Глава 8. Огонек в кабине

Огонёк в кабине
  Калитка скрипнула глухо и протяжно, будто сама не хотела пускать Ветку во двор.
  Она остановилась у стены, прижалась спиной к холодному кирпичу и на несколько секунд закрыла глаза. Можно было постоять ещё чуть-чуть. Послушать, как где-то за сараем шуршит в траве кошка, как далеко, за соседними домами, лает собака, как в темнеющем небе перекликаются поздние птицы.
  Ещё чуть-чуть — и надо будет войти.
Там опять будет мать.
Ветка глубоко вдохнула, взялась за ручку и толкнула дверь.
  Квартира встретила её знакомой удушливой смесью перегара, табачного дыма и чего-то кислого, застоявшегося. В слабом свете проступала привычная картина: за столом спала мать, уронив голову на руки. Клеёнка под её локтем была чем-то залита, рядом валялась помятая пачка сигарет и блюдце с окурками.
И все равно квартира почему-то не выглядела чужой или совсем пропащей. Вдоль стены темнел старый книжный шкаф — тяжелый, лакированный, с мутноватыми стеклами. За ними теснились книги: потрепанные собрания сочинений, учебники, какие-то справочники с выцветшими корешками. Над шкафом висели семейные фотографии, уже пожелтевшие по краям. На одной мать еще была молодая, с высокой прической и ровной улыбкой. На комоде под мутноватым зеркалом пылились щетка, старые ножницы и флакончик из-под одеколона. Ветка почти не смотрела туда. Эти вещи почему-то злили сильнее грязной клеенки.
 На соседнем стуле развалился пузатый сосед в вытянутых трениках и засаленной ковбойке. Он храпел с таким усердием, будто нарочно старался заглушить весь дом.
На полу у стола стояли пустые бутылки.
Ветка задержалась на пороге всего на миг. Потом тихо поставила сумку на пол.
Из угла тут же выскочил Генка.
Он был в драной майке и сползших колготках, босой, с мокрыми дорожками на щеках. Увидев сестру, он всхлипнул ещё сильнее и бросился к ней.
— Ве-ет! Что так до-олго?
Ветка присела перед ним на корточки и обняла.
— Гендос-паровоз, ты чего разнюнился? Я же пришла.
Она попыталась улыбнуться. Получилось криво, но Генке хватило и этого. Он уткнулся лбом ей в плечо и шмыгнул носом.
— Мамка спит. А дядька храпит. Я есть хочу.
— Сейчас, — сказала Ветка. — Сейчас всё будет.
Она чмокнула его в макушку, встала и достала из сумки рогалик, завёрнутый в бумагу. Генка сразу ухватил его обеими руками, но есть не стал — сначала посмотрел на неё, будто проверял, можно ли.
— Ешь, — сказала Ветка мягче.
Он откусил большой кусок и стал жевать, не сводя с неё глаз.
Ветка открыла холодильник.
На верхней полке стояла банка квашеной капусты, прикрытая блюдцем. Рядом — бутылка кефира, почти пустая. Ветка достала её, понюхала, налила Генке в стакан и поставила перед ним на край табурета.
— Только не пролей.
Генка серьёзно кивнул, словно ему поручили что-то очень важное.
Хлопнула дверца холодильника.
Сосед вздрогнул, поднял голову и мутно уставился на Ветку.
— Угадай, — пробормотал он, растягивая губы в пьяной ухмылке, — что у меня в кармане на букву «п».
Ветка молча посмотрела на него.
Генка перестал жевать.
— П-путылка, — самодовольно сказал мужик и хрипло рассмеялся. — А на букву «и»?
Ветка почувствовала, как внутри поднимается горячая, слепая злость.
— Чтоб ты провалился.
— Ище п-путылка, — выдохнул он, ткнулся лбом обратно в стол и почти сразу захрапел.
Ветка стояла неподвижно, сжимая кулаки.
Ей было четырнадцать, но иногда казалось, что четырнадцать — это неправда. Что ей давно уже не четырнадцать, а столько, сколько нужно, чтобы не плакать, когда хочется; чтобы искать еду там, где её нет; чтобы понимать по шагам в коридоре, будет сегодня хуже или обойдется.
Генка тихонько фыркнул.
Ветка обернулась и строго приложила палец к губам.
Он тут же зажал рот ладошкой, но глаза у него всё равно смеялись — испуганно, доверчиво, по-детски. Ему было весело уже оттого, что Ветка рядом. Раз она пришла, значит, всё не совсем пропало.
Ветка подошла к рукомойнику в углу, налила в таз воды из ведра и мотнула головой.
— Генк, пошли умываться.
— Не хочу.
— А я хочу, чтоб ты был человеком, а не трубочистом. Давай.
Он насупился, но послушно подошёл.
Ветка намочила тряпочку и стала вытирать ему лицо. Генка морщился, уворачивался, сопел, но терпел. Потом вдруг спросил шёпотом:
— А ты завтра опять уйдёшь?
У Ветки ёкнуло сердце.
— Куда я денусь?
— Ну… к бабе Кате.
— Ненадолго. Я же возвращаюсь.
Генка кивнул, но нижняя губа всё равно дрогнула.
— Ты не реви, — сказала Ветка, стараясь говорить бодро. — А то заржавеешь. Паровозы от сырости ржавеют.
Он прыснул, тут же зажал рот и испуганно посмотрел на спящих взрослых.
Мать не пошевелилась.
Сосед храпел.
Ветка вытерла Генке лицо старым полотенцем, потом прошла в коридор, открыла шкаф и достала чистые, выцветшие трусики и майку.
— Переодевайся.
— Сам?
— Сам. Ты большой.
Генка важно выпятил живот и стал путаться в майке, попадая головой не туда. Ветка помогла ему, но сделала вид, что он справился почти без неё.
— Вот. Человек получился.
— Ага, — сказал Генка с набитым ртом.
— Сначала дожуй, потом агакай.
Он кивнул и снова вцепился в рогалик.
Ветка вернулась к сумке, достала бабушкин сверток, развернула краешек. Там были сапожки, тёплые носки, какие-то вещи Киры — аккуратные, почти новые. От них пахло чужим шкафом, мылом и нормальной жизнью.
Ветка быстро завернула всё обратно.
Потом подошла к книжному шкафу и вытащила с полки потрепанный  учебник математики. Он стоял между томом Есенина и книгой по домоводству — так давно, что никто, кроме Ветки, уже не помнил, как он туда попал. Обложка была мягкая, заломанная, уголки разбухли от сырости.
Ветка раскрыла учебник осторожно, просунула в середину две смятые пятирублевки, которые дала бабушка, и разгладила ладонью.
Это была её заначка — маленькая, жалкая, но своя.
На хлеб. На молоко. На тот день, когда дома совсем ничего не останется или когда мать проснется злая и начнет искать деньги по карманам.
В книжный шкаф она почти никогда не лезла. там все еще стояла старая, ненужная жизнь — книги, фотографии. Мать эту жизнь будто обходила стороной.
Генка подошёл ближе и заглянул ей через локоть.
— Это что?
Ветка захлопнула учебник.
— Математика.
— Фу.
— Вот именно, — сказала Ветка. — Поэтому там надежнее всего.
Генка засмеялся уже громче.
Ветка шикнула на него, но сама почти улыбнулась.
Почти.
Потом посмотрела на спящую мать, на соседа, на грязные стаканы, на бутылки у стола. Улыбка исчезла.
— Давай, паровоз, доедай и спать.
— А ты?
— А я сейчас.
— Сказку?
Ветка устало потерла лоб.
Сказку.
После бабушкиной кухни. После Кириного белого костюма. После Длинного, который отвёл глаза. После всего этого — сказку.
Она посмотрела на Генку. Он стоял перед ней босой, чисто умытый, в перекошенной майке, с крошками на подбородке и ждал так, будто от её ответа зависело устройство мира.
— Ладно, — сказала Ветка. — Одну. Короткую.
— Про паровоз?
— Про паровоз.
Генка счастливо кивнул и побежал к своей раскладушке.
Ветка подняла с пола пустую бутылку, поставила её под стол, потом ещё одну. Движения были привычные, почти автоматические.
Только внутри у нее это так не стало привычным.
Там, под самой грудью, всё ещё жило то короткое, страшное мгновение у забора: Длинный смотрит, понимает, отводит глаза.
Ветка крепче сжала бутылку за горлышко. Потом поставила её к остальным и пошла рассказывать Генке сказку про паровоз, который ехал сквозь тёмный лес и очень боялся, но всё равно вёз маленький огонёк в кабине — потому что без него кому-то там, впереди, было бы совсем темно.