Система Сперанского - 9

«Против него нет достаточных улик»

Из письма Николая I брату, великому князю Константину Павловичу:
«Дорогой, дорогой Константин! Ваша воля исполнена, я император, но какой ценой, великий Боже, ценой крови моих подданных!»
14 декабря 1825 г., С.-Петербург.

Допросы в Санкт-Петербурге начались сразу же после расстрела восставших на Сенатской площади. Поначалу задержанных свозили прямо в Зимний дворец, где их опрашивали генерал-адъютанты царя, а некоторых и сам Николай I. По показаниям и найденным спискам членов декабристских обществ в течение 14-16 декабря были арестованы основные «фигуранты», число которых составило несколько десятков. Николай I понимал, что такое массовое выступление, да ещё в первый день его правления, не удастся скрыть от отечественной и зарубежной «общественности». Необходимо было организовать следствие, а затем, по-видимому, и суд. Ведь времена, когда государственных престурников на неопределенный срок просто запирали в Петропавловской крепости, или Шлиссельбурге давно прошли. Своим указом от 17 декабря  царь учредил «Тайный комитет для изыскания соучастников злоумышленного общества, открывшегося 14 декабря 1825 года». Через месяц «тайну» отменили и стали называть Комитет просто «Следственным».
Председателем Комитета был назначен доставшийся «в наследство» от Александра I военный министр А.И. Татищев, которому было уже за шестьдесят. В состав был введен и младший брат царя Михаил Павлович.  Члены Комитета, кроме князя А.Н. Голицына, были сплошь генералами. Заниматься следствием им было не в первой, ведь за свою военную карьеру они во вверенных им частях проделывали подобное не раз.
Для ведения делопроизводства председатель Татищев порекомендовал хорошо ему известного партикулярного чиновника А.Д. Боровкова.  Оставалось «немногое» - оформить итоги следствия в приемлемую юридическую форму. Но прежде нужно было разобраться в огромном массиве следственного материала, ведь декабристы отнюдь не таились, а даже наоборот – охотно давали показания, называли сообщников, винились и прочее.
Довольно скоро из числа арестованных, а их было уже более двух сотен - в подавляющем числе гвардейских и армейских офицеров, - выделили несколько «руководящих лиц».  И вот в показаниях Кондратия Рылеева  24 декабря, появилось имя Сперанского.  На следующий день о нем вспомнил Пётр Каховский, затем сам неудавшийся «диктатор» восстания князь Сергей Трубецкой. На 14-м заседании тогда ещё «Тайного комитета» был допрошен лейб-гвардии Гренадерского полка поручик Сутгоф,  который  среди прочего показал, что «Каховский сказал ему, что Батеньков связывает общество со Сперанским…». 
В планы заговорщиков в случае удачного выступления входило формирование Временного правительства. Рылеев на допросе 4 января 1826 года заявил следующее: «Признаюсь, я думал, что Сперанский не откажется занять место во временном правительстве. Это основывал я на его любви к отечеству и на словах Батенькова, который мне однажды сказал: «Во временное правительство надо назначить людей известных». И когда я ему на это сказал, что мы думаем назначить Мордвинова и Сперанского».
В текстах знатока отечественного истории XIX века князя П.В. Долгорукова  имеется следующее свидетельство: «На Сперанского возникли улики столь значительные, что однажды  Комиссия отправила одного из своих членов, Левашова, к государю просить у него разрешения арестовать Сперанского. Николай Павлович, выслушав Левашова, походил по комнате и потом сказал: «Нет! Член Государственного Совета! Это выйдет скандал! Да и против него нет достаточных улик»».
А вот еще одна цитата Долгорукова, относящаяся ко времени следствия над декабристами - в разговоре с Карамзиным император обронил: «Около меня, царя русского, нет ни одного человека, который умел писать по-русски, то есть был бы в состоянии написать, например, манифест. А Сперанского не сегодня, так завтра, может быть, придется отправить в Петропавловскую крепость».
Но угроза оказаться в Петропавловке Сперанского минула. Николай I, несмотря на свои увлечения «игрой в солдатики», всё же разбирался в людях. Он знал, что Сперанский не только «умел писать по-русски», но и имел такой дисциплинированный, методичный ум, что мог той неразберихе, что пока творилась на следствии, придать вид системы. Системы, позволявшей наказать тех, кто этого заслуживал, «по всей строгости закона». Единственно, чего на тот момент не хватало – так это самого закона. Ведь не четвертовать же гвардейских офицеров императорской лейб-гвардии согласно Уложению 17-го века!
Николай Павлович – будущий «Николай Палкин», - и сам был приверженец системы и порядка. Но, увы, пока единственным порядком, которому он был обучен, был порядок пешего и конного строя на Марсовом поле. Поэтому Сперанский был ему очень даже нужен …