- Ты ж про справедливость?
- Ну, - кивнул Спирин.
- Хорошо, давай про справедливость! Деньги партийные, - растягивая как глухому слова пропел почти Лямзин, – для чего были посланы? – и тут же подняв ладонь, показывая, что вопрос этот риторический, пояснил. - Пришли они для нужд борьбы! Справедливо, раскидывать их так просто?
 
Спирина от подобной постановки взяла оторопь, с удивлением уставившись на маслянисто блестевшие, выпученные из орбит глаза заядлого спорщика, брезгливо отметил он комья белой мелкой пены обметавшие толстую нижнюю его губу. Лямзин, тем временем азартно продолжил:
- Деньги мы должны тратить, р а ц и о н а л ь н о! Здесь, готовить бойцов будущей мировой…
- Что значит – рационально? – не удержался Спирин.
- Рационально - поддерживать значит в первую очередь тех, кто полезен будет для предстоящей борьбы!
- Вот даже как?
- Только так! Не забывай, что у нас великая цель…
- Оправдывающая любые средства? – с новым каким-то выражением перебил опять его Спирин.
- Не поймаешь меня на слове, - не смутился ничуть Лямзин, - да, великая цель оправдывает многие средства, а если цель твоя, извини – ничтожна, если ради неё не готов ты переступить через… - смазал в последний момент готовое он уже сорваться откровение, - то помалкивай лучше в тряпочку!
- Погоди, - нахмурился Спирин. – Чтобы так говорить, самому нужно многим пожертвовать, а ты ведь…
- Да, не пощу себя, далёк от аскетизма, и ничуть не стыжусь этого! – с вызовом глянул на него Лямзин. – И довольно, считаю, пустословия, широк человек, на всё его хватит, и о мировой революции подумать, и ссыльнопоселенку Катеньку Дмитриеву приголубить вечерком… - захихикал он.
- На партийные же мировой революции деньги? – не скрывая уже теперь неприязни, кинул ему Спирин.
- Вот поэтому я и говорю – будем вместе! – протянул неожиданно ему руку Лямзин. – Ты единственный, кто так вопрос заострил, осмелился! Остальные… сам видишь. И я говорю – какие они бойцы? Если за своё собственное, шкурное постоять не могут?

Ссыльные, и правда, Лямзина побаивались, напора его, громового голоса, презрения абсолютного к условностям и приличиям. Опасались и прибывшего с ним, расхаживающего словно безмолвная тень повсюду клеврета его – Перфильева. Покосившись на повисшую в воздухе пятерню бывшего теперь уже товарища, Спирин негромко уточнил:
- Вместе теперь, значит, будем решать судьбы мировой революции?
- Дурака-то из меня зачем делать? – убрав руку, усмехнулся уже с откровенным презрением тот. – Здесь на месте, на нашем участке борьбы…
- Да почему сразу вдруг мы? почему не Кузин, не Перелевская, не Ольшанский, наконец? –  перебив Лямзина, стал перечислять имена он товарищей.
- Потому что время и обстоятельства призвали именно нас, - выспренно изрёк тот, но Пётр Степанович не мог уже избавиться от мысли, что говорит Лямзин всё это не взаправду, говорит с какой-то издёвкой, не принимая его Спирина и разговор этот всерьёз.
- А если всё-таки не время, а сам ты присвоил себе…?
- Идёт процесс... Масштабный, большой, - медленно, словно раздумывая, стоит ли говорить ему, протянул Лямзин. – И есть люди, что входят в поток этот смело, сами и придают, направляя, ураганную ему силу, – раскрасневшийся агитатор больше не сомневался, размахивая с загоревшимися глазами жилистой своей пятернёй, убеждённо он втолковывал. – Стремительным водопадом сметается на своём пути всё лишнее, наносное, ненужное, старое, костное, унылое и пустое!!! Всё ладится в такие минуты, все верят тебе и слушают. Слушают, затаив дыхание, забыв себя! На какие-то минуты, часы, может, если повезёт, то и годы, становишься ты этого потока хозяином. И не у кого спрашивать тебе разрешения, потому что решают не они, - махнул рукою он в пустоту. – И даже не ты! Время и обстоятельства определяют! То, что выше нас, тебя, меня отдельных, что становятся потом, если всё совпадёт – историей!!!
Лямзин задумчиво разглядывал Спирина, словно оценивая - понял ли тот хоть что-нибудь? И помолчав с минуту, другим совсем уже, снисходительным, утомлённым даже слегка тоном заявил: - Я думаю, ты человек умный, и сам в конце концов поймёшь - остальные лишь щепки, и щепка на обочине ты сам, если вовремя не осознаешь и в поток этот не вступишь… 
Утробно кхекнув, врезал Спирин со всей силы по ставшему ненавистным ему лицу, как подкошенный Лямзин рухнул на спину, а сбоку в затылок Петра Степановича шмякнул вдруг вязкий глухой удар, то незримая, маячившая, как выяснилась, весь их разговор сзади тень – Перфильев, вмешалась неожиданно в их конфликт. Оглушённый Спирин вязко сцепился с новым своим противником, а вскочивший вскоре Лямзин понёсся к ссыльным. Набежавшие товарищи растащили квёлого после пропущенного удара Спирина с его противником и, обступив плотным кольцом, вразнобой принялись расспрашивать.
- Я, я, вам всё расскажу! – вылез, потирая ссадину на скуле, Лямзин…

Было через день запечатлевшееся как в дурном сне поразившее его собрание. Много как всегда красноречиво, даже, порою, пламенно выступал Лямзин, косноязычно как заведённый бормотал Перфильев, выступили, обличая Спирина, и другие. Тот отвечал медленно, тяжко ворочая языком, проверяя на вес словно каждое слово. Сказать о нечистоплотности своего оппонента с женщинами при них самих здесь присутствующих он так и не решился, упомянул только о деньгах и о лямзинском цинизме. 
- Это всё голословно, Спирин! – кинула ему Мария Перелевская, старая политкаторжанка, дама чуть за тридцать, выглядящая правда после ссылок и лишений уже и на все сорок. Была она едва ли не единственной, к кому Лямзин так вечером и не заглянул, и глядя её на блеклое, строгой застывшее маской лицо, Спирин набрал было воздуха, чтоб ответить, но она повысила голос:
- Ты ухарство, Пётр, своё брось! Такими методами знаешь кто действует? Охранка!!!
- Да что же, мы как овцы молчать должны? Он деньги партийные присвоил!
- Такие вещи, молодой человек, вначале доказывают! Приличные люди во всяком случае! – выпалил, задиристо, потирая козлиную свою бородёнку старенький, лет за пятьдесят народоволец в прошлом Ольшанский.
- Так почта у него вся ж, он с исправником местным на Вась-Вась сошёлся! – возразил запальчиво Спирин.
- Ты, Пётр, не зарывайся! Исправник всем нам поблажки делает, и мы знаем, кому за это нужно сказать спасибо! – осадила его Перелевская. 
- Мы совсем не о том сейчас говорим, товарищи! Всё это, в конце концов, слова, слова! Каждый из нас имеет своё мнение, но по лицу бить товарища – это, знаете ли, никуда не годится! Если так каждый начнёт? Что будет? – обиженно надув пухлые свои губки, выступила горячо главная звезда импровизированного Лямзинского гарема юная Катенька Дмитриева.
 
Это был решительный афронт, которого Пётр Степанович ну никак не ожидал. Все, буквально все, ополчились против него! Лишь два человека, диссонируя с общим настроем, пробовали было за него вступиться, но у сгорающего в непривычном для него холодном климате от чахотки Григорьяна не доставало сил уже участвовать в ожесточённых дебатах, а присоединившийся к нему юный совсем парнишка Александров, ввиду лет своих не пользовался авторитетом. Спирин оказался совершенно без денег на странном положении изгоя, потянулись однообразные до тоскливости дни. С удивлением, правда, увидел он, что осудившие категорически его товарищи, по мелочам всё же поддержать его и пытались. Средств, правда, у самих у них было не так много, и делалось это тайком от Лямзина и Перфильева, которых Спирин, не замечая в упор, игнорировал, не здороваясь даже, перестали словно они для него существовать. Отправил с ближайшей оказией Пётр Степанович письмо, обращаясь в котором к находящимся на воле товарищам справлялся насчёт присланных ранее денег, сообщал о бедственном своём положении и просил средств на побег. Сделал он, не выдержав тона, страстную в конце письма приписку: «Товарищи! Если нужен ещё я партии, если могу пригодиться делу, которому все мы служим, то не медлите даже и минуты – выручайте, так как полностью и бесповоротно пропадаю!!!».

Кончилось для Спирина это печально, о намерении его совершить побег каким-то образом узнали, и отправил местный пристав его с вооружённым ружьём провожатым вёрст на триста ещё вглубь. Сопровождающим назначили, как Пётр Степанович догадался, парнишку в виде общественного поручения, оторвав от личных важных его каких-то дел. Аттестовался хмуро он Колькой и положением своим конвоира явно тяготился. Смущение, правда, прятал за натужной, неестественной для простоватого, славного даже в общем-то лица его, наглостью. Узнал же когда Колька, что остался Спирин вовсе без денег и не сможет согласно принятому здесь обычаю вознаградить его услуги, то и вовсе вызверился:   
- У меня жена молодая, а я тут с тобою вошкайся! Стрельну вот тебя, сволочь, и вся недолга!!!
- Давай, стреляй! – закаменел лицом Спирин. – Знаешь, что с тобой потом сделают?

Традиции северные писаны были кровью, политический, к какой бы партии он не принадлежал, кто бы ни был, отмщён должен быть и точка! Без денег, без связей, не зная пути, так здесь не бежали, и этот, сопровождающий с ружьём его парнишка, был скорее провожатым, может быть даже охранником, чем конвоиром. Живым или мёртвым предъявить должен был он Спирина в конце пути, и не дай бог если на трупе (в случае такого исхода) обнаружат огнестрельную рану, то не жить, ох не жить тогда уже Николаю. Тот же Лямзин с железной дамой Перелевской соберут партийное собрание, вынесут постановление, изберут исполнителя среди своих либо подкупят кого-нибудь из Колькиных товарищей, тут уж они скупиться не будут! Раз спусти на тормозах, позволь себе смолчать, и завтра может быть именно ты станешь очередной жертвой. Десятками долгих лет всякое терпели в ссылках и тюрьмах социалисты пока очередное убийство на этапе уголовниками двух политических не переполнило наконец чашу. Подпольный исполнительный комитет поручил тогда одному из партийцев разобраться и принять меры, чтоб случаев подобных больше не повторялось. Отправлены были дознаватели, и выяснилось, что уголовников было там семеро, и успели уже раскидать их по разным частям бескрайней тогда ещё тайги. Кто именно убил товарищей? Урки стали, как водится, открещиваться, послушать, так никто из них и вовсе здесь не при чём, доискаться до правды не было никакой возможности. Партиец, кому поручили дело, был из той самой воспетой уже после революции железной когорты, тогда же в девятьсот седьмом известный лишь своим товарищам член подпольного исполкома решил радикально этот вопрос. Всех семерых, причастными что могли быть к убийству, настигла смерть. Настигла причём каждого по отдельности, в разных местах Сибири и Дальнего востока, успели куда их разбросать. Восьмым для верности припечатали и охранника, мужика местного, что партию ту сопровождал. Как удалось всё это организовать, не знали, да, пожалуй, и не хотели знать и близкие даже его соратники, но вся ссылка твёрдо теперь усвоила: политики – это табу, трогать их ни в коем случае нельзя! Через восемь лет после впечатляющего такого урока мог спокойно Спирин умереть от недоедания, подобного было здесь сколько угодно, от болезней, несчастного случая, но не дай бог пасть ему от руки охранника или кого-то из местных!

- Сволочь! Сволочь!!! – затрясся в бессильной злобе Николай.
- Пойдём уже, - тяжело ступая на подкашивающихся ногах двинулся Спирин. Злобные бормоча ругательства парень потянулся за ним.

Поздним вечером напрочь вымотанный дорогой и скудным совсем питанием прибыл Спирин в сопровождении своего провожатого в заброшенную у чёрта на куличках деревеньку. Оставив его на дворе, парень, шмыгнув в стоящую на отшибе избу, исчез. Испытал в первый момент Пётр Степанович даже облегчение, утомил тот за время пути его изрядно. Но вскоре начал в сгущающихся осенних сумерках потихоньку он зябнуть и, так и не дождавшись своего провожатого, сам отворив дверь, без приглашения вошёл в избу. За накрытым немудряще столом сидели друг напротив друга Николай с обросшим торчащими в разные стороны космами и клочковатой неухоженной бородой мужиком. Показался Спирину вначале он стариком, но скользнул испытующе мнимый старик по нему живыми лукавыми своими глазами и обернулся молодым совсем парнем лет двадцати пяти. 
- Садись барин, исти с нами, - прогудел добродушно он.
- Не барин я, - возразил, поспешно набивая рот нарезанным на блюде копчёным мясом, ссыльный.
- А кто? Мужик скажешь? – уставился ехидно на него лохматый, и не дождавшись ответа удовлетворённо заявил. – Не барин ежели, то завтрать ловушки проверить подсобишь мне.
- Денег у него нетуть! – вставил, угрюмо глядя на поедавшего усердно незатейливую снедь ссыльного, Николай.
- Нехай, - равнодушно пробасил лохматый и, обернувшись к провожатому, продолжил какой-то их прерванный появлением Петра Степановича разговор.

Так и не простивший ссыльному отсутствия денег Николай, не попрощавшись, на следующее утро отбыл, а вчерашний лохматый аттестовавшийся Тимохой мужик снарядил Спирина помогать ему по хозяйству. Втягиваясь в основательно подзабытые уже крестьянские заботы, по-новому ощутил он себя в этом мире. С хозяином своим поладил быстро, непутёвый по местным представлениям Тимоха побывать успел на заработках в Красноярске, но, рассорившись с небольшим тамошним каким-то начальством, воротился не солоно нахлебавшись назад. Имелись у него жена и двое ребятишек, жила которая большей частью у своих родителей. Приход её каждый заканчивался удручающей не на шутку Спирина драмой. Сухая неказистая бабища, разевая блеклый свой рот, перечисляла визгливо Тимохины свершенные им за время совместной их жизни прегрешения, сокрушалась, громогласно проклиная день, что выйти согласилась за него замуж, предрекала ему, коль не одумается, всевозможные беды и напасти. «Одуматься» – означало выполнить все её требования и полностью ей подчиниться, на что, впрочем, охотно Тимоха соглашался, хватало, правда, при этом его ненадолго. Стушевывался Спирин в такие дни, быть стараясь ниже травы тише воды и показываться поменьше на глаза. Благодушествовала воссоединённая семья, правда, недолго, и, забрав обоих ребятишек, сетуя громко на горькую свою судьбу и перечисляя Тимохины проступки, отправлялась супруга к родителям. Хозяин после этого, как правило, напивался, а дождавшись на следующий день относительного его просветления, принимался Спирин агитировать. Рассказав о классовом и имущественном неравенстве, объяснял он мужику основы социалистического учения. Тимоха, сделались с которым к тому времени они совсем уж приятелями, внимательно его выслушивал, задавал вопросы и к удивлению Петра Степановича скоро довольно схватывал суть. Правда, как быстро выяснилось, переворачивал всё он по-своему:
- Вот ты, барин, баешь, от каждого это самое…
- По способностям, - подсказывал ему Спирин.
- От точно, чо смогёт он, - соглашался Тимоха. - И каждому потом чо надоть ему…
- По потребностям, - не удерживался от подсказки недостаточно тёртый тогда ещё Пётр Степанович.
- Во, во, - обрадовался Тимоха, - по энтим самым! Скажи вот только мне, мил человек – кто знать-то про то будет?
- Чего знать-то? – недоумевал Спирин.
- Чего-чего? А чо надоть мне? Вот чего? – косился лукаво на него Тимоха. – Петушок, к примеру, вот, скажем, у меня аль курочка, а то и конь, глядишь…
- Коня-то у тебя и нету, - усмехался Спирин.
- Нет коня, вру, - признавал охотно Тимоха. – Конь – дело наживистое, сёдня нет, а завтра, глядишь, будя, а овцы у меня - вона, и, скажем, я решаю, чо надоть им, а чего и лишку будя. П о т р е б н о с т и  ихние, - повторил, хитро исподлобья на него поглядывая, спиринское он слово. – А наши-то, вон, наши-то нужды решит кто? Ты что ли?
- Ну почему я? – удивлялся Спирин.
- В Питере снова выходит? Аль поближе, глядишь, начальство сыщется?
Тяжко Спирин задумывался, а мужик продолжал ехидно его допытывать:
- А скажи мне, мил человек, где слыхать про такое, – и, досадуя на недогадливого Спирина, уточнял, – про энти самые потребности-то?
- Книжки есть, всё там об том писано, - непонятливо пояснял Спирин, а Тимоха, укоризненно на него глядя, качал головой: - Про книжки те я и сам слыхивал. Мы-то чай тоже, кой-чего понимаем! Книжки-то эти самые писаны где? Вон чего мне скажи!
- Ну… в Лондоне наверное или в Германии, - подозревая уже о подвохе морщился недовольно Спирин.
- От ведь отцы родные! – расплывался в ехидной улыбке Тимофей. – Сидять глядь в Лондонах своих, не спят, исть не могут, та думают – как русскому мужику помочь, благодетели!!!
Купившийся уж несколько раз на подобные Тимохины выверты, Спирин не реагировал, знал - дело ехидное и языкатого его собеседника так просто не проймёшь.
 – От и выдумали родимые мне освобожденьице, с курочками моими и с бараном сровняли, от это отцы родные - благодарствуем! – продолжил, тем временем тот.
- Это как? – поразился Спирин.
- Как, как? Да жопой об косяк! – скидывал наконец благодушную свою маску Тимофей. – Барана мово потребности я уж сам как-нибудь решу, справлюсь. А собственные мои надобности, выходит доверия мне уж нету? Начальство требуется! Вы, значится, надо мной ещё такого ж умника, как я над своим бараном, приставить сулитесь! А я так и в ножки кланяйся, кружева ваши слушаючи! От ведь, отцы родимые! От это спасибо! Уважили!!! – картинно сняв потрёпанную свою шапку, раскланивался он. Спирин горячо принимался возражать, объяснял про науку, прогресс и прочее в том же духе, но Тимоха был неумолим:
- Леворюции энти ваши я понимаю, слыхивал, мы тож почитай грамотные. Чего только спросить хотел: от, новые ваши придут, начальнички, леволюционеры, - усмехнулся он. – Хлеб ведь, чай, им тоже надоть? Аль нет? Вынь да полож! Ты, от, пахать тогда уж не пойдёшь? – косился он на могучие кряжистые ладони Спирина. – А кушать вам всем подай!
- Будет научная организация труда, совсем другая производительность будет, машины…
- Это ладно, это хорошо, - соглашался с производительностью Тимофей. – Этого мы видали, знаем! Белку набьёшь мало, и денег дадут за неё – тьфу. Много её, энто самое, набьёшь, так ведь найдут как объегорить! Разбогатеть мужику всё одно не дадут. ..
- Да при чём здесь разбогатеть? – выходил уже из себя Спирин. – Ты пойми, всё у всех будет, богатые и бедные уйдут в прошлое! – и, перехватив вопросительный взгляд Тимохи, пояснил. – Не останется ни бедных, ни богатых!
- А куда ж они подеваются-то? – искренне удивился тот.
- Ну как, - досадовал на такую непонятливость Спирин, - всё необходимое у всех будет!
- Дак и у барана мово, энто самое, неходимое исть, - усмехался Тимофей.
- Регулировать будут! По справедливости! Кто сколько сможет работать, работай, а чего нужно тебе выдадут, - не расслышав словно про барана, продолжил азартно Спирин.
- Это кто ж даст-то? – удивлялся Тимоха и, не дожидаясь уже ответа от несерьёзного, по его мнению, собеседника, назидательно Спирину выговаривал. – Умён ты, барин, но беспутен, как дитя малое! Ты пойми, чтоб такое сделалось – сам Господь в чертоги царские придтить должен и помазание принять! – и на недоумённый взгляд Спирина громко, как несмышлёному объяснил. – У каждого своё исть – дети, бабы, а баба это почитай такое, как хош, а с тебя стребует, чтоб получше, чем у других. А дети? Тож небось захотят! Да и сам с усам не промах! Как к месту-то енто пристроится, всё враз ему и подай. Артель от у нас была, белку, к примеру, били мы, так свояк мой артельным стал - вся дружба и долой! А сызмальства ведь, почитай, не разлей вода мы с ним. Нет, барин, как хош, а рубаха своя к телу ближе человеку, видали. Леворюссионеры твои, от, без куска хлеба тебя отправить не погнушались, благодетели, - нарочито коверкал глупое это по его разумению слово он.

Спорить Спирин спорил, а… задумывался! Здравый мужицкий смысл опровергнуть оказалось непросто. Впервые за многие годы мысль его текла ровно и свободно. В революционной их среде читали строго лишь определённую кем-то уже заданную литературу, вбрасывались эмоционально, под нужным углом темы для обсуждения, и сейчас, отойдя немного от жесткой такой обусловленности и поостыв, по-иному взялся он осмысливать прежние свои убеждения.
- Революссыя, барин, в Питере бают вышла! – правильно почти на сей раз выговорил не вызывающее прежде доверия у него слово Тимофей. Он был смущён и, виновато на Петра Степановича глядя, ожидал будто теперь за прошлое своё поведение выволочки. Спирин как ни странно почти и не удивился, проходившее глубоко в душе осмысление и переоценка ценностей заслонили в последние дни у него события внешние. Радости, правда, особой тоже не получилось, думая об отъезде он ловящему теперь каждое его слово мужику признался:
- Многое я эти дни передумал, во многом ты, Тима, прав! Как там не назови – старое, новое, а не изменится, если сам человек останется всё как прежде! Но вот так, без толку здесь сидючи, быть нам с тобой овечкам твоим вровень, это ты подметил верно! Есть леворюция, нет её, - передразнил, коверкая подобно Тимохе слово он. И ещё более ехидно прибавил. - При царе Николашке-то мекали поди в тряпочку как твари бессмысленные. Так чего? И теперь слова нам не сказать? Ты, Тимоха, думай, думай, да вслед за мной поезжай! Чую, сейчас-то вот и начнётся настоящая кутерьма! А кто из нас прав выйдет, мы ещё поглядим! Засим прощевайте! Спасибо за всё, извиняйте коль что не так было, Тимофей Силыч! – обнял товарища он. Взволнованный таким обращением стоял Тимоха потупившись.
- Ты, Пётр, поезжай! Я потом может… крепко подумать надо, - откликнулся наконец смущённо он.
Спирин уходил в большую, новую, удивительную и страшную жизнь.

Глава 16. Бетон

А с Васей Степановым, опальным прорабом нашим стряслась тем временем история. Да что там история, откровенно скажем - влип он! Началось всё с того, что готовился лить он на новом объекте фундамент. Для непосвящённых стоит, наверное, пояснить, что фундамент – дело чрезвычайно ответственное. Роют сначала под него «котлован», огромную то бишь под площадь всего будущего здания яму. Засыпают дно её гравием, тщательно утрамбовывают, вяжут затем поверх этого арматурный каркас, обкладывают по периметру деревянной опалубкой и уже всё это заливают бетоном. Бетон под фундамент нужен особой прочности, с повышенным содержанием и качеством цемента, такой и на глаз отличишь сразу, с глубоким синеватым отливом он. От фундамента зависит прочность и долговечность здания. Имеет производитель строительных работ и юридическую какую-то ответственность, но для Васи Степанова это не главное. Вася был человек ушедшей эпохи, из тех что говорили гордо: дом этот строил я! то, делал я! это делал я! Была для таких помимо юридической и ещё какая-то ответственность перед самим собой, к которой люди те относились очень серьёзно. К дяде Саше заезжал он заблаговременно напомнить какой именно бетон ему нужен, готовил, в общем, почву. Лить фундамент начали во второй половине дня, не знаю почему так, время вообще не горазд удобное, лучше бы, конечно, с утра, но что-то там с утра не было у них готово. А сказать важно, что заливка вестись должна непрерывным потоком и называется это – монолит. То есть залил ты, скажем, фрагмент, ждёшь следующую машину, приехала она, допустим, не сразу, задержалась, застыть успел уже кусок, и монолита теперь не получится, будет между ними шов! Чтобы фундамент представлял собой огромный, сплошной, один цельный блок, вестись заливка должна непрерывно, организовать это – дело совсем непростое. И вот, готовность, как говорится, номер ноль, три наших крана (один свежеустановленный – башенный, и два в помощь ему пригнанных автомобильных) возле специальных для бетона предназначенных бункеров замерли, четыре полные машины стоят в готовности, вот-вот должны подъехать и следующие, а прораб, заглянув в кузов ближайшего ЗИЛа, понимает, что бетон пришёл с пониженным содержанием цемента. И тут-то вот Василия нашего, что называется, прорвало, открывает он рывком дверь, где водитель сидит, и категорично так ему приказывает:
- Бетон этот куда хочешь слей и пчёлкой стразу на БСУ за новым, понял?
Ничего, конечно, водитель не понял и на прораба недоумённо вылупился, а тот ему уже и кричит:
- От бетона этого избавься и на БСУ за новым в темпе!
- Куда ж я его дену? – обрёл наконец дар речи шофёр. – Заливки-то сейчас у нас нигде больше нету!
- Да хоть в поле чистом вывали, налево хоть отправь, только мигом чтоб мне! – рявкнул в ответ Степанов. Водитель всё ещё в недоумении, а прораб, хрястнув с силой железной дверью и врезав как следует по борту кулаком, тут же и к следующей машине:
- Бетон этот - говно, что ты привёз! Цемента в нём мало! Куда-нибудь слей и на БСУ пулей! – а тот всё уже видел, всё понял и по газам сразу вдарил. Ну и первый наконец очухался, и за ним тоже двинул. А Вася Степанов усаживает на дежурный УАЗ нескольких своих орлов из бригады монтажников и с ними вместе до БСУ мигом. Очень тихо, без всякого выражения дяде Саше и говорит:
- Знаете, спорить я с вами устал. Мне бетон нужен, нормальный, чтоб заливка как по маслу, а дебаты пустые неинтересны! Поэтому ступайте-ка вы, дядя Саша, сейчас домой, ребята мои здесь и сами управятся!
- Орёл прилетел! Бояться мне теперь нужно! Что так мало народу? – иронично оглядел старик монтажников. – Весь объект с собой захватить надо было!
- Препираться мне некогда, да и желания, признаться, нет, - морщится устало в ответ прораб. – Как человека вас прошу, идите-ка вы, дядя Саша, сегодня домой. Отдохните! Сами мы тут всё организуем! Ключи оставьте, от склада. ..
- А мне, выходит, доверия уже нету?
- Говорено, переговорено, - машет раздражённо рукой Степанов. – Я убедительно вас прошу, дайте мне фундамент залить по человечески! Не мешайте!!!
– На пенсию может, предложишь? – лицо дяди Саши сделалось скорбным.
– Я за фундамент отвечаю. Залить нужно так его, чтоб дом стоял потом и не стыдно было! А пенсия ваша не в моей компетенции, - отвечает ему, напряжённым тоном Степанов.
- А в доме том жить кто будет? На это тоже, компетенции твоей нету? – глянул на него с ехидным прищуром старик.
- Тоже! – твёрдо ответил прораб. – Но фундамент я залью!
- Орёл!!! Мильёна два таких – коммунизм глядишь выстроили бы!
- Далеко не смотрю так, - на лице Степанова нет и тени улыбки. – Мне фундамент залить сейчас главное.

Старик сдался! Бухтел, конечно, он ещё про «оловянного стойкого солдатика», сыпал колючими своими шуточками, но, отказавшись категорически уходить домой, вытащил откуда-то сбоку старый раздолбанный стул и, усевшись на него, принялся наблюдать за происходящим. Прораб же, расставив своих людей и проинструктировав их о дозировке цемента, отбыл к себе.

Заливка длилась одиннадцать часов и закончилась поздней ночью, а вот на следующий день к обеду на объект неожиданно для всех заявилась милиция. Это было странным, органы вообще-то в те годы связываться со стройкой избегали. Отличить кражу от обычной царящей там бесхозяйственности крайне было проблематично, а её же не просто отличить нужно, а доказать вину конкретных лиц! Кто тогда расстарался, так, увы, и осталось неизвестным. Фокину при всей его нелюбви к Степанову заводить дело уголовное на подотчётном пространстве было без надобности, Утиновна о произошедшем вроде как и не знала. Не должна была во всяком случае знать! Да и не касался её строящийся объект никак. Почему, спросите вы, милиция? А слитые неизвестно где восемь машин вначале и одна или две (точно так и не было установлено) в конце? Да, разогнались и сварганили ещё машину (а то и две), оказавшиеся лишними. Может накладка, а может ещё что, но дело уже ночью, разбираться некогда, махнули рукой, и водитель этот бетон куда-то там к себе увёз. Десять машин, это даже по бесхозяйственным тем временам серьёзно, и принялись дело это детально выяснять. Кто-то из водителей просто слил в чистом поле, а кое-кто успел и пристроить бетон знакомым, такие нашлись тоже. 

Олег отреагировал на появление блюстителей мгновенно и сразу же прямиком к ребятам: «слили, дескать, бетон в поле, а где точно? не помним, ночь была, - говорите. - Бетона нету, состава нету тоже, накладными никак отдельно он не зафиксирован, свидетельские показания разноречивые». 
Но… не любили его у нас. Ни с кем не пил, держался особняком, о прошлом его знали мало. Уважали - да, этого сколько угодно, а в остальном… не послушали, в общем, и застывший бетон, и пущенный налево, экспертизой был освидетельствован, должным образом запротоколирован и тяжким грузом незыблемого документа лёг на шею Васи Степанова, которого у нас не жаловали, кстати, тоже, но всё-таки не так. Ему ещё и сочувствовали, был ведь он, в конце концов, в отличии от «московского» Олега свой, местный! Вася нёс ментам какую-то околесицу о том, как важна при заливке монолита непрерывность и лучше пусть одна-две машины окажутся даже и лишними, чем бетона в какой-то момент не хватит. Когда же речь заходила, что профуканных «лишних» машин оказалось десять, он лупал на блюстителей глазами, разводил беспомощно руками, вёл, в общем, себя довольно глупо. Лишь опросив основательно всех, вспомнили наконец и про дядю Сашу. Ребята не сговариваясь вывели его из «дела», стараясь о нём не упоминать, был он даже как бы в это время и «дома», но старик сам настойчиво пожелал дать показания.

- Пишите, - лицо дяди Сашино обратилось в скорбную маску. – Чего, теперь-то! –судорожно вздохнул, почти всхлипнул он. – Сколько раз Степанов говорил мне, а я! Э-э-эх!!!
- Что? Что говорил? – на лице формально, для проформы лишь решившего допросить старика опера проклюнулся живой интерес.
- Возраст, годы, - было его и не узнать, губа нижняя отвисла, руки тряслись мелкой дрожью, а на высушенном временем морщинистом лице появилось невиданное прежде жалкое выражение. – Голова ведь совсем уже не работает!
- По существу-то? Конкретно? Что вы можете сообщить? - в голосе представителя закона проявилось лёгкое нетерпение.
- Пишите, всё пишите! Теперь-то чего там! 
Опер как принюхивающаяся к следу гончая с ручкой в руках застыл, а дядя Саша шумно высморкавшись и, глядя куда-то в сторону, сообщил:
- Прораб сколько раз мне говорил – фундамент лить будем, цемента клади… - он вдруг всхлипнул и уставившись в пол признался:
- Мой грех, из головы вылетело! Цемент-то мы экономим…
- Зачем? – кинул, глядя на него не выражающими ничего, стеклянными глазами мент.
- Ну как? - картинно удивившись, поднял укоризненно на опера взгляд старик, - Экономика должна быть экономной! Газет не читаете что ли?
Дебильная демагогическая фраза эта преследовала нас тогда повсюду, блюститель, не понимая ещё куда всё клонится, задавал вопросы, а старик, шумно всхлипывая, каялся в том, что первые десять машин отправил с пониженным содержанием цемента.
- Экономика, экономной должна… - идиотски вытаращивая глаза твердил он. – Дефицит - цемент-то! Партия сейчас нам что говорит? Рентабельность, конкурентноспособность … – заладил как на митинге старик. - А мы чего? Мы за производство болеем! Но тут я, конечно, маху дал! На фундамент такой не пойдёт, слабоват больно, а больше-то вчерась его и некуда было…
- Десять машин? – насупился опер.
- Двенадцать зилов возили, - громко как глухому объяснял старик. – Они у меня как солдаты, туточки все в ряд выстроились, - указал рукой он. - Десять прошустрили, а потом Вася приехал, остаточные две не успел, моё счастье!
- Степанов? – уточнил опер.
- Он, - подтвердил дядя Саша. – А десять те  н е к о н д и ц и о н н ы е, - выговорил, запинаясь, красивое слово он.
- Сэкономили значит? – уставился испытующе на него опер.
- Покричал, значит, конечно, на меня Степанов, а что сделаешь? Годы! – вздохнул тот. Вязкое нависло молчание.
- С дочерью, попрощаться дадите? Или сразу? – разведя с беспомощным выражением руками спросил жалобно старик.
- Вас вызовут! – нетерпеливо дав подписать ему листы протокола, ответил с раздражением опер.
- Вызовет он, - дождавшись, когда служитель закона порядочно уже удалился, хмыкнул вслед ему дядя Саша. – Гляди как бы тебя самого кой-куда не вызвали. За превышение! Не те сейчас времена! – Он волшебным образом преобразился, взгляд сделался твёрдым, а в глазах заплясали полные иронической издёвки огоньки. Оставив своё БСУ, сгонял он на попутке на объект и, неспешно обойдя залитый накануне монолит, хлопнул, отыскав Степанова, того по плечу:
- Не щемись! Я виноват, сам и отвечу. Пусть с моей пенсии десять машин счислят, спробуют.

Дело принимало новый оборот, Вася Степанов вроде оказывался как непричастный, а привлечь к ответственности старика, да ещё с таким прошлым, было в те времена ну никак уж невозможно, слишком громкий мог возникнуть резонанс, особенно в нашей провинции. Пропажа десяти машин бетона превратившись в то, чем на самом деле и была – бесхозяйственность, заглохнув, повисла. Устраивало это всех, кроме почему-то Утиновны, которой до всего как всегда было дело, и вот (невиданный случай), озаботившись лично даже разыскать дядю Сашу, имела она с ним такой разговор:
- Ну что, как доча там? Дачка её? – маленькие глазки, на заплывшем жиром лице ласково на дядю Сашу уставились. Утиновна так и сказала с намёком, с многозначительной ухмылочкой такой – «дачка».
- А что? Живут, не тужат! – выглядел дядя Саша уверенно, но глаза его скосило куда-то в сторону, а лицо приняло несвойственное ему уксусное выражение.
- Ну и хорошо, - улыбнулась подбадривающе завпрофсоюзом, - все мы люди, все человеки. ..
- А то! – слишком как-то уж поспешно оживился дядя Саша.
- А что? – глаза её сошлись в две крохотные щёлочки, - Вася-то Степанов, до чего докатился?!!
- Да-а-а? – будто и не зная ни о чём уставился на неё он.
- Десять машин бетона налево спустил, а некоторые, говорят, покрывают его тут…
- Да что ты? – поразился, будто только об этом узнав старик.
- Да, вот так! – села на любимого конька она. – Страна сейчас борется с бесхозяйственностью, а здесь такое устраивают. ..
- Ты будто ещё за парторга у нас… - вставил, не удержавшись, с чуть заметной издёвкой дядя Саша.
- А что? Я в стороне не привыкла! Пора, пора, порядок навести. Поставить на место расхитителей! Ты, надеюсь, меня понимаешь? – глянула, сделавшись серьёзной, с лёгкой угрозой на него она.
- Ты, Ефимовна, того… через край не нужно-то, - лицо его внезапно закаменело.
- Ну уж, - расплылась она в добродушнейшей из своих улыбок, - зря ты так! Соседи ведь мы с тобой теперь! Дачку-то доча твоя неподалёку от нас поставила, видела! Глядишь, ещё в гости по-соседски будем друг к другу заглядывать. Я вот тут мимо недавно проходила, хорошая гляжу у вас дачка – б е т о н н а я ! – выделила смачно она это слово и едко усмехнувшись прибавила, - отгрохали!!!
На скулах дяди Саши заходили желваки, лицо его вдруг страшным образом перекосило, морщины проступили особенно резко, другим совсем, «лагерным» каким-то, наверное, глухим безжизненным голосом он просипел:
- Ты, Ефимовна, про орех-то забыла? Напомнить? Кого покупать вздумала? Мне давно уж терять нечего. Т-а-м одной ногой стою, а ты тут спектакли дешевые устраиваешь!
Изменившись в лице, она с минуту напряжённо простояла, буравя тяжёлым взглядом старика, и так ничего и не ответив, натужно улыбаясь разлапистой своей походкой побрела прочь.

Глава 17. Священник

Стоя на коленях посреди камеры, истово старик лет шестидесяти молился. Спирин, косясь на него, с горечью тайком про себя усмехнулся, вот ведь, как когда-то ненавидел он душителей подлинного православия – никониан, и в гражданскую, надо сказать, покомиссарил, кое-что сейчас и вспоминать жутковато, а вот надо же, в одной камере очутились, судьба!
Вдосталь намолившись, Николай Евгеньевич поднялся с колен и, словно пробуждаясь ото сна, с беспокойством на Спирина уставился, в выцветших светло-голубых глазах его застыл вопрос:
- Наверное, я вам мешаю? – решился, наконец, после некоторых колебаний он.
Замявшись с ответом, Пётр Степанович развёл неопределённо руками, а сокамерник, доверчиво на него глядя, прибавил:
- Вы ведь ещё и атеист, пожалуй?
- Да, я атеист! – твёрдо, на сей раз сказал Спирин и, чуть помедлив, смягчившись, другим уже совершенно тоном прибавил. - Но вы вовсе мне не мешаете.
- Все мы были когда-то атеистами, - выдохнул, словно не расслышав последнюю фразу задумчиво старик.
- Как? И вы тоже? – поразился Спирин.
- Ну… не совсем в том смысле, как вы, наверное, вообразили.
- Да, в империалистическую-то в окопах многие разуверились. После газовых-то атак и в боге усомнишься, - усмехнулся Спирин.
- А… вам довелось? – откликнулся, живо сокамерник.
- Да нет. В гражданскую только. Так, рассказывали… - разуверить поспешил его Спирин.
- Ну, конечно, в гражданскую! Чего ж это я? – взволновался странный человек и совсем как-то по дореволюционному интеллигентному, всплеснув руками, потянулся машинально было к носу, но, словно вспомнив внезапно что-то, досадливо отдёрнул руку. «Пенсне или очки, - догадался Спирин, - на следствии разбили, а привычка поправлять осталась». Отвернувшись смущённо в сторону, он негромко спросил:
- А вы, значит, и атак газовых вкусили?
- Нет, что вы! – как-бы испугавшись самой такой мысли, замахал руками тот. – Всё, всё, буквально мимо! Вся эпоха прошла как сон. Ни война, ни гражданская, да и подвалы ЧК меня миновали, - выпалил скороговоркой он и, тут же спохватившись, смущённо прибавил. - Вы не подумайте, я не…
Спирин замахал успокаивающе рукой, а тот поспешно, боясь словно, что не дадут ему досказать, зачастил:
- Голод, оскудение, слабость, уныние – этого сколько угодно! А вот подлинные драмы нашего века меня миновали. Ни крови большой, ни ненависти настоящей, собственная лишь трусость, малодушие и предательство друзей, взаимное нерукопожатие, серость унылая мещанства, обидная вдвойне в такую эпоху...
- Тогда-то и верить перестали? – вновь, не удержался от усмешки Спирин.
- Нет, что вы, тогда-то как раз и начал!
- Погодите! – Пётр Степанович глянул удивлённо на сокамерника. – Так вы из либералов, из нигилистов старых выходит?
- Из самых настоящих, что ни на есть православных! Поп я! Вот тебе крест, - с показной дурашливостью перекрестился тот, но в глазах его при этом застыла тяжкая неизбывная тоска.
- Ничего не понимаю! – воскликнул, отбросив все церемонии, Спирин. – Как же вы тогда против религии выступали?
- Я не сказал, что выступал против. Не верил по-настоящему, это точно, идолопоклонствовал.
- Это вы про никоновскую ересь? - не удержался Пётр Степанович.
- Оставьте, пустое это! – заслонился, протестующе рукой Николай Евгеньевич. – Вот, сейчас ещё рядиться начнём. И так уже… докатились, - кивнул на стены камеры он. – Никогда у нас единства не было, вот в чём беда! А всё ведь одно и то же, если разобраться, что там, то сям! Непонятно? – кинул вопросительный взгляд на Спирина он. – Вот до революции, чем мы жили? Евангелием? Великая и светлая книга, бесспорно, - глянул, испытующе на собеседника старик, и убедившись в спокойной того реакции, продолжил. - Но мир весь божий свести к одному только тексту – значит, его, мир этот, сузить, ограничить!
- А если не один текст? – с сомнением протянул не разобравший толком ничего в тарабарщине этой Спирин.
- Да нет, вы не поняли! Богооткровенные тексты - это ведь только часть наших возможностей познания воли Его. А Мир, Им созданный, что это? Или, по-вашему, существует только малая область сакрального, а всё остальное так? Пустяки? А что это, как не божий, отринутый нами Мир, я вас спрашиваю? Разве разделением таким не обесцениваем мы творение, а через него и Творца? Разве имеем мы право, сведя всё к Слову, отринуть то, о чём Слово то сказано было? Ответьте? Разве разделение такое не есть самое настоящее идолопоклонство? Разве не в нашем распоряжении откровение более древнее, чем всё писанное – это Мир Им созданный? Ведь очень, очень давно ещё сказано было, что «истины откровения могут принести помощь человеческому роду только в том случае, если станут истинами разума». (Лессинг).
Прижав палец к губам, Спирин, прислушиваясь к шагам коридорного, призвал Николая Евгеньевича к тишине и, дождавшись, когда удаляющиеся шаги стихнут, негромко заметил:
- Но ведь этим, кажется, и занимается наука?
- Занимается!!! – вновь взволновался старик. – Мы вот газами боевыми отравляющими веществами с вами начали, вот чем она занимается ваша наука! Без этики, без совести, без Христа, куда это всё приведёт?
- Всё свалили в одну кучу! Вот вам уже и науку подай, а там, глядишь, и повыше влезете.
- Одно я знаю точно, - твёрдо возразил священник, - без Христа и наука ваша и власть страшны!
- Погодите! – завёлся теперь и Спирин. – А как же третье искушение Христа? Не сатана разве предложил ему все царства мира? Не заверено ли тем самым было, что царства эти принадлежат именно ему? И не отринул разве Христос…? «Царствие моё - не от мира сего», - заикаясь от волнения, процитировал он.
- В-о-о-т!!! – выдохнул удовлетворённо Николай Евгеньевич. – Обычная это для вас, пустосвятов, ересь! Отринул что? Царства из рук сатаны!!! А вы тут же и подсуетились! Сказано ведь: «несть власти аз не от Бога»!
- Вы попустительство только с волей Его не путайте! Это уж совсем кем нужно быть, чтобы не отличать! – возразил запальчиво Спирин.
- Да, даже если принять это, пускай! А мир ведь не из одной только власти состоит!!! Он бескрайний, прекрасный и необычайно сложный. По-вашему же получается – весь его отдать сатане? Он ему хозяин? Так ведь выходит? Ничто без власти не стоит, не строится, так отдадим же всё нечистому? А вы все в пустынь уйдёте? Грехи отмаливать?
- Ну, положим, в пустынь предки мои шли не от прекрасного божьего мира, а от преследований. Убивали их. Сжигали живьём. И вы прекрасно знаете кто, - слышным, еле севшим от волнения голосом парировал Спирин.
- А теперь вот взяли нас и наконец помирили! – с кривой странноватой усмешкой подытожил старик. Гримаса эта Спирина насторожила, и он, с опаской покосившись на сокамерника, осторожно заметил:
- Я, конечно, понимаю вашу мысль: поклониться нечистому иль выплеснуть с водой и ребёнка?
- Да зачем же сразу и кланяться? – подпрыгнул аж от возмущения старик.
- Ну а как по-вашему? Мирская власть - штука такая! Или церковь ваша в эфирах парила, скажете?
- Да если б парила! Не было б войны великой, и революции вслед ней не было б тоже, - сник внезапно старик. – Но и вы ведь, признайте - то затворниками в скитах отсиживались (что России ваша святость?), а то и деньгу загребали, мамоне выслуживая! Не так разве? Да ещё и на мельницу революции вылили воды немало...

Загремел засов, Николая Евгеньевича увели на допрос, а Спирин крепко задумался. В одном его собеседник прав: идолопоклонники они и были! Слово живое превратили в фетиш, жизнь подлинную видеть за ним разучились, как сквозь зеркало кривое всё у них выходило. Ещё и за закорючки какие-то грызлись, что Господу они? И сами не заметили, как очутились в одном бараке. А старик-то, надо сказать, занятный! Третий день в камере с ним вдвоём, а каждое утро как на раут светский чистится, прихорашивается, словно не к следователю ему, а в театр. Одежонка хоть и потрёпанная, а всегда аккуратная, будто и не в СИЗО он вовсе, а на даче где-нибудь, у старых добрых знакомых. Спирин неряхой хоть и не был, но так шибко уж доселе себя не утруждал, а тут вот, на соседа своего глядя, подтянулся тоже. Вспоминая сейчас, что за два дня успел узнать о нём, подытожил: дворянин, два курса философского, бросил, сбежал в семинарию, священник, как принято сейчас говорить - из бывших. 

Вернулся Николай Евгеньевич поздно, Спирин уже спал, а наутро, глянув на осунувшийся лицо сокамерника, догадался - мотают того бессонницей. Полночи мытарят на допросах, а в шесть утра в камере подъём, и коридорный, заглядывая регулярно в глазок, следит строго - чтоб днём никто отдыхать не смел. Не знал Спирин в чём обвиняют старика, но сейчас вдруг перестало это иметь значение, и опытный в подобных делах Пётр Степанович предложил:
- Пока вдвоём сидим, нужно пользоваться, отдыхайте!
- Это как? – поразился тот.
- А очень просто, ложитесь себе и дремлите потихоньку, а я покараулю. Чур только уговор! Как толкну вас, сразу же вскакивайте и подъём!
Прислонился, усевшись на корточки, Спирин спиной к двери и, затылком к ней прижавшись, обратился в слух. Минут через сорок, почувствовав скорее, чем услышав шаги, он вскочил и затормошил старика. Невнятно что-то мыча, тот неловко поднялся и, неуклюже раскачиваясь со сна прошёлся, по камере. Затихнув ненадолго у двери, вкрадчивые шаги медленно стали удалятся, и, махнув Николаю Евгеньевичу рукой, предложил Спирин снова тому прилечь.
- Неудобно как-то, - смутился сосед.
- Ложитесь, ложитесь, - замахал руками на него Спирин, – ночью оцените!
Разбудив старика во второй половине дня, он строго его предупредил: - Имейте в виду, на допросе вы должны выглядеть вымотанным и невыспавшимся! Глядите, если нас разоблачат – карцер обеспечен! Но вызвали на сей раз самого Спирина, незнакомый совсем следователь, долго и внимательно его разглядывая, с нажимом наконец произнёс:
- Мы, Спирин, считаем пока ещё тебя бывшим своим товарищем. Оступился ты, конечно, вины твоей никто с тебя не снимает, но… враг ли? Ещё неясно. И имей в виду, сейчас, можно сказать, и твоя судьба решается!
- Не тяни, чего там? – выдавил развязно Спирин, а опешивший от такого следователь, сбившись с прежнего тона, спросил:
- Контрик этот, что с тобой сидит?
- Слизняк, - кинул небрежно Спирин. – С утра до вечера молится, господи помилуй скулит.
- Агитирует? – насторожился хозяин кабинета.
- Просто скулит, - усмехнулся Пётр Степанович.
- Ты мне это брось! «Скулит», - передразнил его следователь. – Который день расколоть не можем!
- Да чего у него там? Хлюпик, мелочь…
- Заткнись!!! – рявкнул внезапно следователь. - Не твоего ума дело, отруководился, всё! Отвечай теперь, когда спрашивают!
- Так я и говорю - интеллигентишка вшивый. Потрясён арестом, всё время молится, из писания бубнит чего-то там. Задолбал, откровенно если. О политике при мне ни слова… - тон Спирина сделался деловым и лаконичным.
- Прощупать пробовал? – серые глаза следователя сверлили арестанта.
- Пробовал. Долдонит одно и тоже как заведённый о боге.
- Ну смотри! – с угрозой выдохнул следователь, и вызывая уже конвойного кинул. - Может перевести тебя куда? Достал, поди?
- Как угодно, - пожал, равнодушно, плечами Спирин, привычно заводя руки за спину, - мне всё одно.
- Прощупай его там как следует… - потребовал на прощанье тот. 

В камере никого уже не было, Николая Евгеньевича увели на допрос, а растянувшийся на гладких досках Пётр Степанович крепко уснул. Утром, красуясь внушительным на лице кровоподтёком, старик тщательно, словно ничего не случилось, чистился и прихорашивался.
«Чёрт его знает, кто такой? Может и правда недооценил я его?» - подумал, глянув на всё это, Спирин и, тут же решив, что как бы там ни было, а помогать следствию он не станет, от души пожелал сокамернику доброго утра.
- Как же, как же, вспоминал я вас! Дали мне вчера отдохнуть, помогло, спасибо!
Соблюдая привычно тюремный этикет, Спирин, не касаясь ночных его приключений, поинтересовался только:
- Отдыхать-то сейчас будете?
- Да, пожалуй, что и нет, - откликнулся бодро старик. – Я, знаете, и под утро уже не спал почти после возвращения.
- Что так? – удивился Спирин.
- Да это вот, - коснулся осторожно разбитого своего лица священник. – Не привык, знаете ли…
- В первый раз что ли?
- Да, можно сказать, что и так, - смущённо признался он. – А вас били?
- Случалось, - выдавил неохотно Спирин.
- А вы?
Разведя неопределённо руками, Пётр Степанович спросил:
- А вы ведь - священник? От сана не отказывались?
- Не отрекался, - просто, ответил тот.
- А почему тогда давеча сказали, что атеист?
- Хм-м-м, - промычал смущённо Николай Евгеньевич. – Этого не так просто и объяснить.
- А вы попробуйте, мы ведь будто никуда не торопимся?
- Видите ли, поклоняться пустым формам или чему-то совершенно неопределённому: что это? как не разновидность атеизма?
- Не совсем, признаться, вас пока понимаю.
- Ну… критиковали, скажем, мы идолопоклонников, чуркам резным что кланялись, помните?
Спирин неуверенно кивнул, а тот, пробуждаясь уже окончательно, мелкими шажками заходил по камере:
- А чурка резная та - символ ведь! Не смейтесь, но в революцию почему-то, когда колокола сбрасывали и церкви взрывали, я впервые о том задумался.
Спирин, и правда что, не сдержавши усмешки, бросил:
- С чего бы именно тогда вдруг?
- Не знаю, поймёте ли вы меня, но чурка резная та и традицию в себя включала и обряд, а вот был ли дух в ней? Вот о чём я тогда думал.
- Хм, - удивился Спирин, - и что же?
- Не могло, не могло без духа-то! На пустом месте нет ничего! А дух, как вы знаете – неуничтожим! И вот спросил я тогда – куда ж дух то этот потом делся? Себя, себя спросил, - глядя на недоумевающего Спирина пояснил он. - Дух, дух, батенька! Мы ж зарапортовались настолько, что и смысл понимать перестали, вот спроси нас: что за дух такой? Это ведь, помимо прочего, и к слову, знаку, понятию, идее приложимо. Тоже ведь проявления духа, нет разве?
- А непоследовательны вы, - усмехнулся Спирин. – То слово вам жизнь живую заслоняет, мир застит, а то вдруг…
- Не вдруг, батенька, не вдруг! Вполне себе закономерно. Вдумываться просто и вглядываться некоторые из нас не желают. Да-с, милостивый государь, не желают!
Услыхав старомодное это обращение, Спирин неожиданно для себя невесело рассмеялся.
- И ничего-то смешного тут нет! Просто думать надо, думать, говорю, некоторые из нас не желают. Слово - знак, к вашему сведению, всегда живое, что-то означает, настоящее, иначе - пфуй оно, профанация, мираж! Идол тот самый и есть!!!
- Не дошли же вы до того, чтоб и писание объявить миражем?
- Ни боже мой, это вы, как всегда, торопитесь! Писание, словом живым будучи, знак с миром живым же связывающий, и связь эту разглядеть уметь нужно! Если же разорвать их, выйдет начётничество, идол, истукан, мираж, гонка за призраками, не более. Вот что понять нужно! А дух - он живой, он дышит и вредоносным может быть тоже, и об этом забывать нельзя. – И, глядя на притихшего Спирина, запальчиво кинул. - Вот когда повеяло на матушку Русь гнилым духом либерализма, дарвинизма, марксизма… - он вдруг, надолго закашлявшись, отвернувшись к стене, притих. Спирин тоже на скользкую почву вступать не торопился, а исподволь, осторожно разглядывая собеседника, понять пытался: кто перед ним? Тот же как следует прокашлявшись, наконец продолжил:
- В сфере духа вызов мы этот не приняли, и разум наш оказался бесплоден…
- Ну почему же? Отрицали ведь, сколько угодно! – удивился Спирин.
- Отрицали запретительно! Не в духе отрицали, а в силе, неужто это и сейчас объяснять нужно? – странно как-то, исподлобья глянул на него Николай Евгеньевич. – Именно в сфере духа-то как раз ответа толком и не было, запретительство одно лишь грубое. А был ведь это и интеллектуальный вызов нам тоже, а мы его не приняли! Нет, не приняли!
- Так вы чего? Отцам святым с дарвинистами в полемику вступить предложите?
- Иногда и не грех, - кинул запальчиво Николай Евгеньевич и тут же поправился. - Не о том вовсе хотел: были вот у меня рыбки в аквариуме. Колечко пробковое в нём плавало. Насыпал в то колечко я червячков.
«А старик-то, похоже, того», - ошарашенный Спирин настороженно нахохлился.
- Рыбки-то приучены, к колечку подплывают завсегда, как колокольчик звякнет. А я возьми, и колечко-то в другой угол переставь, и что вы думаете? Колокольчик дзинь, а рыбки к старому месту, где кольцо раньше было - тут как тут! А есть среди них и такие, что долго-долго потом плывут и плывут на старое, голодными даже, порой, остаются. Ну как вам? 
Ни черта, надо сказать, Спирин здесь не понял и честно в том сознался.
- Да как же? – удивился странный его сокамерник. – Колечки-то «измы» всякие ваши и есть! А люди-то ведь к колечкам этим и плывут, друг дружку расталкивая. Всё ещё непонятно?
- Да где-ж дух тут? – возмутился Спирин. – Червячки ваши в колечке - это что угодно, не дух только!
- Это там, свыше, - поднял глаза старик, - до тонкости разберут – где червячки в колечке? где дух? а где, глядишь, и разум затесался? А у нас, у людей, в кучу всё свалено, и пойди ж ты разбери. Рукой ведь той, червячков, что сыплет, не дух разве водит?
- То есть, хотите вы сказать, что, если б червячками сыпали в другое колечко, ну, скажем, на коем написано: «разгромная критика марксизма», иначе всё было бы? – догадался вдруг Спирин.
- Упрощённо очень уж… - погрустнел священник.
- Погодите, - перебил внезапно его Спирин, - но ведь это ж чистой воды материализм, червячки ваши! Вы вот сейчас взяли и утвердили один из главных тезисов марксизма о базисе и надстройке! И что у вас базисом-то выходит? Червячки?
- Это вы так трактуете плоско, - сморщился огорчённо старик. – Рука, что червячков этих сыпет, чем руководствует? Мыслью, духом! Рука, червячки - это всё modus operandi (образ действия) лишь...
- Досказать дайте, - осадил он пытающегося возразить Спирина. – Вы способны даже, пожалуй, привести сколь угодно наблюдений, что в частном, индивидуальном, бывают червячки эти иной раз и первичны. Но вот для общества это далеко не так. Если это не стая обезьянья, конечно! У меня вот скрипач был знакомый, так тот говорил всегда: «Ух ты! И на скрипке играть не надо!» – и в ответ на недоумённый взгляд Спирина, пояснил: - Ну, узнал он допустим, что свалилась кому-то куча денег, женился там удачно или наследство, к примеру, получил. И с завистью такой сразу же заявляет: «Ух ты! И на скрипке играть не надо!!!» – ёрнически изобразил, изменив тон, он кого-то. - С индивидуумами, батенька, такое случается, конечно, сколько угодно, но вот на общественном уровне не так всё совершенно, тем-то мы от скотины и отличаемся! Да если бы было это так, то скрипки и вовсе не было! Потому как экономней совсем без неё!!! В червячках если всё мерить, то и вовсе она не нужна. Так что, тут милостивый государь, первично? Ведь если для конкретного скрипачишки червячки оказываются главней, даёт нам разве это право вслед за Марксом перенести это наблюдение и на всё общество? Можем ли мы даже, не кривя душой, утверждать такое про всех скрипачей? Вот так-то батенька! Человек, человек ведь человеком быть перестаёт совершенно, в червячках если всё меряет! Да и сам факт – червячков сколько в своё время засыпано в любимое ваше колечко было, свидетельствует, что первично другое что-то! Кто-то же на этих червячков не скупился? Разве нет? И дальше, тоже там нелепость на нелепости и чепухой погоняет, недосуг нам просто было во всём копаться, детально это опровергать, кышкнуть проще и жандарма позвать, потому как сами пребывали мы в блаженном идолопоклонстве, лености умственной и духовной, а после октябрьского-то переворота так и вовсе уж поздно стало!
Осторожно подкравшись к двери камеры Николай Евгеньевич прислушался и, повернувшись к Спирину сдавленной скороговоркой выпалил:
- Ну а что, к примеру, у вас с классовой борьбой?
- А что у нас с классовой борьбой? – не понял Спирин.
- Ну вот скажите, если в семье: один рабочий, другой служащий, а третий партийный чин, это разные классы или нет? Как им, по-вашему, себя осознавать?
Спирин замялся…
- И чьи интересы должны быть для них первичны: класса? Или семьи?
- Ну, мы ведь строим бесклассовое общество, - нейтральным тоном отозвался Спирин, - так что вопрос, конечно, злободневный, но… 
- Но классы, классы-то остались? Куда ж без них? Даже класс париев сохранился, место «кухаркиных детей» заняли «бывшие», к коим, кстати, и покорный ваш слуга относится, - с ехидцей поклонился старик. – Нет, не подумайте, - вспыхнул он, - это не из мелких личных обид, тут глубже. Вы мне аргументированно объясните – как выбраться намереваетесь из этого противоречия? Вовсе ведь не только «бывшие» одни как враждебный класс остались, что вы на свет весь раструбить изволили, нет, именно вы сами, сами же немедленно образовывать стали новые классы!!!
Разговор принимал всё более опасный оборот. Хмыкнув невразумительно, от ответа Спирин предпочёл уклониться.
- Но если класс отделяет себя от остального общества, то по необходимости ведь становится он враждебным, разве нет? Раскалывается тогда общество, или как по-вашему? И с неизбежностью противоречие это требует какого-то разрешения. Вот семья, где отец рабочий, мать служащая, а сын партиец. Как их объединить? Сохраним семью? Либо натравим их друг на друга? В чьих интересах, спрашивается? А народ? – негромко прибавил он. – А с народом нашим как поступим? – и, уставившись мрачно на Спирина, тяжко выдохнул. - Что, батенька? Спрятали как страус голову в песок? А мы ведь с вами коллеги практически! Я жрец старого, как обозвать вы его изволили, мира, но признал ведь, по необходимости признал, что оказались мы не на высоте. Дух наш был утрачен, в догму мёртвую превращён! Но и вы, партийные работники, жрецы мира нового, ступаете по нашим граблям! – и на попытку Спирина возразить, потребовал: - Скажите тогда мне, что это за зверь такой вообще: классовая борьба? Можете вы объяснить?
Спирин, с опаской поглядывая на дверь, упорно продолжал отмалчиваться.
- А я скажу! Обычная это уловка дьявола – разделяй и властвуй! Какими уж только противоречиями народ наш не раздираем, на кого нас только не поделили, чтоб друг с другом стравить. Вот, рабочий, служащая и партиец, что они друг другу - враги? Или как? Что ваша классовая теория на этот счёт говорит? Опять молчите? А я скажу! Придут чужие, те, сохранить кто сумел единство, а знаете почему? Да по той простой причине, что вопроса даже о таком разделении не ставилось у них никогда, и выкинут они вас всех к чёртовой матери туда же, куда и нас выкинули. И будут правы, потому что дрянь эту сами же они вам дуракам и подсунули!
- Ну хорошо, - помрачнел Спирин. – Не знаю, чего вы тут пытаетесь таким примером доказать, но у пролетариата ведь и правящих классов действительно были разногласия, факт этот вы, надеюсь, не будете отрицать? Даже если находились они в одной большой семье, - усмехнулся он. - Более того, - опередил он в бой готового ринуться старика, - правящие классы давно уже именно что проявляют классовую солидарность. Разве не говорило дворянство наше сплошь по-французски? Вы же сами из этих! Разве не разъезжали все вы по Европам?
- Вспомнили! – усмехнулся священник. – Да сами же вы на всё ответили, сами, сами, сами! Не замечаете разве? Правящие классы? Правильно!!! Они ведь более организованы...
- Но и пролетариат тоже может организоваться…
- Хоть сами-то себе не лгите! Тяжкий выматывающий труд ради куска хлеба, унижение, зависимость, отсутствие времени и сил просто сесть и подумать спокойно! До организации ли тут?
- И это вы сегодня, в тридцать девятом году заявляете? – поразился Спирин. – Революция ничему вас не научила? Понимаю теперь, почему выкинули вас из России…
- Да, нет, это как раз вы ничего-то не поняли, - сморщился устало старик. – Никакой пролетариат ничего не организовывал, а организовали именно что правящие классы в собственных своих интересах.
- Ха, ха, ха, - взвился, забыв всякие уже приличия Спирин. – Вам осталось заявить только, что русское дворянство само вырыло свою могилу.
- При чём здесь русское дворянство? Не прикидывайтесь дурачком! Русское дворянство как правящий класс разложилось задолго до революции, оно само себя ни на что организовать неспособно было, не то что кого-то.
- Так кто же, по-вашему?
- Это вы у меня спрашиваете? Комиссар! Историю вашей партии напомнить? Где проходили конгрессы? Где организовывался интернационал? Куда ездили вы на первые ваши партийные съезды?
- А потом что произошло? – выдохнул, потрясённый открывшимся ему Спирин.
- Вот здесь-то и сам я ничего не понимаю, - вздохнул устало старик. – Оторвавшуюся от народа русскую монархию смели. Нас то есть, - прибавил он с горечью. – Тут-то, казалось, и разворачивайся, но нет! Марксизм вдруг прикрутили, а марксистов стрелять начали как бешенных собак! Это-то, надеюсь, вы и сами способны разглядеть? Но Маркса официально при этом не опровергли, вот что удивительно-то! Марксистов стреляют именем Маркса и убиенного ими же Ленина! Что происходит? Сумасшедший дом какой-то!!! А главное, откуда взялись эти силы? Ничего ж в России ведь не было, из Лондонов, из Цюрихов, Нью-Йорков в пломбированном вагоне всё к нам везли, а до этого из Германии...
- Ну вы ведь сами, коль священник, хотя бы как ересь должны были знать, что есть Христос предвечный, искони духовно присутствующий в мире этом. Есть Христос исторический, Отцом ниспосланный к падшей части человечества для вразумления. И есть Христос Пантократор, принимающий бразды чтобы…
- Изыди, изыди, нечистое!!! – забился вдруг в истерике старик.
- Вот и добрались до сути, - успокоился совершенно Спирин, – и открыли вы наконец своё лицо. Дух наш никуда не исчез, как вы уверить нас тщитесь, он высвободился только от липких ваших ручонок.
Тяжкое нависло молчание, в безмолвии отслушав шаги прошедшего коридорного соглядатая, Николай Евгеньевич, чуть успокоившись, сказал:
- Не хорохорьтесь! – и встряхиваясь, словно высвобождаясь ото сна, прибавил: - Ничего-то там вы не победили, обман это, фикция, мираж!
- Ну я-то точно, как видите, не победил, - усмехнулся Спирин.
- Прекрасно понимаете, о чём я говорю! Речь не о вас и не обо мне конкретных! – стал вновь заводиться тот. – Одних хозяев вышвырнули, а другие ещё не обжились.
И оторвавшись от жёсткого деревянного своего насеста, он, пройдясь в волнении по камере, сдавленной скороговоркой зачастил: - Вы же лжете себе также, как и мы лгали, и кончите также точно! И оставьте, прошу вас, оставьте, наконец, говоря о серьёзных вещах усмешечки дурацкие ваши! Гнусный это цинизм! Мы вот образованные были, не чета вам теперешним, и то сейчас только, как петушок жаренный клюнул, кой что понимать стали. А тоже ведь всё посмеивались...
- Я только одного вот не понимаю, - закаменел лицом Спирин. – К чему всё это сейчас завели? Особенно здесь? Вы ж знаете, о чём я?
- А потому что надоело бояться! Двадцать два года, после октябрьского трусим, трусим, всё тишком, шепотком! – громче чем следовало ответил старик.
- Вы и следователю об этом рассказали? Про всех этих, червячков ваших?
- Нет, пока не успел.
- А… собираетесь?
- Хм, я в этом смысле на вас, признаться, рассчитывал.
- Даже так? – голос Спирина дрогнул.
- Вот только не надо, не надо этого, - взвился вдруг в истерике старик. – Этика партийная чего вам приписывает?
«Неврастеник, - догадался наконец Спирин. – Как же я его сразу не раскусил? Вляпался вот!».
- Партия выше родины, выше дружбы, товарищества и родственных даже связей, - продолжил тем временем тот. – Интересы партии выше всегда, чем интересы индивида. ..
- Где это вы партийную этику так хорошо выучили? – вмешался, не удержавшись вновь от смешка, Спирин.
- А я и вовсе её не знаю. Я хозяев ваших знаю, тех, кому вы служите, их почерк! Вы ведь даже придумать сами толком ничего не умели! Бейте теперь, убивайте, расстреливайте, но запомните – вы рухнете также точно, как мы, по той же причине! Дух дышит там, где хочет, и дух победим духом же, не иначе! Ни тюрьмы, ни запреты его не остановят. А в духе слабы вы, иначе зачем всё это? – безумным взглядом обвёл стены камеры старик.
*****************

В преддверии страшной надвигающейся войны разногласия, отойдя на второй план, сделались на время мелкими, незначимыми, Спирина, как старого специалиста отправили на усиление транспорта, и больше странного того старика он никогда не встречал.

Глава 18. Иконы

Не знаю, решился бы я когда-нибудь на такой шаг, но история с дядей Сашей странным образом меня подтолкнула. Соглашаясь внешне с Олегом, твердившим, что «учиться тебе надо обязательно, и не где-нибудь, а именно в Москве» (в городишке нашем из всех вузов были только техникумы и ПТУ), но не думая ещё тогда ни о каком отъезде, приобрёл я по случаю участок. Было это золотой моей мечтой – уютная дачка, на которую можно будет возить девочек, и где в отрыве от суеты благостно можно провести денёк другой! Мобильных, напомню, в те годы ещё не придумали, и отъезд на дачу означал отрыв от привычного круга общения, возможность отдохнуть от обыденной суеты. И избранницу твою, извините, дёргать не будут ни одноклассники, ни подруги, ни родители, в полном она на даче твоём распоряжении! Был, впрочем, пока у меня только участок. Выстроить дешевле, конечно, было простенький деревянный домишко, такой примерно, как на «ничейной» Олеговой даче, но грезилось мне иное! Капитальный кирпичный дом, к которому, правда, не знал совершенно я как подступиться. Клинья подбивал по поводу самого этого кирпича я к Фокинскому шофёру, и тот в неопределённых правда выражениях обещал «подумать». Ясно, конечно, что на всю дачу сразу кирпича никто бы мне не дал, но хоть на какой-то для начала «задел», чтоб приступить к строительству, шанс у меня, кажется, был. Почти все в те годы отстраивали свои участки более или менее так, как собирался делать это я - долгостроем. Но грохнул как раз самый тот дяди Сашин с Олегом разговор, и понял я, что друг мой - человек принципов, и после обзаведения сомнительным этим кирпичом общаться, чего доброго, и со мной не станет тоже. То было время юношеских идеалов и юношеского же максимализма, так что, плюнув на свою дачу, взяв у Олега адрес его друга, что должен был помочь мне первое время устроиться, отправился я в Москву. Так началась новая моя жизнь. Случилось, что в Н-ск наш вернулся я после этого не скоро, но удивительно, что с Ниной Ефимовной в лице любимого её племянника свела судьба меня ещё раз уже в столице. Оказались с ним мы в одном общежитии, был он на несколько лет старше и учёбу, кажется, уже закончил, но обитать почему-то предпочитал в общаге. Узнав, что из одного мы с ним города, конечно, сдружились, ходили вместе по девочкам, заводилами были студенческих вечеринок. На третьем курсе я, правда, женился и, перебравшись к молодой своей супруге в шикарную московскую сталинку, от компании нашей старой понемногу стал отходить. Вот тут-то самый тот приятель по холостяцкой жизни Роман в гостях у меня и возник. Выпили с ним мы, как обычно в те годы, и после долгого молчания он таинственно на меня глядя сообщил, что репатриируется из Союза. Слово, помню, меня это резануло: как репатриируется? если вырос он и родился в одном со мной N-ске? И папа его с мамой, кстати, тоже! Эмигрирует!!! Ничего, конечно, этого я ему говорить не стал, а выпил, как и положено, за его переезд и обустройство на новом месте. Рома ещё какое-то время помялся, а затем взял и вывалил внезапно суть дела. Тётя его, оказывается, собирала много лет коллекцию старинных икон и, не так давно померев, оставила их ему. Тут-то вот, кстати, и выяснилось, кем именно была тётя, и я, конечно, фраппирован несколько был новостью. Всё, казалось, про Нину Ефимовну мы тогда понимали, а надо же, давние те годы, а, пожалуй, и десятилетия, собирала кропотливо она, что б вы думали? Не ненадёжные тогда уже советские рубли, не золото-бриллианты, а иконы! Усмотреть в этом, показалось мне, можно даже тень величия! Жирная, лоснящаяся всегда одышливой испариной, погрязшая в суетном материальном, заведующая нашего профсоюза в расчёте на грядущий барыш отыскивала самозабвенно лики святых! Представив себе грубое её, словно апельсиновой пористой коркой покрытое сальное лицо, сверлящие требовательно небольшие навыкате глазки, я, признаться, вначале не поверил. Любопытство, конечно, меня разобрало, и принялся я Романа расспрашивать, оказалось, что коллекционировала иконы всё же не сама Нина Ефимовна, а Илья Владимирович, супруг её. Помните, наверное, упоминал я о нём: тихий, блеклый, ничем не примечательный при жене своей статист. Разъезжал он по всей нашей округе, отыскивая, так сказать, раритеты, но инициатива и самое главное – финансы, шли, как выяснилось, всё же от неё! Детей совместных у них не завелось, был, правда, у Ильи Владимировича от первого брака сын, но поскольку супруг преставился раньше, то Утиновна наша сыну этому самому показала дулю и оставила всё родной кровинушке, любимому своему племяннику, то есть приятелю студенческих моих лет, Роману! Икон оказалось, ни много ни мало, – шестьдесят четыре! Это я запомнил точно, поскольку с каждой из них сделал Роман заранее качественные снимки, а сзади аккуратную бумажную бирочку с номером прилепил. И всё это для того, чтобы иметь возможность, написав мне потом в письме, к примеру, такую фразу: «пока ещё тяжело и довольно непривычно, но думаю, что года через 2-3 сделаюсь я здесь совсем своим».

Криптограмма эта, в большом, заполненном всякой чепухой письме означала, что должен я, подготовив икону, помеченную биркой с номером двадцать-три, ждать гонца. После чего через некоторое время следовал обычно звонок, и человек, передав привет от Ромы, назначал встречу. Другой раз Роман бывало и сам названивал из своих заграниц, и в милой такой непринуждённой беседе проскакивало что-то вроде: «Витя, не представляешь! Тридцать семь градусов, а душно как в парной!». И я, разумеется, тут же готовил икону под указанным номером и вновь ждал посланца. Наверняка вы уже догадались, что, захватив с собой фотографии и сделанные искусствоведом описания, Рома эти иконы каким-то образом там оценивал и продавал, после чего от покупателя приезжал «гонец» и покупку свою забирал. Как они их там переправляли через границу не знаю, меня, в общем-то, это уже и не касалось. Не знаю также, почему Рома обратился именно ко мне, согласился я не вдруг, и долго отказывался от вознаграждения, но он настоял, и, силой буквально вручив мне за мои услуги ровно триста рублей (деньги, по тем временам ещё немалые), восвояси отбыл! Вначале шло всё легко, как бы даже и играючи, но появилось вскоре липкое ощущение чего-то скользкого, неприятного, неправильного, но что теперь уже я мог сделать? Присвоить иконы себе? Разве не было бы это самой настоящей кражей! Сдать товарища студенческих лет? Тоже, как-то не очень! Взять, и просто выкупить злосчастные те иконы? Это, конечно, был бы великолепный выход, но стоили они как тогда уже выяснилось, неподъёмных для меня денег. Тем более, что появились уже у меня дети, средств, как всегда, не хватало, а гонорар свой, самые те триста рублей за услугу я уже получил. Несколько лет кряду лики эти укоризненно на меня глядели, а я… раздавал их, раздавал, всё новым и новым посланцам, и, распрощавшись с последней богоматерью, скорее как можно постарался обо всём забыть. Об «антикварной» этой своей эпопее я никогда не рискнул рассказать Олегу, а Рома, чутко уловив, видимо, новое это моё настроение, так после реализации последней иконы ни разу больше и не проявился.

Глава 19. Либерализм и марксизм, это тезис и антитезис фашизма

Третий раз вызывали уже Спирина на допрос, во время которого следователь чего-то записывал, рылся сосредоточенно в бумагах и, изредка лишь бросая на подследственного беглый взгляд, так ни о чём его и не спросив, отправлял обратно в камеру. Изучить успел за это время Пётр Степанович досконально его лицо - жёсткий, рубленный, словно из камня лик монаха и воина, схожий чем-то с обликом самого Спирина. Хорошо иметь такого командира на фронте - паники не допустит, порядок наведёт железный, так просто за здорово живёшь бросаться людьми не станет, но и спуску от него не жди тоже, а заслужишь, потребуется если, проштрафишься, то собственною рукою не дрогнет... Спирин, правда, и не любил добреньких, знал – эти фальшивы, трусоваты и бесхребетны. За грязью любой, кровью, за страшным и жестоким прячутся всегда вовремя не остановившие, не одёрнувшие, смолчавшие, прикрывшие, принципиальных оценок убоявшиеся – те самые гуманисты, что получаются вроде как-бы и не при чём. Никогда и ни в чём они не виноваты, но ни одна гадость на свете не обходится без их участия. Этот явно был не из таких, но сейчас-то оно, конечно, и не радовало.
- Ну что, - неожиданно произнёс вдруг тот, - Маркса, говорят, ты критикуешь?
На лице Спирина не отразилось ровно ничего. Оловянными глазами уставившись на следователя, он ждал словно – может ещё что предъявит? И выдержав только хорошую паузу, хмуро наконец выдавил: - Чушь собачья! Покажут пускай мне, клевету подобную кто пускает!
- И Сталина, - будто не услышав его, добавил следователь, - тоже! За то, что Маркса до сих пор из поминальников не выкинул и марксистов окончательно не добил.
- Поминальников? – усмехнулся Спирин.
- Сказал неудачно, думаешь? – поднял на него красные от недосыпа глаза хозяин кабинета. Спирин пожал равнодушно плечами: «сказал, мол, как сказал», а тот, пристально на него глядя, сиплым усталым каким-то совсем голосом уточнил: - В отказку идёшь? На очную рассчитываешь? Сдал тебя кто, выяснить хочешь?
Лицо Спирина сохраняло угрюмое равнодушие, узнавать было ему нечего, паренька этого – комсомольца припомнил сразу. С чистым припухлым по-детски ещё лицом, выцветшими, светло-голубенькими глазками и белёсыми редкими ресницами, прибыл совсем недавно он из Сибири, из мест тех самых, что и Спирин. А как с парнем этим было не поделиться? Вспомнил себя он годков эдак на тридцать с гаком раньше, заросшего седой бородой вышедшего из глухих лесов древнего старца вспомнил.
- Книги наши уничтожили, - потусторонним голосом шелестел дореволюционный тот старец его детства, - веру растоптали, в леса да горы аки волки загнаны мы, слово живое только и осталось. В нём Дух подлинный! Слушай, дитя, и неси дальше…
Ничего толком только услышать Спирин тогда не успел, отправил вскорости дядька его учиться в город, и закрутило завертело по белу свету.
- Заводите, дескать, свою бодягу, невиноватый я, - пробудил от воспоминаний хрипловатый голос следователя. - Ну что-ж, и заведём, и докажем! Давай знакомиться?
Скучным, монотонным голосом пробубнил Спирин установочные свои данные и пересказал краткую биографию.
- Ты и в Германии был? – удивился тот.
- В девятьсот двенадцатом, по партийным делам, - пояснил равнодушно Спирин. – И позже, в составе действующей армии.
- За троцкизм, значит, уже привлекался? – оживился, словно только узнав об этом, роясь в бумагах, следователь. - Ну что-ж, вот и начнём тогда, фамилия моя Конанчук Валерий Николаевич, следователь НКВД СССР, буду теперь с вами работать.
После произнесённой официальным тоном формулы вновь нависло вязкое молчание пока сиплый, измочаленный голос Валерия Ивановича не разорвал наконец тишину:
- А может не будем вола тянуть, Спирин? Ты-ж комиссаром был, грамотный! Куда тебя с таким материалом? – сухой жилистой ладонью похлопал по кучке разложенных на столе бумаг он.
- А оклеветать могли, такого вы не рассматриваете? – кинул неприязненно Спирин.
- Парнишка, молокосос же, сопля розовая, придумать такое мог, скажешь? – советуясь будто с приятелем, по-свойски спросил Конанчук.
«Да, он это, - крепко стиснув зубы, решил Спирин, - надо же, сразу побёг».
А вслух выдохнул: - Не понимаю, о ком говорите?
- Ну, что-ж, и объясним! Имей в виду только, всё это пока против тебя! – зашевелился на своём стуле следователь, после чего тусклым бесцветным голосом зачитал показания паренька, назвав полностью имя его и фамилию. - Только ведь с Сибири приехал, - хмуро пояснил он, - откуда вещей таких завиральных мог набраться? Так просто ведь и не выдумаешь!
- Так может вы подсказали? – ввернул без всякого выражения Спирин.
- Пустопорожнее ты ботало! – взорвался внезапно следователь. – И били вас, и так, и сяк, а всё вы своё талдычите! А прижучат как, то спихнуть на кого норовите! Маркс вам негож и Ленин, наверное, тоже? а хорош-то, кто? теорию, чью …? Спроси вот тебя, ведь не скажешь-же?
- Когда мне теорией заниматься? Всю жизнь в работе! То одно, то другое, - брякнул Спирин, и осознав, что выдал себя с головой, злобно вполголоса выругался.
- Хорошо, - выдохнул, упавшим голосом он, - курс наш, годы эти, по Марксу был, по Ленину? Ты сам вот по факту скажи?
- Ты с какого в партии? – запросто, будто товарища, спросил его Конанчук.
- С девятьсот пятого, в деле записано, - буркнул с раздражением Спирин.
- Я помоложе буду, с восемнадцатого, - следователь будто даже проснулся, глаза его загорелись тёмным страстным огнём, уставившись строго на Спирина, он жёстко потребовал. - Предположим, подчёркиваю – предположим! Приняли ваш этот мы закидон: марксизм–ленинизм – разрушителен, страну отстояли-отстроили им вопреки! Пользовались при этом идеями мифического этого вашего русского большевизма или ещё чем? Цитатами и портретами Маркса фальшиво прикрылись. Допустим, я согласился - теория и практика у нас расходится. Ответь мне только на один вопрос – когда, по-твоему, сбросить нужно было маски?
- В смысле? – уставился огорошено на него Спирин. С досадой как на маленького ребёнка глядя на подследственного, Конанчук повторил: - Марксизм, говоришь, негоден - так? Социализм, тот, что в книжках писан тоже, а другой есть какой-то там, русский ваш большевизм…
- Да не говорил я всего этого! – взорвался Спирин. – Паренёк ваш что-то напутал.
- Не говорил? – усмехнулся следователь. – А про мразовы****ков кто распинался?
- Причём здесь…
- Причём? – рявкнул внезапно Конанчук. – Я не первый день в партии, мразовы****ки кто, прекрасно знаю!
Спирин задохнулся аж от волнения: - Троцкистов, троцкистов я имел в виду! – завопил в сердцах он.
- Разговор без протокола тут у нас… пока, - зыркнул строго на него следователь, - поэтому давай так: марксисты и троцкисты одно и тоже! Не институтки мы с тобой, не комсомолия безусая, такое-то уж как-нибудь знаем. 
«Провоцирует сволочь, - размышлял в смятении Пётр Степанович. – Но такое, верно ведь, не каждый знает и не каждый вслух рискнёт… Выходит, и эти вот попки, здесь сидящие, кое-что понимают. Хотя нет, этот на попку не похож…». Следователь тем временем Спирина в свою очередь пытливо разглядывая оживился вновь:
- На вопрос ты так и не ответил.
- Какой вопрос? – не понял Пётр Степанович.
- Когда именно отказаться нужно было открыто от марксизма и свою уж теорию разрабатывать начать?
- Да вот сейчас прямо! Чего тянуть–то? – решившись идти напролом, ухнул, как в ледяную воду Спирин.
- Так-таки сейчас?
- Да, - смутился чуть Пётр Степанович, - а терпеть-то сколько можно?
- А Хиросиму, умник, ты куда денешь?
Спирин недоумённо уставился на следователя, на лице его застыло удивление: «Хиросима тут при чём?» подумал с раздражением он и открыл было уже рот, но, поджав с презрением губы, Конанчук неприязненно зашипел:
- Умны болтать вы пустопорожнее! Советчики хреновы! Кому? кому, Хиросима знаком была? Да нам же, нам! Не японцам! Сильными себя, мол, почуяли? Победители? Так знайте, знайте, что с вами сделать можем!!! Какие уж тут смены идеологического курса? Дураки, ей богу, безответственные дураки вы! Думать нужно ж здесь, а не гусей дразнить. Ну, что скажешь, умник?

Оглушенный Спирин сжался на стуле: «До этого нельзя было тоже, - прикинул быстро он, - они ведь союзники… а раньше ещё - индустриализация». Впервые за много лет задумался он над этим всерьёз, вырос он и, как и все тогда, годы прожил под липким и страшным душком чёрной книги. Всё время в ней кого-то убивали, насиловали, обманывали. Но страшное было не это, жутко было то, что «бог» книги этой того требовал, тому учил и на то наставлял. Учил, что одни люди созданы давить и эксплуатировать других. Светлым единственным пятном был Спаситель, который так и сказал: бог ваш - сатана, отец лжи и человекоубийца от века. Но распяли сразу же Его и Им же потом прикрылись, в одном ряду выставив с прочими своими истуканами. Мерзким, липким тянуло и от социалистов, от разномастных подонков и дегенератов их. Не один только Достоевский, но и другие, многие высказывали так или иначе скептические на их счёт мысли, но забалтывали тех, задвигали в тень, навешивали ярлыки. Европейцы тем временем настойчиво продавливали свою, далёкую от декларируемой внешними их лозунгами социалистического движения проектность, а встающие против жуткого молоха царизма люди, знали – без поддержки внешней никак, но с русским своим «авось» надеялись, что само как-нибудь потом утрясётся. В двадцатых, после гражданской, окончательно стало ясно, что с помощью марксизма и прочих там европейских социалистических теорий ничего кроме концлагеря не выходит, и пытаться стали от них отходить. Но только на практике, потому как посягнуть открыто на весь этот сложившийся к тому времени иконостас олигархические плотно опекающие социалистическое движение силы не позволили бы. Практический же отход от транслируемой «основоположниками» повестки случился ещё и потому, что дорвавшиеся до власти марксисты ни с кем не хотели делиться ею. Слишком человеческое! Эшелонами отправлять приходилось на запад им тонны золота, под вырубку отдавать чужеземцам участки громадные тайги, концессии уступать на добычу полезных ископаемых, впустить беспощадный в хищничестве своём НЭП. Страшно, конечно, марксисты на всём этом наживались, потому как-то ещё терпели, но мировая схожая удивительно с глобализацией и царством антихриста одновременно революция, что наэлектризованные швейцарскими методичками толпы напряженно тогда ждали, отдать, означала выхваченные только из царских рук бразды лондонским, швейцарским и нью-йоркским финансовым магам. Тем самым своим кураторам, что опекали плотно, контролировали и направляли все десятилетия подпольной разрушительной революционной их деятельности. Годы напряжённой борьбы, ссылок, тюрем царских, страшная в кровавости своей гражданская война и всё затем только, чтоб отдать безропотно свалившуюся в руки власть зарубежным своим хозяевам? Н е т! Три раза нет!! Тысячу, десять тысяч раз нет, нет и снова нет!!! Глотнуть успели отравленного этого они пойла, насладиться безнаказанностью, вкусить роскоши. Вброшенную поэтому Лениным и подхваченную Сталиным «революцию в отдельно взятой стране» поддержали и убеждённые марксисты. Поддержали, зная как расходится это и с марксизмом, и с вектором развития мирового революционного движения тоже. Но «мировая» означала, что мир весь объединится под властью некого «комитета», а сами они останутся на обломках бывшей российской империи управлять одной всего лишь из провинций. Если останутся!!! Потёрлись ведь они за время заграничного своего бытия в коридорах подлинной власти, познакомились со жрецами её достаточно, чтоб знать – в самый тот, большой, главный, окончательный «комитет» завладеет всем, что после завершения «мировой революции» никого из них не впустят. Рылом не вышли! Отход от «мировой» и стал первым шагом отступления от того «большого плана», что полностью позже был «запорот» и многоголосо затем оплакан слюняво шестёрками красного глобализма. За первым шагом неизбежно последовали следующие, концлагеря по Марксу выходили отменно, а вот нормальная хозяйственная и человеческая жизнь не ладились, а громадная человеческая масса настойчиво тем временем требовала обещанной правды и справедливости. Жизни сулили – дайте!!! Принёсшие на алтарь будущего миллионные жертвы, обманутые марксистами люди с истовой иступленной надеждой смотрели на своих вождей: смысла настоящего дайте, счастья, радости! Зря нешто это всё было? Первый кто сделал в этом направлении шаг, тот и получил поддержку огромной, плохо разбирающейся в идеологических оттенках страны, он-то и стал, стравливая между собой различные группировки грызущейся за освободившую после царя власть марксисткой нечисти, курс двигать в нужном направлении. Направлении от марксизма и от того сорта фашистского толка социализма, что неразрывно с ним связан.

Но страшно двойственность эта давила, знал хотя бывший ученик семинарии прекрасно, кто именно есть Отец Лжи, но правду сказать нельзя было ни в коем случае. Правда страшна, нелицеприятна, она убивала! Правду спешили высказать по другим меньшим поводам, там где только возможно, это был неслыханный расцвет достоверности в печати и в публичности, но в главном сущностном, кривить приходилось душой, двурушничать, делать одно, заявлять другое, подразумевать третье. И позже, стал когда внезапно как раковая опухоль разрастаться в одной европейской стране национал-социализм, сделалось ясно - ничуть хозяева марксизма ему не поверили, об игре его догадались и словно вирус вредоносный взращивать принялись самый тот подлинный Маркса, Ленина, Троцкого и Шваба социализм с трудом таким, что задавлен был к тому времени в СССР. И как возрождение Руси и построение града Китежа замаскировано было в марксистские покрывала, так и подлинный марксизм бесноватого фюрера скрылся под личиной национал-социализма. Жуткая складывалась в шизоидной своей парадоксальности картина: утверждая марксизм подлинный, захлёбывался бесноватый ненавистью к марксизму мнимому, и многих анти-марксистов за собой увлёк, заводя их в конечном итоге в тупик и обрекая на уничтожение. Его же раздавивший у себя марксизм соперник Маркса всюду и везде на словах утверждал. Взросло же реально у него то, что позже теоретики так и не сумеют однозначно определить. Кто назовёт это социализмом общинным, кто говорить будет про сохранённый староверием хозяйственный уклад, а иные утверждать станут даже, что воспрявший впервые за тысячелетие после освобождения от гнетущей тяготы смрадной чёрной книги Дух народов России победительно вырвался на свободу.

Подхваченный самым способным к дисциплине и слепому подчинению народом марксизм-подлинный войной двинулся на марксизм-мнимый! Прячущаяся за фантиками «измов» борьба сбила с толку не один высокий ум, но уж кто-кто, а выпускник семинарии знал, что «измы» эти - суть инструменты, с помощью которых Князь Мира сего словно фигурками на шахматной доске движет народами. Но люди не хотят этого видеть, а желают они заниматься своими делами: жить, любить, всласть кушать и спокойно спать. Продраться сквозь паутину идеологических хитросплетений, докопаться до сути происходящего, вырваться из привычной круговерти кривых зеркал - утратить значит навсегда иллюзии, а человек жаждет ясности и простоты – кого любить? кого ненавидеть? к чему стремиться и что делать? Такое же дать ему можно, только солгав! Вот что больше всего мучило, терять вынуждало покой и сон. Многое вышло у бывшего ученика семинарии, многое сумел сделать он, но как сказать людям всю правду? Всю до конца, большую, настоящую! Ту, от которой тысячелетнее царство лжи рассыплется в прах! Страшное самое то, что человеки этого не желают - дух истины нелицеприятен! Но выбравшие иллюзии прав не имеют ни на что жаловаться, и, верно выходит, поступают извечные враги наши, слуги Князя Мира сего, что словно скотину в стойло красивыми словами заманивают человечество и возводят, упорно возводят мировой свой концлагерь. Страшный тотальный морок этот легко растапливается солнцем истины, но солнце это слепит и пугает самих людей…

«А лет-то ему сколько, - с ужасом почти подумал Спирин, – под семьдесят уже! А официально-то ведь он марксист! Не успеет если сменить идеологические установки, то после смерти его троцкисты всё перехватят и линию свою станут гнуть: упразднение семьи, отмена частной собственности, обобществление женщин, оскотинивание и утрата нравственности, отмена денег в том виде, что мы их сейчас знаем - твориться всё это будет под разными личинами, прикроются, понадобится, потом и им, воспользуются его методом! Как он, остановил процесс этот, прячась за социалистической маской, так и они примут любые личины! – Спирин аж взмок от своей догадки. – А ведь сменить курс не сумеет, не рискнёт, не решится! Да и не дадут, как это выйти вдруг и всем сказать? Уйдёт он, и марксизм вернётся, его же именем вернётся! Если сейчас не сменить идеологию, не закрепить всё официально, марксизм вернётся, обязательно вернётся, и о революции мировой они вспомнят - хочется ведь, ох как хочется кому-то тотальной власти! И про общность жён не забудут тоже, семью развалят, наштампуют из детей наших родства непомнящих големов, лика лишат людского, имущества, воли, и денег не будет тоже, как и планировалось всеми их основоположниками в веками вынашиваемых проектах. Зачем деньги в скотнике? Скотина в уютном стойле, дают ей всё необходимое, выполняет она свою функцию… Останутся, как и хотел Маркс, только два народа: бедные и богатые! Ай, ай-яй! Что-ж эти слепцы не видят? Ведь как он давил их, напялив на себя маску марксиста, так и они, прикрывшись личиной сталинистов, давить станут нас потом! Его же именем станут, механизм отлажен!!!
Бросив украдкой взгляд на Конанчука, Спирин аж взопрел, - «Не догадался бы, о чём я тут думаю!».
- Так что же, и сделать ничего нельзя? – выдавил наконец, потерянно он.
- На молодёжь, молодёжь нашу глянь: живут чем? Стремятся куда? На людей глянь, где Дух подлинный - сейчас иль раньше?
Ничего не понимающий Спирин уставился с удивлением на следователя.
- Чего ты к марксистам прицепился? Лакеи ж они, не понимающие ничего ****и! Будет у нас сила, нам станут служить, как банкирам служили.
От услышанного у Спирина зазвенело в ушах, недоверчиво, словно проверяя, находится где, огляделся он вокруг. Что-то приглушённо шумело с улицы, сверху слышались сдавленные крики, с ужасом глянув на НКВДшника, понять пытаясь: кто он? провокатор? сумасшедший? или… соратник? Он, тяжело вздохнув, неохотно, ступая будто на горячие угли, кинул:
- Сила наша в правде…
- Что-ж ты, общество из одних святых хочешь? – с ехидцей уставился на него Конанчук. – А остальных денешь куда? праведник? Вмиг человека не переделаешь! Ты на молодёжь, говорю, нашу глянь, сил сколько у них, энергии. Так было когда? Горы с такими своротишь, не убоишься!
- Нельзя возвести град Китеж на лжи, Иерусалим получится! Говорим одно, другое делаем. Будет правда, будет и сила настоящая!
- Да что она значит, правда твоя? У каждого ведь она своя! Муж всего не говорит жене, жена - мужу. Отец не всё знает о сыне, сын про отца. Так жизнь устроена, не мы придумали, так всегда было…
- Путаешь мелкое, бытовое, обыденное, - с сожалением глянул на него Спирин, - с большим, настоящим, тем, без чего жить нельзя. Отец скрыть от сына может интрижку, ладно! Если же он не скажет ему главного, то получится – не сын тот ему вовсе!
- Это как? – уставился удивлённо на него Конанчук.
- Ты ж следователь, - медленно подбирая слова, проговорил Спирин. – Видал небось, что затаится вражина какая-нибудь, сволочь антисоветская, как лист трясётся, так, что и детям своим вякнуть лишнее трусит?
Неопределённо хмыкнув, Валерий Николаевич ждал продолжения, а Спирин напористо потребовал: - Дети у таких кем выходят? Вырастают в кого?
- Да здесь-то понятно, - живо отозвался следователь, - советскими людьми выходят чаще. Ведь школа есть, общественность. Вождь потому и сказал – сын за отца не отвечает! Не понимаю только, причём здесь…
- А притом, притом! Это ж можно как в ту сторону, так и обратно развернуть! Мы ж одно делаем, говорим другое. Сам чёрт ведь во всём этом не разберётся, партийцы даже, и те путаются! Не скажем сейчас если всего до конца, честно, то дети наши к тем уйдут, кто им соврёт половчее, а врёт-то ловчее известно кто…
- Ну это ты хватил, - ухмыльнулся криво следователь, - руководство-то наше прекрасно всё знает, и понимает не хуже тебя. Никогда такому не бывать!
- Не руководство, - поднял, протестующе руку Спирин. – Не руководство, а  с а м,  сам всё знает и понимает! Остальные же… чуешь? – на что-то как-бы намекая с нажимом спросил он и, судорожно вздохнув, сразу же и прибавил. - А человек… приходящ! Кто угодно у нас не вечен, так уж в мире заведено…
- Вона ты куда вырулил, - зыркнул, испытующе острым своим взглядом на него Конанчук. – Бараны мы, по-твоему, выходим, уйдёт пастух и…
- Так-то сразу зачем? – смутился Спирин. – Ты смотри, у капиталистов как? Знает там всё - кто? И понимает? Только верхушка такая и есть! Остальные чего? Только своё, сугубое! Вот верхушка и пользуется. Физик, к примеру – умище какое! Думал, думал, мечтал, талант свой, ночи бессонные приложил, потом бац – бомбой его Хиросиму припечатали. А физика-то самого спросили мнение? Он в курсе вообще, решение такое кто принимал? Скажи мне? 
- К чему это? Куда крутишь-то? – не выдержал Валерий Николаевич, лицо его заметно потемнело.
- Да не кручу я, прямо ж ясно говорю – в Америку сейчас езжай, людей на улице останови и спроси: зачем бомбу ту бросили? Физиков самых тех спроси, учёных, ведь не ответит толком никто! Других людей спроси, неглупых, разных, никто ничего про то не знает! Сидят, получается, там где-то и решают, группа особенных каких-то мразей подколодных! И физик даже, что бомбу ту создал, всех их наверняка не знает тоже. Но и у нас ведь на улице спроси, не ответят, получается, и у нас. Ты, разве что мне вот объяснил! Ну хорошо, я теперь, Хиросима для чего была, знаю – нам это знак, оказывается. Не смели чтоб своевольничать! Но я ведь партиец такой и тёртый, и битый, а сейчас только на склоне, можно сказать, лет узрел, сподобился! А остальные чего? Рылом, выходит, не вышли? Так получается?
- А ты ведь - сволочь антисоветская! Да ещё какая! Я сейчас вот допёр только! – с силой сжимая столешницу, задвигал желваками следователь. – Издеваться вздумал!
- Кто из нас сволочь позже выясним, - огрызнулся запальчиво Спирин, - ты на вопрос ответь?
- Какой там к чёрту вопрос! Ты ж руководство, получается, в грош не ставишь, не вижу, думаешь, гнёшь куда? Анархию развёл! А войну, между тем, кто выиграл? Отстроил всё кто? Пушкин, по-твоему? С народом, выходит, у нас не считаются, к тому ты клонишь? А генералы у нас все почти из простых выбились, наркомы из деревенских выучились. Это когда ж было такое? Не сынки чтоб? Не мечталось и близко! Человеку, человеку, дорогу открыли, твоя жизнь, твоя страна - можешь? Бери, дерзай, делай! А ты в чепуху как клещ впился, частность какую-то раздуваешь, противоречиями трясёшь, склоки на пустом месте разводишь! 
- Во, во, - оживился Спирин, - генералы, наркомы - это хорошо! Я ж их, почитай, всех знаю. Ну не всех, - поправился смущённо он, - загнул! Многих. И чего они? Каждый своё что-то знает, отдельное, картины всей не видит вовсе. Ты вот о чём говоришь, про Хиросиму, им об этом скажи, чего они там поймут? В идеологии? Она же у них посконная мужицкая, надолго такой хватит? Дальше-то, дальше-то что будет?
- Да к чему это всё? Не пойму я, - выругался матерно Конанчук. – Зачем нам картина сейчас твоя? Немцев мы без всякой картины раздолбали, страну отстроили! 
- То есть - каждый сверчок свой шесток знай, это ты хочешь?
- А хотя бы и так! Кому надо, все эти идеологические вопросы понимает почище тебя ещё, не беспокойся!
- Во-во, «кому надо», - передразнил его Спирин. – А Ленин что говорил? Каждая кухарка должна уметь управлять государством!
- Сволочь!!! – вышел совершенно из себя Конанчук. – Уж и Лениным, гад, прикрылся!
- Да ты не сволочись, не сволочись! – возразил, вздрагивая от внутреннего напряжения Спирин. – Для чего? для чего? это было сказано? Ты думал? История нас учит чему? Этот самый твой «кому надо», что всё знает и понимает, уйдёт, и что? Остальные, как котята ж слепые, вертанут враз их куда захотят, и всё! Ты ж сам вот сказал мне, что никто ничего не понимает что происходит. Ни сейчас, ни раньше: в двадцатые-тридцатые. А я и сам вижу, попито, поговорено, поспорено с ними со всеми достаточно! Партийцы, идеологию что до тонкости постигать должны, передовицы как попки из газет долдонят, ни бельмеса сами не соображают, слово у них от дела стеной отделено. Другой завтра кто за руль встанет, вертанёт их, так они с пустопорожней этой своей болтовнёй «марксизм-ленинизм» куда нас всех затащат? Что делать, умники, тогда станете? И молодёжь твоя тоже, на самом деле, ни бельмеса не понимая, за ними и пойдёт. Потому как идти им будет больше некуда! Сказку глупую вы для них выдумали, глупую так, что сами видят они, что сказка, и вы видите тоже, а соврёт им кто половчей чуть, так за правду сойдёт точно.
Выцветшие брови следователя сошлись в переносице, хрястнув со всей дури кулаком по столу он хрипло взлаял: - Как же ты работал-то все эти годы? Гад же ты, сволочь, тварь подколодная!
- А марксистов ****ьми я называл? – Спирин упрямо с вызовом уставился на следователя. – Иль трюк у вас такой, на откровенность разогнать?
- Ты горькое с квадратным тут не путай! Марксисты, троцкисты - не об них уж сейчас речь. Есть дело, борьба есть, не на жизнь, а насмерть! И победить чтоб, верить нужно в дело что делаешь, в партию, руководство, в себя, наконец. Вот эту веру людям нужно дать! На фронте как было? Приказ получен - как хошь, а выполни! Каждый если б тогда нудить начал: правильно? не правильно? надо выполнять, не надо? Да Гитлер в Москве бы сейчас заседал, в кремле! Стреляли тех, сомнения кто сеял? Стреляли и правильно делали! Вот теперь я тебя, Спирин, окончательно раскусил - крыса ты, и маловер! И счастье твоё, что не на фронте мы, а то этой вот самой рукой… - жилистым потряс следователь своим кулаком.

В следующий допрос Конанчука словно подменили, оборвав резко попытки все возобновить давешний их разговор, он, подсунув Спирину листы протокола, жёстко выдавил:
- Подписывай, болтать уж хватит!
Прочитав протокол, Спирин не поверил глазам, ничего из того, о чём они говорили, не было и следа, безликие лишь стандартные формулировки в троцкизме его уличавшие. Подняв удивлённо на следователя взгляд, он, напряжённо размышляя, тянул время.
- Подписывай, - скосив в сторону глаза, сухо без выражения потребовал Конанчук. Просидев несколько минут в молчании, Спирин, взяв перо, в конце каждой страницы принялся выводить стандартную формулу: с моих слов записано верно, мною прочитано…
Всё подписав, он сдавленным голосом неожиданно для себя воскликнул:
- Ты пойми, жизнь наша вся пронизана лжой. Всё что угодно сейчас, возьми газету, книгу, будет туфта, липа! А мы ведь, мы, над всем этим ночей не спали, всё это строили осваивали, думали над всем, защищали, а никакие там…
- Ах вот оно что, - скривил презрительно губы следователь, - славы захотелось?
- Ничего-то ты не понял! – закаменел лицом Спирин. – Те, кто следом придут, ничего-то в этой туфте не разберут, в бумажках наших напрочь всё скособочено, и по незнанию своему начисто они всё просерут, вот! А вас, солдатиков оловянных, не утолкёшь, - прибавил устало он и, расставаясь уже с Валерием Николаевичем, неприязненно выдавил: - Что же ты, разговоры душевные, выходит, разговорами, а влепил-таки мне катушку?
- Дурак ты! – с откровенным уже раздражением отбрил следователь. – Дальше носа своего не видишь, а лезешь… - и отбросив совсем уж всякие церемонии грязно выругался.

Только через несколько лет реабилитированный и восстановленный в партии Спирин, наткнувшись в старой газете в списке расстрелянных после смерти вождя на фамилию Конанчука, осознал, что тем самым новым сроком именно за троцкизм тот спас его. Знал, выходит, что грядут перемены? Иль случайно совпало? Спросить уже было не у кого… 

Глава № 20. Водитель грузовика

В юности Олег ненавидел ночь, сон - это маленькая смерть, вырывающая из активной деятельности, смиряющая пыл и энергию молодости. Утро, напротив, манило бездной планов, надежд, всходящее с зарёю солнце сияло ни с чем не сравнимой белизной свежего чистого листа, листа, начать с которого можно что угодно, найдётся место где не только для тихих человеческих радостей, но и поступка, такого примерно, что свершил он когда-то, подав генеральному прокурору тогдашнее своё изменившее всю его жизнь письмо.

Наблюдая с детства за родителями, за бывшим в те годы близким самым ему человеком - братом Виктором, остро ощущал он заданность человеческого существования. Заданность обстоятельствами, временем, наличным ресурсом. Хрупкость и слабость личного, индивидуального контрастировали разительно с масштабом и мощью большого настоящего дела, дела, на которое и жизнь потратить не жалко, и умереть за него не страшно. Слаб ведь человек без дела, мелок, козявочен, отчётливо понял это он, работая в генеральной прокуратуре. Подпольный миллионер, цеховик, с огромными связями воротила, понимал лишь только, что всё: знакомства, связи его здесь не действуют, деньги, что наживал он годами, превратились в мираж, судорожно принимался торговаться, участь свою пытаясь облегчить, сдавать своих подельников и каяться! А ведь никто их по-настоящему и не бил! Ну в камеру с «неудобным» элементом подсадят или свидания там не дадут, всё это, по большому счёту, такие пустяки. Запираться, действительно, начинали тогда только, когда подбирались к партийным или КГБ-шным их кураторам, маячили всегда что за большими подпольными коммерческими делами. Но кураторов тех не спешили разоблачать и сами допрашивающие, был то банальный страх, знали ведь, как опасно ступать на этот путь и легко как сложить можно на нём голову. Тут не только несчастный подследственный, но и сановное Олегово начальство вибрировать принималось нервами и в большие партийные кабинеты спешило, чтоб, благословение там получив, поскорее себя обезопасить. Благословения того чаще всего как раз им и не было, рубили, как у них выражались, концы, вычищая низовку, а дальше… дальше оставалось всё по-прежнему. Разительный контраст представляли подследственные эти с людьми военного времени, людьми, что, выдерживая пытки и издевательства, выстаивать оказывались способны до последнего на своём. Быстро слишком Олег осознал, что слаб сам по себе человек, зоологичен и бессмысленен, любой причём человек, звания и чины роли тут не играли. Силы огромные, объём, масштаб, придавало ему дело, такое примерно, что служило путеводной звездой Павке Корчагину и Сергею Лазо.

Дело, дело… кто с юности не мечтал отыскать такое, чтоб увлекло, захватило, не жалко чтоб на него энергии и сил! Но ставшая для неокрепшей юной души настоящим ударом открытая ему соседом по лестничной площадке Спириным сторона социальной жизни, рано слишком научила его тому, что за служащими делу чистыми и светлыми кроются всегда пошлые, подлые, примазавшиеся, дело это марающие, превращающие его в конце концов в фикцию, тень, муляж. Мечтал Олег найти такое дело, что станет по-настоящему чистым и светлым, не жалко ради которого и не страшно и жизнь отдать, ни свою, ни, придётся, так и чужую. Рано слишком научившись видеть, как за трескучими фразами, потрясаемыми фальшиво святынями прячутся чужие и грязные интересы, пафоса, как огня чуждался он. Но быстро понял Олег и другое - без большого, настоящего, превращается человек в мелкую, грязную, о биологических своих потребностях только и пекущуюся крысёнку. Как о манне небесной мечтал он о том самом деле, не стыдно б в которое искренне поверить, захватило чтоб целиком, мысленно себя к делу такому готовил и ждал, ждал, когда призовут. Тогда, после письма своего ожидал он! Не может быть ведь, чтоб в огромной такой стране не оказалось настоящих людей! Были, были они, знал, но были, как-то по отдельности, разбросаны, разобщены, друг от друга отделены. Понимал он, что отец его и брат участвовали в чём-то тайном, серьёзном, значительном, но считали его они молодым, горячим и наивным, а после письма того злополучного так и вовсе от дел своих держать старались подальше. Так и остался он у чужих интересов шофёром обыкновенным, достоинства все его сосредоточились с годами в «не»: не лгал, не фальшивил, не подличал, не гадил. Для решительного утверждающего «да» необходим был какой-то хоть компромисс с действительностью, и сразу же вольно или невольно вставал вопрос: такое ли уж это подлинное настоящее «да», можно чтоб было ради него пренебречь негативной той стороной, что всегда и везде в большом масштабном деле проступает? Раз в жизни письмом своим в генеральную прокуратуру заявил он решительное это «да» и много лет размышлял потом: чего именно ждал тогда? На что рассчитывал? Думал ли действительно что остановить можно войну, начать следствие, перетряхнуть руководство партии и страны? Был ли правда он так наивен? Оставаясь наедине со своими мыслями, видел Олег прекрасно, что окружающие его уважают, а вот любить… да, любил ли себя он сам? разуверившегося, погрязшего в щепетильном своём отрицании? А жизнь, большая, настоящая, проходила тем временем мимо, и не заметил сам он как вечера стали манить желанным теперь уже отдохновением, а зовущее в тоскливую круговерть рутины утро сделалось удручающе пустым.

Открыв входную дверь и столкнувшись в коридоре с незнакомым мужчиной, Олег вздрогнул. Отметив краем глаза, что супруга как ни в чём не бывало хлопочет на кухне, а дети возятся сосредоточено у себя в комнате, он вопросительно уставился на незнакомца.
- Олежка, ты чего? – хлопнул неожиданно панибратски его по плечу гость.
- Гоша? Гошка, ты что ли, бродяга? – признал наконец его Большаков.
- Д-а-а-а, вот так вот! Узнаёшь, как говорится, брата Колю, - рассмеялся весело тот. Был это двоюродный брат Олега Георгий Александрович Селезнёв.
- Из Москвы? – поразился Олег.
- Из неё родимой! – подтвердил жизнерадостно гость.
- Ко мне? – севшим внезапно голосом спросил вспомнивший мгновенно, что слышал когда-то, что устроили Георгия в комитет государственной безопасности, Олег.
- Уж сразу и напрягся! – отреагировал чутко кузен. – Я ж по-родственному, проездом, из Мелитополя в Минусинск, - неуклюже сострил он, но, глядя во внимательные его, тонко всё подмечающие глаза, в шутливость показную Олег не поверил.
Дальше всё пошло, как в банальном спектакле: а помнишь? Как этот? А тот? Ты? Она…? Уселись наконец и за стол, привыкший болтать за едой Гоша увлечённо с набитым ртом продолжал что-то рассказывать, но остро Олег ощутил, что не то, и не так говорил тот. Не за тем вовсе ведь приехал он из Москвы, чтоб взахлёб рассказывать, как Томка Букина, подружка их детства, хорошо устроилась в МИДе и, перехватив в какой-то момент вопрошающий взгляд кузена, негромко ему шепнул:
- До завтра-то останешься? Вот и поговорим...
Георгий, понимающе усмехнувшись, кивнул и, продолжив как ни в чём не бывало беспечную свою трескотню, по дурацкой с детства усвоенной привычке крошил хлеб в блюдце. Несмотря на показную непринуждённость, успел-таки шепнуть кузен ему, что в конторе их серьёзной дослужился он уже аж до полковника и от судьбы своей ждёт больших перемен.

Георгия было не узнать: острый, строго всё схватывающий взгляд, вкрадчиво негромкий голос, принадлежали будто теперь другому человеку.
- Я хотел бы, для начала узнать твоё кредо? – опустившись в вольтеровское кресло на ветхой «ничейной» даче, куда привёз его Олег, потребовал гость.
- А какое у меня может быть кредо? Живу, как видишь… - усмехнулся Большаков.
- Разговор серьёзный, грядут большие перемены! Могу я быть с тобой совершенно откровенным?
Выдавив нечто невнятное, Олег неопределённо махнул рукой.
- Мы с тобой не чужие люди, поэтому не буду ходить вокруг да около, - начал торжественным тоном кузен: - СССР вот-вот падёт!
Подняв голову, Олег с интересом, понять пытаясь словно собственное его отношение к сказанному, уставился на Георгия. Несколько напряжённых минут ожидая будто бурных его реакций, гость в ответ также внимательно наблюдал за хозяином, удостоверившись же в его спокойствии, продолжил:
- Итак, СССР скоро конец! Думать нужно как жить дальше…
- Контора, в которой ты служишь, имеет к этому отношение? – спросил быстро, требовательно на него уставившись Олег.
- Лишнего-то, лишнего вот только не надо! – занервничал заметно полковник. - Откуда всё пошло? Андроп, по-твоему, кто был? Кадровый чекист? Шиш с маслом! Партийный деятель он был, что органы поставили контролировать…
- Ясно, продолжай… - осадил, холодно его Олег.
- Так вот, СССР скоро рухнет, - в третий раз приступил Георгий, - уже, считай, рухнул! - И пресекая словно всякие по этому поводу эмоции, с нажимом поспешно выпалил. - Когда процесс объективно набрал силу, лучше его возглавить, чем стоять на пути…
- Где-то я это уже слышал, - протянул задумчиво Олег, - N был вашим человеком? – назвал он фамилию известного диссидента, борца с «кровавым режимом».
- О д н а к о! – уставился удивлённо на него кузен и лишь после хорошей паузы, недовольно скривившись, выдавил:
- Не буду скрывать – да! И чтобы к этому не возвращаться, скажу: всё диссидентское движение, наш проект! Кто там вольно, а кто невольно... Так что не строй себе иллюзий. Взрослеть лучше сразу! Ап, и всё, - жестом показал он, как именно нужно взрослеть. - Пора, пора тебе уже вылезти из пелёнок, не мальчик уж, слава богу! – и, заглянув Олегу прямо в глаза, он, назвав ему фамилию культового для значительной части населения либеральничеющего поэта, с вызовом бросил. - Этот, например, знал! Осознанно сотрудничал. Самолюбие, тяга к красивой жизни, болезненная жажда признания, да и статус смелого независимого человека – приманка немалая. Видишь, я ничего от тебя не скрываю, да и сам ты, наверное, о многом догадываешься. Не зря ведь спросил?
- Можно и не скрывать, учитывая моё прошлое, - усмехнулся Олег.
- Старую нашу дружбу… - расплылся в ответной улыбке гость.
- И дружбу тоже, - посерьёзнел Олег.
- Ах вот ты о чём, - теперь будто вспомнил только о психушке гость. – К чему, сейчас это? – поморщился он. – Жить нужно настоящим и будущим. Я тогда лейтенантом был, имей в виду! А когда Виктора убили, капитаном! Так что…
- Ты-то здесь при чём! – замахал протестующе рукой Олег.
Заметно после этих слов успокоившись и вновь, вольготно откинувшись в вольтеровском кресле, Георгий продолжил:
- Социализм, да и прочее советское себя исчерпало! А нам, чтобы не расползтись окончательно, отыскать нужно какую-нибудь форму. Сил, энергии, простора у нас через край! Ты ж историк, вспомни, как носились русские князья по округе, то щиты к воротам Константинополя прибивали, а то и сам знаешь, что…- глянул, со значением на Олега, кузен. - И Владимир надел наконец на них… эээ, хм, - смутился вдруг он. – Придал им в конце концов форму! – нашёлся с облегчением он и, словно решившись, с нажимом выпалил. - Спасёт нас только христианство!!!
Олег потрясённый, открыв рот замер, а не ожидавший вовсе от слов своих такого эффекта гость, давая прийти ему в себя, занялся изучением кресла. Проехавшись на скрипучих колёсиках по ветхим доскам пола, он, с уважением ощупав обивку, удовлетворённо хмыкнул: «Натуральная! Умели ведь раньше делать!», - и, вернувшись к начинающему приходить уже в себя хозяину, открыл было вновь рот.
- Погоди! – осаживающе поднял руку тот. – Про князей вот что-то…
- Да, да? – с готовностью отозвался полковник.
- Ты сказал: то щиты прибивали, а то сам знаешь, что…
- Ну, и? – кивнул подбадривающе кузен, а Олег неуверенно, словно себе не доверяя, уточнил. - Но это ведь получается взгляд как бы со стороны? Не с точки зрения князей - наших предков? – решился наконец он.
- Ну конечно! – будто только и ожидал этого, ничуть не смутившись, безапелляционно подтвердил гость. – Мы очень уважаем предков наших, не подумай! От них не отказываемся! Я такой же патриот своей родины, как и ты!!! Понимать надо только, что пришло время мыслить учиться шире! Смотреть не только с перспективы своего какого-нибудь, пускай хоть и родного скворешника, а и с общечеловеческой точки зрения тоже. И так даже в первую очередь!
И сочувственно Олегу в лицо глядя, заявил: - Ты, я думаю, прекрасно понимаешь, что я мог бы облечь это в какую-нибудь, - пошевелил жилистыми он своими пальцами, - форму? Но с тобой я хочу начистоту, потому и говорю: нельзя замыкаться в своём, узконациональном, пример немцев, думаю, многому способен нас научить. И помочь в этом может христианство! В том числе...
- Ну допустим, - насупился не желающий втягиваться в показавшийся странным ему этот спор Олег. – И чтоб рассказать об этом ты ехал из Москвы?
- Вот к делу-то я и подвожу, - улыбнулся удовлетворённо полковник. – Ты знаешь, Олежек, я тебя всегда уважал! И письмо это твоё тогда в прокуратуру, оно было наивно, нелепо даже, но то был - поступок! Из тех, что оставляют след в душе.
Олег недовольно сморщился: - Я бы на твоём месте, правда что, перешёл уже к делу, - потребовал, негромко он.
- К делу, так к делу, - глянул оценивающе, будто ещё сомневаясь на него полковник. – Передо мной сейчас открываются серьёзные перспективы. И я очень нуждаюсь в людях…
- В контору вашу! – отшатнулся Олег.
- Нет, нет, - замахал, протестующе руками Георгий. – Об этом речь не идёт! Грядут сейчас перемены, и нам нужны свои, доверенные люди по целому ряду направлений. Ничего грязного, не подумай! Наука, к примеру, культура. Да, конечно, у нас есть их, полно! Но многие успели себя определённым образом скомпрометировать, а кое-кто и просто уехал за границу. И потом, это, в конце концов, системные, конторские люди, а мне нужен свой человек. Общество наше сейчас стремительно меняется, и требуется постоянная работа на местах. Я долго думал, куда тебя можно было бы направить? У тебя просто прекрасная биография, пострадал от тоталитаризма, не сломался, не озлобился, гордо несёшь свой крест. Ну и внешность такая, - глянул, оценивающе на него кузен, - благообразная что ли. Нам в ближайшее время понадобится крупный религиозный деятель, мандрит какой-нибудь. В народе бурлит сейчас масса опасной энергии, и смирительная рубашка…
Олег, резко передёрнувшись, взахлёб вдруг громко расхохотался, осёкшийся на полуслове и поскучневший брат, с напряжённой уксусной улыбкой выжидая терпеливо, пока тот успокоится, следил за ним. Ладонью обтерев выступившие от неистового нервного смеха слёзы, сделавшийся вдруг очень серьёзным Большаков негромко потребовал:
- А теперь вот я хочу поинтересоваться! Сам-то ты ко всему как относишься? Твоё кредо?
- Вот это уже деловой разговор! – оживился полковник. – Нам с тобой вместе работать, буду поэтому откровенен. Давай честно, общественного рая на земле не вышло. Да его, собственно, никто всерьёз и не планировал. И что нам тогда остаётся? Есть люди, умеющие за себя постоять и в жизни устроиться! Можно назвать их, если кому-то так удобно – лучшими. И есть остальные, кому повезло меньше, прозевали они свою птицу счастья! Каждому из нас, я считаю, хоть один шанс в жизни, но даётся. Важно его не прозевать! А вообще-то, конечно, дело тут и не в шансе даже, а нужно работать, работать и работать! Осознанно, расчётливо!!! Всё старо как мир, ничего нового от меня ты не услышишь.
- Хорошо, - отозвался Олег, - я услышал от тебя рецепт, так сказать, личного. А в общественном плане? Не наше с тобой, а общее? Будущее нашей страны?
- Ну а что будущее? Вот у тебя дети, должен ты им что-то оставить или нет? Ну и самому, конечно, пожить успеть надо тоже. Никакого противоречия личного с общественным я не вижу, легко всё тут совмещается. Пора! Пора, я считаю, перестать нам сходить с ума на одной шестой своей части суши и широко открываться миру. Запад, думаю, в этом нам хороший помощник и пример.
- И ты хочешь сказать, что там на Западе тем только и живут?
- Да, ведь всё остальное фикция, мираж! Ничего на самом деле больше-то и нету!
- Хм, - откинулся на спинку шаткого старого стула Олег, - а не задумывался ли ты, как победили люди нищей, отсталой по вашему мнению страны? Победили тех, кто считал себя выше, лучше и умнее?
- Ты фанатизм имеешь в виду?
- Ну зачем так-то? – нахмурился Большаков. – Мы ведь с тобой не на антисоветском митинге. История учит нас, что коллективное, организованное, общественное, всегда побеждает разрозненное, разобщённое, индивидуальное. В древности ведь ещё сказано: разделяй и властвуй!
- Ничего нового, прописные истины, - поморщился Георгий.
- Нет, ты мне по существу ответь: организованное всегда побеждает разобщённое? так, ли нет?
- В теории так, - нахмурился досадливо гость, - а в реальности? Я-то ведь их знаю, повидал! Индивидуалисты, индивидуалисты самые настоящие, нам и не снилось даже!
- Ну что ты там мог повидать? – глянул грустно на него Олег. - То только, что тебе показали! Это ведь объективный закон: организованное всегда побеждает разобщённое! Не зря же ваши с шестидесятых бьют по тем, кто общественное выше личного ставит.
- Какие наши?!! – с нескрываемым уже раздражением скривился Георгий. – Сколько лет мне тогда было? А потом, о чём мы спорим? Запад - это индивидуализм! Это очевидно! Все это знают. Ты там был? А я вот не раз. Повидал! И литература их вся об этом, и фильмы...
- Не знаю, - вздохнул Олег, - заграницей не был. Но объективные законы, они на то ведь и объективные! Чего-то значит ты там не разглядел. Чего-то важного. А может не запад нас победил, а другой кто-то? Руками запада? Такого ты не рассматриваешь?
- Чёрти что! – вскочил с облюбованного кресла Георгий. – У нас с тобой конкретные задачи, а ты всё уводишь куда-то в сторону!
- У нас? – удивился Олег.
- Ну ты же умный человек, у тебя дети, в конце концов, о них подумал? Все эти умствования лукавые: личное - общественное! Есть конкретная ситуация, есть возможность сделать что-то, стать, в конце концов, причастным к чему-то настоящему! А так, можно всю жизнь прорассуждать здесь вот сидючи, - кивнул, на обветшавшие стены дачи он.
- Знаешь, - глянул исподлобья на кузена Олег, - с детства терпеть не мог советский союз. Сама эта эстетика разросшегося до масштабов империи села, непроходимая всеобщая простота с глупостью обычной граничащая, отсутствие нормальных книг, цензура. А дурацкий этот матриархат! Куда ни сунься, всюду эти, застывшие в убеждённости своих прав физиономии. Советский союз необходимо было реформировать, в этом сомнений нет! Но вот ты сказал сейчас - рухнет, и я понял, какая чудовищная ошибка! Что именно рухнет? Всё, за что мы может быть советский союз и не любили, всё это наносное, вторичное, неважное! Всё, что мы сами критиковали когда-то, вся эта рутина повседневности заслонила от нас главное – через кровь, через боль и лишения, через пот и страдания, добились отцы наши и деды для нас возможности самим решать свою судьбу! Я тоже слежу за событиями и знаю, чем вы сейчас живёте, на что вас так удивительно легко купили, разговоры все эти о европейской интеграции. Нет, не будет никогда у вас с ними на равных. В предбаннике, в людской, вечное теперь ваше место, судьба ваша. Очень уж вы оказались беспечны!
- И знаю я, - осадил он, возразить порывавшегося брата, - о чём вы сейчас говорите и думаете: они умнее, талантливее, создали лучшую чем у нас цивилизацию? Только почему они так упорно, так настойчиво лезут и лезли всегда к нам? Не мы к ним, а они к нам? И не только к нам! То походы крестовые, то войны колониальные! Казалось бы, раз так уж умеют жить, своего должно быть вволю, так нет! В самом духе их есть что-то порочное! Вот ты немного совсем среди них потёрся, и пожалуйста - уже и до лучших-худших договорился! Забыл, наверное, чья это риторика?
- Не нужно так обобщать, - скривился полковник, - Дарвин, в конце концов, это наука, а против объективных законов, сам знаешь… Да и наконец, - вспыхнул вдруг он, - разве это не так? Себе-то хоть не ври! Нравится тебе, не нравится, но да, сейчас мы оказались хуже них! Но дай срок, интегрируемся в мировое сообщество, сделаемся на равных! Сами они первые в этом нам помогут, в их же интересах! Дикарь с ядерной бомбой - это страшно!
- Я тоже иногда с детьми своими так разговариваю, - усмехнулся Олег. – Будьте хорошими мальчиками, а я вам помогу. Диктую потом что делать…
- Не идиотничай! – взорвался брат. - Мы с тобой, в конце концов, не на новогоднем капустнике!!!
- Но они - мои дети, и я хочу им добра, а вот в вашем случае… – холодно, будто не заметив вспышки брата продолжил Олег. - Хорошо же они вас обработали, раз вы уж и сами теперь смотрите на них снизу вверх!
- А разве это не так? Себе хоть не лги!
- Особенно с точки зрения тех, кто критерии эти устанавливает: лучшести, худшести! - усмехнулся Олег, – Вот на них интересно бы посмотреть.
Физиономия полковника Звягинцева вытянулась, он явно не ожидал такого от ставшего давно уже провинциалом родственника.
- Сам же ты только что про выдвигаемых вами деятелей культуры говорил? - напомнил, вкрадчиво Олег.
- А при чём здесь…?
- Ну вот, смотри: выдвигали вы этих вот, - назвал несколько он фамилий. – Популяризация упаднических антисоветских настроений, так, кажется, называется на вашем языке? Или вот, этого, - напомнил фамилию он культового барда и поэта, - тонкая скрытая русофобия, антисоветчина, романтизация блатного мира. Сработали, кстати, вы хорошо! – с иронией глянул в глаза полковнику Большаков. - Народ в массе им поверил! Это я как старый прокурорский волк люблю всё в лупу поразглядывать.
- И что ты этим хочешь сказать? – брезгливо поджал губы полковник. - Была производственная необходимость, и выдвигали. К нашему-то разговору, какое это имеет отношение?
- А очень даже прямое, - усмехнулся Олег. – Смотри, как у вас получается: они у нас лучшие, некоторых даже, аж чуть ли не совестью нации назначили, немного ещё, и в мавзолее хорони! Когда поспеют! А был бы заказ, к примеру, не на развал общества, а на его модернизацию, других пришлось, получается, бы вам выдвигать? И другие тогда уже были-бы лучшими? А этих, сегодняшних может быть и на задворки?

Вновь полковник рухнул в полюбившееся ему вольтеровское кресло, но расположился в нём теперь он уже не как в первый раз, вальяжная расслабленность без следа испарилась, выпрямившись, напряжённо, словно кол проглотив, во все глаза он смотрел на брата. Мягко пройдясь по ветхим скрипучим доскам пола, Олег, сдерживая нарастающее раздражение, с нажимом потребовал:
- Или вас вот, голубчиков взять, могли бы, допустим, мы предположить, что объективная среди вас шла борьба: демонтировать СССР? или наоборот – сохранить и модернизировать? Но ты же сам, однако, сказал сейчас, что вы здесь не при чём, что спущены демонтажники были вам откуда-то сверху, из партийных кругов, и все, кто в конторе вашей стоял за модернизацию, были, как и брат мой Виктор, получается, обречены! А вот у таких как ты карьера-то и пошла как раз в гору…
- Да что ты, Олег, мелешь такое! Я капитаном! Капитаном всего-навсего был, когда Виктора убрали! Ты что, всерьёз думаешь, что люди, которые принимали решение насчёт генерал-майора Виктора Большакова, со мной советовались? Да и, в конце концов, это мы ведь тогда, учитывая обстоятельства, предположили, что смерть его была не случайной, а так…
- Так, так, всё так! Не хотел об этом вспоминать, - вздохнул Олег. – Считай, поэтому, что про Виктора и не говорили.
- Виктор меня в органы устроил, помог на первых порах…
- Извини! – Олег искренне был смущён. – Я показать хотел просто, что не было объективной борьбы как таковой. Вы вот спустили повестку деятелям науки, культуры, организовали диссидентское движение. Возможности, конечно, у вас ого-го какие! И среди деятелей этих выдвигался не тот, кто действительно был лучшим как художник, а тот, кто тему вашу вовремя подхватил (некоторым, наверное, по-свойски и подсказали, так ведь?) – глянул испытующе на брата Олег. - И образ страдальцев профессионально вы им обеспечили, что-что, а спектакли устраивать и Тарковского могли бы поучить! И за границей зелёный свет таким сплошь! Как же? борцы с режимом! Всё так? Или я ошибаюсь? Но и вы, сами, как выяснилось, люди-то, оказывается, несвободные! Вам ведь повестку эту спустил кто-то? ты ведь так сказал? У вас борьба, правда, по этому поводу шла уже посерьёзней, но и организация ведь вы не шутейная...
- Многое слишком, видимо, я тебе рассказал, - проворчал недовольно брат.
- Да ничего нового ты мне не открыл, не преувеличивай, сам знаешь, что легко всё это просчитывается, не зря же вы ментов раздавили и прокуратуру подмяли под себя! Итак, смотри, - прекратив ходить, Олег встал прямо напротив брата. - Мы с тобой выяснили, что и на вашем уровне объективной борьбы не было тоже.
- Да что ты называешь - объективной борьбой? – кинул, устало Георгий. – Борьбу на равных? Так её вообще никогда не бывает, идеалист! А потом, зачем кидаться такими словами? Борьба, борьба, заладил как попугай! Мы интегрируемся в западное общество, сделаемся частью большей европейской семьи…
- Скажи, ты действительно так думаешь? – перебил его Большаков.
- Какая тебе разница, что я думаю? – закашлялся, отвернувшись в сторону полковник. – Мы пока вполне контролируем ситуацию.
- Мы? – дёрнулся словно ударило его током Олег. – Кто это мы? Ты, Гоша? Георгий Александрович Звягинцев? Или твой начальник? А может, начальник твоего начальника? Да способны ли вы изменить хоть слово, одну хоть букву в тех установках, что вам спускают? Можете ли вы хоть что-нибудь решить самостоятельно? Вас втянули в чужое грязное дело… Какой же ты чекист? Ты мудак! Просрали страну, холуи чёртовы!!! – неожиданно совершенно для него самого прорвалось наконец у Олега. – Не думаю, что есть единый какой-то центр управления. Слишком сложная игрушка! – лицо Олега перекосило судорожной гримасой. – Но некие центры силы безусловно существуют. Иерархически определённым образом организованные. Так вот за подачку, которую вам даже и не дали – пообещали только! Вы, чудовищно, непоправимо…
- Ты страшный человек! Страшный!!! – всплеснул руками Георгий.
- Я - водитель грузовика, - усмехнулся нервно Олег. – Это самое, наверное, место теперь для приличного человека.
- А ты ведь и убить способен, фанатик, - чужим, изменившимся совершенно голосом сказал кузен.
- Тебя, что ли? – уставился презрительно на него Олег. – Если б это хоть что-то могло изменить, рука б не дрогнула, поверь! Но ты же нуль, пустышка! Тебя хоть главным самым поставь, что изменится? Кто такой Георгий Александрович Звягинцев? Человек, который лучше других постиг куда задул ветер, и научился вовремя и правильно выполнять указания оттуда, - махнул широко в сторону запада рукой Большаков. – И это ты называешь естественным отбором? выдвижением лучших?

Нависла тяжёлая гнетущая тишина, каждый из них, отвернувшись, размышлял о своём. Обоим сделалось ясно, что ехал полковник зря, но так вдруг остановить эмоциональный накал разговора было непросто, хотелось досказать, убедить ещё в чём-то, а то и вовсе – кинуть напоследок обвинение. 
- Но ведь из твоих же посылов, выходит, собственно, что есть-таки лучшие! – встрепенулся, наконец, легко удивительно пришедший в себя полковник. – Лучшие - это те, устанавливает кто правила игры! Ну, что на это скажешь, умник? – с недоброй ухмылкой поджал губы он.
- А ты далеко пойдёшь, - по-новому, почти даже, и с уважением, взглянул на него Олег. – А насчёт этого, - усмехнулся он, - вот мы и вернулись к вопросу индивидуального и коллективного. Ты ведь, надеюсь, далёк от мысли, что каждый отдельный индивид там лучше и умнее нашего? Именно как раз система выстроена!
Помрачневший Георгий, глядя куда-то в сторону, насуплено выдавил:
- Прав ты? Неправ? Не имеет это уже никакого значения!
- Ну… поскольку вы приняли эти правила игры, то да, - откликнулся, сухо Олег.
- И чего ты, собственно, добился? – вскричал, порывисто, не удержавшись Георгий. – Кому от этого холодно или горячо?
- Целый народ живёт неправильно! Один Гоша Звягинцев постиг смысл, - парировал, отчуждённо Олег.
- Да если бы один только Звягинцев, и разговору бы не было! – махнул в сердцах рукой тот.
- Старая советская идеология не даёт вам пока ещё открыто рвать всё на части, но ты небось думаешь, что СССР рухнет и всё? Вы победили?
- Такие как мы, всегда будут на коне, что бы не случилось! – взорвался Георгий. – Потому что мы, в отличии от других, умеем считаться с реальностью!
- Но тогда тебе всё время придётся подчиняться всё новым и новым правилам!
- Почему? – не удержался Георгий.
- Потому что советская система, плохая, или хорошая – единственное, что давало вам власть. Власть, устанавливать собственные свои правила!
- Что за бред ты несёшь? – не выдержал наконец Георгий, - за столько лет в этой провинции ты, вижу, совсем отстал от жизни!!!
- Но главное даже не это, - глянул, внимательно в глаза кузена Олег. – Вы ведь все ждёте светлого часа, когда сможете поставить на место восставшего хама? Так ведь, кажется, вы выражаетесь? Восстановить природное статус-кво и насладиться наконец всем? Так вот, момент этот никогда не наступит!
- Да почему же? – взорвался Георгий. – Тоже, умник мне выискался, знает он больше всех в Задрипанске своём сидючи!!! 
- Как только вы, допустим, победите, то снова тут же разделитесь на группы «лучших» и «худших» и станете грызть уже друг друга. И точно также в стороне останется кто-то, лучшестью-худшестью вашей кто станет руководить. Устанавливать для вас правила! Теперь только, уже из-за океана! Вы сами так захотели!!!
- Как же ты нас ненавидишь! – глухо отозвался брат. – А за что? Что жить мы хотим по-человечески? А не как ты? – обвёл взглядом ветхую он обстановку дачи.
- Жить по-человечески, вы уже упустили, ваш удел – холуйство!
 - Я читал тогда письмо твоё прокурору союза. Ты страшный человек, страшный! Таким как ты дай волю… тридцать седьмой год!!! - не слушая уже ничего сбивчиво бормотал брат.
 
Избегая глядеть в глаза друг другу, родственники сухо и неловко распрощались. Развернувшийся восвояси, Георгий, не оглядываясь, деловито шагнул в открывающуюся бездну девяностых, успокоившись, позже, каждый из них найдёт за что пожалеть другого. Уходила безвозвратно эпоха со своим уникальным стилем, удивительными, не встречаемыми нигде больше человеческими отношениями и беспрецедентной, неосознаваемой никем из них тогдашних, свободой.

Глава № 21. Пантократор

- Вот нам говорят, что Маркс и Энгельс - обыкновенные были пидарасы, что работали они на финансистов. Про Ленина тоже много чего рассказывают… Нас, старых большевиков трудно чем удивить. Я и сам ведь многое про них знаю, - пыхнул трубкой, с лукавым прищуром человек. - Но, безответственные те товарищи, что, повторяя всё это, воду льют на мельницу врагов. Усвоить не способны они главного, не понимают они, что такое разрушительная сила негатива! Сила, сметающая на своём пути страны и цивилизации, обрушивающая на всё хаос и уничтожение! А разве мы, большевики - разрушители? Разве не стоит перед нами великая задача строить и созидать? 
Человек с кавказским акцентом вновь раздул погасшую было трубку и, неспешно пройдясь по кабинету, негромким вкрадчивым своим голосом продолжил:
- Те горе умники, те грамотеи, что критикуют нас, не знают законов диалектики, тех законов борьбы, что выучили мы своей кровью: недостаточно отрицать! Отрицать - это пассивная, а, значит, проигрышная позиция, нужно не просто отрицать, а заставить на себя работать! Тогда и только тогда враждебные все силы станут нам, большевикам, помогать! Конечно, если б Маркс был бы сейчас жив, пришлось нам ещё потрудиться… - взгляд его стал тяжёлым, напряженно глядя в пространство, он медленно, тихо очень выговаривая каждое слово продолжил. - Есть за что благодарным быть нам и товарищу Каплан! Но речь идёт сейчас не об конкретных исторических деятелях и даже не об их идеях. Речь о миллионах тех простых людей во всём мире, что за именами их пошли, им поверили! Крови этих людей, труде их и поте, жертвах, чаяниях и надеждах. Выкинуть сейчас открыто Маркса и Ленина - сделать означает большую, непоправимую ошибку! Достаточно пока и того, что выкинули мы верных их последователей: Троцкого, Каменева, Зиновьева и от идей разрушительных этих себя обезопасили. Троцкизм должен был уйти, и он ушёл! Образы же те, старые станут нашими, и служить будут нам! Когда мы, настоящие большевики, говорим – образ, то имеем в виду не глянцевую картинку! Такие, с позволения сказать, образы - игрушки для безыдейных обывателей. Наши образы - это могучая энергия, это кровь, страдания, реки пота и огромные, - усмехнулся он в прокуренные свои усы, - вложенные западными финансистами средства. Столетиями возомнившие себя хозяевами мира денежные мешки накачивали создаваемые своими прислужниками образы нашей кровью, нашими страданиями и нашей мечтой, а мы, большевики, взяли теперь и воспользовались! И это закономерно! Потому что для них за этим лишь жажда мировой власти, а для нас - вопрос свободы или рабства, жизни или смерти, возможности остаться людьми либо окончательно превратиться в тягловую скотину. Вот это я и называю нашей пролетарской диалектикой!!!

Пройдясь по кабинету, он, забыв на время о своей трубке, ястребиными глазами впившись в прямого как палка, неподвижным изваянием застывшего в неосвещённом дальнем углу кабинета посетителя, продолжил:
- Вот, некоторые младшие наши товарищи нас, старых большевиков, упрекают в мягкотелости, благодушии излишнем упрекают! Говорящие так забывают, что нельзя один раз и на всю жизнь помыться. И нельзя помыться за кого-то! Как только ребёнок вырастает из коротких своих штанишек, то моется он сам! – холодный взгляд умных внимательных глаз пронзил спрятавшегося в тени собеседника. - И нельзя, говорю вам, уничтожить раз и навсегда всех врагов! Каждая эпоха предъявит свои требования, породит новых противников и союзников даст новых тоже. Тех, вынудим кого мы нам помогать! А если вы этого не осознали, если не поднялись до настоящего понимания, что ж, - опустил он сухую, покрытую коричневыми веснушками руку, - значит, до свободы подлинной вы не доросли.

Пройдясь мягким шагом по кабинету, он, бросив украдкой на гостя короткий взгляд, неспешно вытряс погасшую окончательно уже трубку и, раздумывая, словно – говорить ли? после долгой паузы, негромким вкрадчивым голосом продолжил:
- Ровно как овцы дают шерсть, мясо, так и всех мастей интеллектуалы, научные и культурные деятели тоже дают свой «жир». Но двигают исторический процесс вовсе не они, а те, определённым образом кто продукт их организует, подчёркивает кто отдельные его аспекты и, умело направляя на них прожектор общественного внимания, способен оказывается, тем или иным способом задвинув определённую часть содержания в тень, установить нормы и правила интерпретаций.
Ловя напряжённо каждое слово, развернувшийся вполоборота гость внимательно за оратором следил, а погружённый в себя хозяин кабинета медленно, словно никого здесь и не было, развивал свою мысль.
- Если с этой точки зрения осознанно и внимательно рассмотреть исторический процесс, то откроется чуткому глазу чья-то могучая и недобрая воля. Нет, речь ни в коем случае идёт не об индивидах и даже не о коллективах, как многие привыкли думать и как нам, порой, - покосился он на скрытый тенью угол, - приходится иногда, чтобы лучше быть понятыми, говорить. Коллективы такие выступают дополнительными посредниками, но истоки по-настоящему процессы эти имеют в духовном, дух причём тот может быть как благом, так и злом человеку! Но лишь сам человек, его воля, разум и его совесть решают – куда направить свою энергию. В этом-то и заключается свобода! Лишь он сам, становясь проводником духа, утвердить способен его в нашем с вами сегодня, создавая тем самым и завтра. Каждое поколение делает раз за разом свой выбор, и никто не сумеет совершить его за них. Всю жизнь мы, подлинные большевики, следуя тысячелетним заветам наших предков переламывая чужую недобрую волю, выявить стремились силу духа нашего, масштаб его и возможности, но жизнь человеческая приходит к концу и дело теперь уже за вами…

Эпилог

На арене одной шестой части суши развернулась в двадцатом веке грандиозная по своим масштабам битва. Битва, прокатившаяся через все сферы человеческого бытия и затронувшая всполохами своими каждую семью...

P.S. городок наш, как говорили да революции – уездный, сонное обнищалое болото. Безжалостно отшагали к своему исходу девяностые, две оживлявшие когда-то в советские времена нашу жизнь фабрики загнулись, те, кто не сумел уехать, прибиться к вороватой местной администрации или бандитам, впали в полную и беспросветную нищету. Давно уж перебрался я в Москву, и, казавшиеся когда-то центром существования, родные пенаты подёрнулись серой дымкой забвения, но пришло время, и неудержимо потянуло меня на родное пепелище. Выйдя с вокзала на бывшую Советскую площадь, где гремели когда-то пионерские наши барабаны, направился в сомнениях я к Олегу. Московский вид мой привлёк внимание, и ко мне деловито засеменила девчушка: - Дядь, расслабиться хочешь? – не откладывая в долгий ящик, подступила к делу она. Городок наш небольшой, и, вглядываясь в неё, угадать пытался я знакомые черты. Выкрашенные в ядовито-зелёный цвет коротко под машинку стриженные волосы, густо покрытый татуировками лоб, уродливо накаченные силиконом губы, да, чувиха шагает в ногу с эпохой...
 – Ты чё, дядь? Денег жалко что ли? Я тебе такой кайф сделаю, - зазывно сложив распухшие свои, покусанные словно осами губы в трубочку пообещала она. – А может мальчика тебе? Вмиг соорудим! – В нагловатой её физиономии промелькнули до боли знакомые черты - внучка дяди Саши, с ужасом узнал её я!
- Это вы, - смутилась, на мгновение она, но тут же взяв себя в руки, вызывающе прямо мне в глаза глядя, усмехнулась. Засунув руку в карман, я, скрывая неловкость, вытащил не считая пачку купюр и сунув неуклюже в торопливо подставленные её ладони смущённо отвернулся. Мигом, боясь словно, что передумаю, спрятала она деньги и, помявшись самую малость, выдавила: - Так давай… те, может я… - и зависнув, не зная, что сказать дальше, вопросительно на меня уставилась.
 – Покажи мне могилу дяди Саши, - разбив неловкое молчание тихо попросил я.
- Это запросто, это рядом, - оживилась она. – Шура-а, Шурка-а-а, - совсем как-то вдруг провинциально, по бабьи заголосила она. Нарисовался через пару минут откуда-то, лет четырнадцати паренёк, на чистой смазливой мордашке его проглядывало устоявшееся лукавство.
 – Вот он я, - исподволь разглядывая меня сквозь вьющуюся, скрывающую половину лица чёлку, растягивая томно слова протянул он.
– Братик мой, - откликнувшись на вопросительный мой взгляд пояснила она, - помогает! - и обернувшись к нему скомандовала: - Здесь стой, смотри, может кто ещё из московских… не упусти!!! И Катька чтоб здесь не паслась! Сёдня наш день, скажи ей, если чё, а я живо щас.
Привычным движением ладони отбросив волну густых красивых волос, Шурка, с любопытством меня оглядев, кивнул.
- Глаза, скажи ей, выцарапаю, если чё! – внушительно пообещала она и, мотнув приглашающе мне зелёной своей головой, деловито засеменила вперёд. Кладбище действительно было недалеко, морща невысокий свой лобик, она неуверенно прошлась вдоль могил и, застыв с сомнением у осевшего, заросшего бурьяном холмика, выдавила: - Здесь, кажись.
- Кажись? – переспросил я.
- Да не, точно здесь!
- Дедушка вроде был атеистом? – глянув на ветхий некрашеный деревянный крест, засомневался я. Скукожив некрасиво истатуированную свою физиономию, она неуверенно протянула: - Не знаю, сейчас всем так ставят, - и, найдя наконец словно неопровержимый довод, победно выпалила. - Модно! 

Олег произвёл на меня двойственное впечатление. Он заметно постарел, осунулся, непокорными прядями торчащие коротко остриженные его волосы сделались совершенно белы, но осанка осталась прежней, движения по-юношески порывистыми, а глаза блестели невиданным и прежде у него огнём.
- Мне площадь дали, - радостно отрапортовался он, - под историко-патриотический клуб! Работаю сейчас с подростками, вот где образование-то моё пригодилось! Это и древняя Русь, краеведение, годы войны… ты знаешь!!! - захлебнулся эмоциями он, - многое ведь ещё можно сделать, мы ведь есть пока! Ты-то как? Садись, давай, рассказывай…
Конец