Свет в ночном окне

Заочной жене этого балагура с пронзительными тёмно-синими глазами завидовала вся очередь. За время хождения на молочную кухню женщины уже знали друг друга наперечёт. У кого-то в очереди за кефиром, творожком и молоком томились старшие дети, у кого-то бабушки и дедушки, но в основном к открытию кухни в скверике рядом с домом Люси собирались молодые мамаши. Часто с колясками, которые они выстраивали в стройный ряд и оставляли малышей на попечение одной из тех, кто сегодня проспал и был в конце очереди. Женщины были разного возраста, достатка, но даже на их фоне Люся выделялась своей молодостью — 17 лет не скроешь.

Возраст женщины всегда определяется по глазам, вернее, по взгляду. Известная истина. И сколько бы ни делалось пластических операций, всё равно возраст женщины выдают её глаза. Разве можно сравнить взгляд 35-летней дамы с открытым и непорочным взглядом юной девицы, вчерашней школьницы, всё ещё пребывающей в романтических иллюзиях насчёт своего прекрасного будущего. Жизненный опыт, удачи и победы — всё, что входит в ёмкое понятие судьба, прячется у женщины в глазах.

Распахнутыми навстречу миру глазами, доверчивыми и большими, смотрела и Люся. И, как и вся очередь, откровенно завидовала жене Алексея, единственного мужчины, который ходил на молочку лично сам для своего обожаемого первенца Кеши. Жену синеглазого папаши никто не видел ни разу, но по тому, с какой теплотой и нескрываемой, как это бывает редко у мужчин, лаской не напоказ он говорил о ребёнке, все дамы в душе вздыхали — вот это повезло… Досталось же кому-то такое счастье в очках.

Алексей в таких подробностях рассказывал, как растёт и развивается его сын, что даже женщины, у которых росли уже не первые дети, удивлялись его осведомлённости. Рост, вес, прибавку за неделю он знал наизусть. Мог прочитать целую лекцию о том, как купать малыша в отваре череды, чтобы у него не было даже намёка на диатез или высыпания, как бороться с потничкой, как делать массаж и растирать ступни. А купание малыша — и вовсе целая наука.

— Наверное, его жена целыми днями валяется на диване перед телевизором или с телефоном в руках. Что ей ещё делать за таким мужем: и погуляет с ребёнком, и по ночам встаёт к нему, и сварит, и сам творог делает, — завистливо возмущалась толстая Клава, у которой совсем недавно родилась третья девочка, и она приходила на кухню за молоком для старших детей, раз оно бесплатное.

— Мне Алёшка однажды хвалился, как сшил специальный мешок, чтобы его Кеша во сне не царапал себя ноготками, очень удобно: и ручками-ножками шевелит во сне, и свободно себя чувствует и себя не будит, — добавляла Уля, у дочки которой постоянно были оцарапаны щёчки. Стричь ножницами нежные ноготки молодая мамочка боялась, а кусать, как советовали бабушки, брезговала.

— Наверное, все деньги спускает на свою кралю, — предполагала Жанна, — я вот обратила внимание, что одет Алексей хоть и очень чисто и аккуратно, но бедно, да и ребёночек хоть и в белоснежных пелёнках, но тоже стареньких.

— Да и погремушек у него дорогих нет, — с удовольствием отметила Инна, которая приходила на молочку как на демонстрацию мод, хвалясь новыми нарядами. И другие мамаши тайком срисовывали фасоны её платьев и сарафанов, стесняясь спросить, где она купила очередную обновку.

«Это вы так говорите от зависти», — думала Люся, прижимая к груди плачущую Настюшку. Девочка родилась крикливой, беспокойной, и редкая ночь обходилась без хождений по квартире и стояния у окна, укачивания на руках румяного комочка с хитрыми глазками. Родилась Настюша маленькой, всего на два с небольшим килограмма. Но грудного молока у Люси было вдоволь, и прибавляла девочка не по дням, а по часам — каждый месяц по кило с лишним. Люся на молочную кухню ходить не собиралась, но медсестра патронажная строго-настрого сказала: «Тебе самой надо хорошо питаться, чтобы девчонку поднять, ишь, только глаза одни на лице остались, а сама худущая, как селёдка. Бери молоко и творог и кушай сама, а то скоро ноги не затаскаешь. Девчонка-то вон какая кубышка».

— Затаскаю, куда я денусь, — слабо улыбалась Люся и тихо добавляла, — мне бы выспаться, я так хочу спать… Почему она так мало и беспокойно спит?

— Может, потому, что ты очень переживала и мало спала, когда была беременная, на ребёнке ведь всё отражается, все нервные переживания мамаши, — вытирая руки о полотенце, устало сказала пожилая медсестра, — я-то знаю, как растить ребёнка одной, без мужа, да ещё в таком возрасте.

«Может, она и права», — молча соглашалась Люся.

Переживала она очень сильно, когда узнала, что беременна, что староста класса, узнав о её положении, доложила директору, и над Люсей повис вопрос об отчислении из школы. Хотя живота ещё совсем не было видно, и она вполне могла бы успешно сдать экзамены и получить аттестат. Но ей всё время грозили справкой об окончании школы, дабы она не позорила доброе имя гимназии.

«А какой позор ребёнок?… Разве было бы лучше, если бы я его убила», — размышляла Люся, перелистывая страницы эпопеи, где сгорала от любви Наташа Ростова.

Конечно, мысли об аборте у неё были. Чего греха таить. Особенно, когда Леопольд из параллельного класса честно признался, что стать отцом сейчас не готов. Когда-нибудь потом, после института и успешной карьеры. А так как он собирался стать капитаном и готовился поступать в новороссийскую мореходку, а потом ходить в дальние страны, где, как известно, в каждом порту своя жена, то никакие дети в его планы вовсе не входили. Да и партия была неподходящая — он из хорошей обеспеченной семьи, а Люся… У Люси плохая наследственность. Мама, родившая её тоже в 17 лет, бросила девочку на руки бабушкам и уехала зарабатывать деньги на север.

— Ну какая из тебя мать и жена сейчас, — смеялся Леопольд, — надо высшее образование получить, денег заработать, крепко встать на ноги, а так…

— А если это мой единственный ребёнок, вдруг у меня больше никогда никого не будет, — пыталась высказать слабый аргумент Люся.

— Моё решение однозначное — или аборт, или мы с тобой расстаёмся.

Так Люся осталась одна.

Теперь вчерашняя школьница воспитывала это крикливое сокровище. Вот и сегодняшней ночью она без устали качала драгоценный свёрток и без остановки ходила из угла в угол, пытаясь убаюкать малышку. Но стоило ей присесть на диван, как Настюшка начинала кряхтеть, румяные полные щёчки становились квадратными и личико смешно морщилось, лоб краснел и раздавался возмущённый крик.

— Ну что мы так кричим, не может мама ходить всю ночь напролёт, — устало уговаривала Люся, — все спят, вон, посмотри, все окна тёмные во дворе, все детки спят, кроме тебя.

Во дворе действительно было тихо, умиротворённо, вокруг фонаря, радуясь свету, танцевали ночные бабочки. Они то роились, то падали отдельно, то кружились хороводом. Все четыре дома их маленького уютного двора спали. Только одно окно в доме напротив горело тревожным светом ночника. Там тоже не спали. И уже не первую ночь. За шторкой такая же горемыка, как и она сама, не спала, укачивая на руках ребёнка. Только фигура в ночнушке была какая-то неуклюжая, несуразная, совсем не похожая на лёгкую женскую.

— Надо бы узнать, кто живёт в этом доме, — мелькнула мысль у Люси, и она усмехнулась своей наивности, — если бы жили рядышком, на одной площадке, то хотя бы по очереди спали и укачивали своих чад. Интересно, кто там, мальчик или девочка. Завтра надо обязательно спросить в очереди, чьи это окна, ведь наши кумушки про всех знают.

Но назавтра она и не вспомнила ночное бдение. В очереди только и обсуждали главную новость дня — Алексей не пришёл за молоком для Кеши! Значит, пришла его жена, решили девчонки и пытались вычислить, кто же из новеньких, было как раз начало месяца, годится на роль жены-счастливицы, у которой такой заботливый и нежный муж.

Новеньких было немного: две женщины, у которых уже не первые дети, и трое бабушек. Ни одна из них не годилась на роль супруги или тёщи Алексея. Очередь двигалась, но имя Алексей так и не прозвучало.

— Кеша останется сегодня без молока? — подумала Люся и, когда подошла её очередь, неожиданно для себя спросила у раздатчицы, выдающей молоко и творог по списку, — а не дадите мне адрес Алексея? Узнаю, почему ребёнок сегодня без молочки остался?

Настюшка, словно понимая важность момента и слыша учащённое сердцебиение мамы, затихла на руках Люси. Вот и четвёртый этаж. Вот и дверь, за которой подозрительная тишина — ни звука. Люся тихонько постучала. Дверь тут же распахнулась…

— Алексей… — растерянно протянула Люся.

Перед ней стоял кудрявый весельчак в стареньком женском халате, явно не по размеру, в ситцевом платке, а в глазах вместо привычного задора — беспокойство и волнение.

— Я врача жду, Кеша заболел, — извиняясь, пробормотал он. — Всю ночь не спали, никак не мог укачать, что только ни делал, каких песен только ни пел. Вот и на молочку не успел.

— А жена? — неуверенно спросила Люся.

— Пойдёмте на кухню, я расскажу.

— Можно на «ты», мне ведь всего семнадцать, — зачем-то добавила Люся.

…Чаепитие затянулось. Настюша и Кеша после бессонной ночи уснули, дав взрослым возможность поговорить по душам. Никакой жены, которой так завидовала очередь у молочной кухни, у Алексея не оказалось. Она умерла почти сразу после родов.

— Так это твою фигуру я вижу в окне по ночам. Всё не могла понять, почему фигура в женской одежде, а на женщину не похожа.

— Чтобы сохранить запах мамы, я надеваю халат жены, платок, чтобы Кеша на подсознательном уровне вспоминал ту, которая его родила. Вот только голос жены не могу подделать, ребёнок чувствует, что поёт не мать. А теперь вот ещё и заболел.

— Давай, я покормлю Кешу, у меня много молока, хоть я и тощая, словно селёдка, как смеётся наша патронажная медсестра. Молоко беру на кухне для себя.

— А я тоже не раз думал, чьё окно горит по ночам, кто не спит, как и мы с Кешей. Оказалось, ты. Свет в ночном окне — это всегда надежда, что там жизнь. Помнишь, у Марины Цветаевой — «вот опять окно, где опять не спят. Может, пьют вино, может, так сидят»…Спасибо, Люся, ты принесла тепло в мой дом. В наш с Кешей дом…

Сентябрь 2024 г.