Мы своих не продаем!

Из цикла "Деревенские байки Кузьмича"

У Еремеича, соседа самого Кузьмича, на старости лет душа к правильному делу потянулась — завёл он пасеку.
Пчёлки у него были работящие, мёд — янтарный, густой, что ложка стояла. Сам Еремеич любил приговаривать:
— Мёд — дело богоугодное! И полезно, и в хозяйстве не пропадёт.
А Кузьмич этот мёд уважал по-своему.
У него из еремеичевского добра получался особый «сладкий нектар для взрослых», после которого разговоры становились душевными, а песни — такими громкими, что собаки по соседним улицам начинали выть хором.
Да вот беда приключилась.
Повадился к пасеке медведь. И не просто разок забрёл — каждую ночь наведывался. То улей перевернёт, то рамки растащит, то просто сидит возле пасеки и чавкает, будто в гости пришёл и его тут давно ждали.
Еремеич и шумел, и кастрюлями гремел, и даже ружьё в воздух палил — толку никакого. Косолапый только голову набок наклонит, посмотрит с укором — и дальше своё дело знает.
Сидит как-то Еремеич с утра на завалинке, затылок чешет, думает — всё, конец пасеке.
И тут его осенило.
— А что если профессионала вызвать? С города!
Позвонил.
На следующий день приезжает Серафим Игнатович — сухой, серьёзный, будто из военкомата сбежал. А с ним собачка…
Ну просто недоразумение. Маленькая, лохматая, размером чуть больше коробка.
— Его зовут Джульбарс, — важно сказал хозяин.
— Да ты что… — только и смог выдохнуть Еремеич.
— Не смотри на размер! Он по медведям работает, как бухгалтер по отчётам.
Договорились на четыре бутыля кузьмичёвской медовухи.
— План простой, — объяснил Серафим Игнатович. — Я лезу на дерево, зверь пугается и уходит.
Только полез он на дерево — медведь и вправду испугался.
Да только не ушёл.
Как ломанётся огородами! Заборы трещат, кадки летят, Матвеевнина капуста по воздуху кружится…
И прямиком — в баню.
А в бане в этот момент оказался Кузьмич. Мылся.
Что там произошло — никто толком не понял. Но визг стоял такой, что даже пчёлы снялись и улетели в сторону леса.
Серафим Игнатович схватился за голову:
— Всё… шабашка сорвалась…
И тут прибегает Матвеевна — платок набекрень, глаза по пять копеек.
— Спасайте моего Кузьмича! Хоть как-нибудь спасайте!
Серафим сразу приободрился.
— Спасение — дело серьёзное… Тут подумать надо…
— Сколько? — прищурилась Матвеевна.
— Ну… бутылей шесть.
— Четыре!
— Пять!
— Ладно. Но с закуской!
На том и сошлись.
Подходят к бане — а вытащить Кузьмича никак нельзя.
Оказалось, самое ценное своё зелье он хранил именно в том углу, куда и улёгся медведь, перегородив выход.
Сидят оба. Смотрят друг на друга. Как родные.
Матвеевна в панике бросилась за медовухой, да на крыльце споткнулась. Бутыль — вдребезги.
Джульбарс тут же всё слизал… и через минуту уснул как младенец.
— Ого… — почесал затылок Еремеич. — Это ж чего с ним такое?
Серафим Игнатович задумчиво прищурился:
— А ведь интересное явление… Для животных, выходит, как снотворное действует…
Тут его и осенило.
Налили медведю полную миску медовухи.
Тот выжрал всё до капли… покачнулся… и рухнул возле печки.
Из бани осторожно выходит Кузьмич, полотенце на плече, глаза круглые:
— Ты глянь… Точно как Пахом зимой в сугробе заснул.
Помолчал и добавил:
— Может, его теперь к Пахому и отвезти?
Серафим Игнатович аж оживился:
— Слышь, мужики! Продайте медведя! Хорошие деньги дам!
Еремеич с Матвеевной переглянулись.
— Не продадим.
— Почему?
Еремеич неспешно поправил кепку и ответил:
— Потому что свой он.
Матвеевна кивнула:
— Нашего села!
С тех пор медведя прозвали Медовиком.
Баню отстроили. Пасеку спасли. Кузьмич мёд уважать не перестал, но в баню теперь ходил исключительно днём.
А Еремеич любил повторять:
— В нашем селе всё своё… Даже медведи. Если правильно напоить.