Драма вдовы с детьми Пролог пепел и перо

Драма вдовы с детьми. Выбор без выбора.
 Часть 1. «Договор»
Пролог: Пепел и перо

Пролог

Пепел мистическим образом время от времени появлялся  подоконнике городской квартиры, даже годы  после той страшной ночи. Марина вытирала его тряпкой, но он словно въедался в дерево, в кожу, в память.
Она давно перестала ждать знака. Думала, что всё, что было связано с деревней, с дедом, родовой силой и с той жизнью, сгорело дотла. Вместе с домом, садом  и всем хозяйством, вместе с лесом вокруг деревни,  котом и с   говорящей вороной.
Птица, может и уцелела, но больше не появлялась ни разу.  "Даже если она и уцелела при пожаре, то по новому адресу она меня точно не найдет!" – Марина даже не надеялась.
Она снова и снова вспоминала тот страшный день, когда огонь шёл стеной, пожирая сухой валежник, старые сараи, крыши и заборы.
Они успели выскочить из дома,  в чём были: она — в одном лёгком платье, босиком, на руках Маша, трёхлетняя, цеплявшаяся за шею липкими от страха пальцами. Даша, пятилетняя,  кричала от ужаса оглушённая рёвом пламени.
Муж, Александр, завёл старый «Беларусь», посадил на него семью и, выгнал трактор на просёлочную дорогу.
Вокруг уже полыхало. Огонь шёл параллельно дороге, отрезая пути к отступлению. Они ехали по узкой ленте, зажатой между двумя стенами огня, как по раскалённому коридору.
"Только бы на дорогу не упало дерево!" – Молилась Марина.
Жар плавил резину, дым ел глаза. Марина укутывала детей курткой мужа, хотя куртка была на ней единственной. Они выехали, когда огонь сомкнулся за трактором, отрезая деревню и все деревенское счастье навсегда.
А теперь здесь, в городе, ипотечной квартире, она кормила девочек пустыми щами, считала копейки до зарплаты, смотрела, как Даша зашивает дырявые колготки, а Маша спит, прижав к груди огрызок карандаша.
Уложив девочек спать, Марина села за ноутбук и попробовала поработать на фрилансе.
И тут — стук в стекло.
На подоконнике, со стороны улицы, сидела она, ворона из деревни. Чёрная, крупная, с выщипанным боковым пером, но живая. Та самая, что кормилась у Марины и деда с руки, что каркала над колодцем, и предсказывала Марине одну неприятность за другой.
— Ты выжила, — удивилась Марина, открывая стеклопакет и отодвигая занавеску. Голос сорвался. — Я думала… ты сгорела вместе со всей деревней. Ведь все сгорели.
Ворона переступила лапами, склонила голову. В чёрном глазе — не птичья пустота, а тяжёлая, древняя внимательность.
 Холодный воздух вместе с птицей ворвался внутрь, но Марина не дрогнула. Она достала из холодильника зачерствевший кусок батона, разломила, положила на подоконник.
—Больше нечего тебе предложить: ни крошки мяса, ни сала. Только хлеб и вода из-под крана. — Мне нечем тебя угостить. Прости.
Ворона клюнула хлеб, но не стала есть сразу. Она внимательно осмотрела кухню.
— Знаешь, как мы уезжали? — Марина села на кухонный табурет и вытерла слезы. Слова полились сами, как вода из прорванной трубы.
— На тракторе нас с детьми вывез муж к своей маме. Вез по дороге меж огней. Я  босиком, в одном платье. Маше было три, она всё плакала. Даше пять, она держала сестру за руку, хоть сама тряслась. А муж вёз нас по сельской через пламя. Всё, что осталось от жизни, — в рюкзаке. Документы, фото деда, банка мёда. А теперь… теперь я давно городская, ипотека, которую нечем платить. Врачи говорят, что после вторых родов шансов почти нет, а я снова оказалась беременна. Муж, как узнал,  уехал в зону, заработать по контракту и  закрыть кредит. А весь его взвод... — она сглотнула, — они считаются пропавшими без вести.  Прямое попадание ракеты в машину. Даже для экспертизы нечего собрать. Теперь, без  статуса вдовы нет никаких выплат. Нет пособий: только банк дал каникулы на полгода. Остались  долги и тишина.
Ворона медленно подняла голову, проглотила хлеб. И голос прозвучал не в воздухе, а прямо в сознании — сухой, как шелест сухих листьев, но чёткий:
— Не все, кто в огне, сгорают. Некоторые просто уходят в пепел, чтобы ждать.
Марина замерла.
— Пора, — прозвучало в голове, сухо, как шуршание прошлогодней листвы. — Даше тринадцать. Через год она должна получить силу. Ты помнишь, как её готовить. Но не только её. Маше тоже придётся терпеть. Наравне с сестрой. Не ради дара, а ради стержня. Мягкое без формы рассыплется.
Холод пробежал по спине женщины. Марина знала, что значит «готовить». Она прекрасно помнила дедовы уроки на лавке с розгами и родительские на обеденном столе. Помнила, что родовая сила передаётся через испытания, через боль, которая открывает каналы. Через ремень, который бьёт больно, но не ломает тело, а будит силу. Она помнила запах бани, пар, дедовы руки — строгие, но бережные. И она точно знала: не станет бить дочерей. Ни старшую, ни младшую. Ни за что.
— Нет, — сказала она твёрдо, глядя в чёрный глаз. — Я не буду их пороть, и никому не отдам. Даша и так знает страх, голод и потерю отца. А Маша ещё ребёнок. Боли и мучений для инициации хватит и одной. Не надо ломать обеих.
Ворона не моргнула.
— Ты сама и не будешь. Но ты познакомишься с одним человеком на форуме. Он самый обычный, не колдун. Ветеран, контужен. Но покойная жена его была настоящей ведьмой. Поэтому он знает правила, хоть и не понимает их глубины. Он поможет тебе с едой, деньгами, документами. Ну, и с поркой девочек.
Марина отшатнулась, будто от удара.
— Ты предлагаешь мне продать их? Отдать чужому мужчине право бить их?
— Нет, Марина, я предлагаю тебе выбор, — ответила Ворона. — Выживание или гордость. Он не бьёт из злости. Он искренне считает, что только так можно воспитать, и чётко держит границу. Он даст стипендию девочкам за хорошую учёбу, будет помогать с продуктами. А девочки… если захотят — согласятся. И не надо рассказывать Даше об инициации раньше времени. Сила сама придёт к старшей, когда тело и душа будут готовы. Младшей дисциплина даст опору. Еда вскормит тело, строгость закалит характер, чтобы ни одна не сломалась под грузом жизни. А старшая — под весом родового дара.
Марина закрыла глаза. В груди сжалось что-то тяжёлое, каменное. Она видела перед собой не абстрактного «наставника», а ремни, скамьи, слёзы. Но она также видела пустой холодильник. Ипотечные уведомления и счета по квартплате. Дашу, зашивающую носки. Машу, спящую с огрызком карандаша. И третьего ребёнка, мирно посапывающего в кроватке, но требующего уже не только материнского молока, а нормальной, сытой жизни.
— Только если девочки согласятся, — прошептала она, вытирая слезы. — Без их воли — ничего.
— Если захотят кушать — согласятся, — повторила Ворона. — Именно так и надо! Согласие обязательно должно быть! Вспомни, как тебя родители пороли без согласия! Чем это закончилось? Ледяной стеной отчуждения! И не надо бояться их согласия. Бояться надо их голода.
Птица взяла вторую крошку, взмахнула крыльями и растворилась в серой городской мгле. На подоконнике осталась только чёрное перо и ощущение, что выбор уже сделан, но не ею, а самой жизнью.
Марина закрыла форточку, убрала перо в дальний ящик. Повернулась к комнате, где за тонкой дверцей спали её дочери. Она знала: уже сейчас откроет форум и найдёт страшное объявление. Напишет, даст согласие и начнётся то, от чего она так долго бежала. Не порча и не сглаз, не месть. А договор на мучения дочерей ради выживания семьи.