Я фактически голая

Репетиторством я не занимаюсь уже лет двадцать, а то и больше. И счастлив.
 Раньше, до введения Единой Государственной Экзекуции, подготовка к сочинению или к устному экзамену по русскому языку и литературе еще имела хоть какую-то живинку, хоть какой-то намёк на творчество. Но натаскивание к ЕГЭ сразу показалось мне чистой, извините, некрофилией. И я прекратил это дело. Принципиально. Но до – я репетиторствовал много.
Надо сказать, что я вёл себя вполне прилично, то есть брал умеренно и занимался с абитурой индивидуально, пытаясь хоть капельку научить школьников – каждого отдельно - думать. Как Надя из «Иронии судьбы».
Мои коллеги работали по-разному. Были скромники-идеалисты, вроде меня, но встречались и особи с размахом.
 Доцент Лёва Панюшкин, например, по вечерам загонял на факультете в аудиторию, как скот, человек пятнадцать, заводил магнитофон с диктантами и уходил на кафедру жрать пирожки с яйцом и капустой, запивая их чаем. Потом, через час, возвращался и раздавал детям распечатки правильных текстов. Дети полчаса сами подсчитывали свои ошибки и, согласно приведенной в распечатке дроби, сами выставляли себе оценки. Почти всегда это были двойки. В это время Лёва жрал на кафедре пирожки с повидлом, запивая их коньяком. Затем он возвращался в аудиторию и устраивал детям разнос. Некоторые дети плакали. Потом плакали и родители детей. Диктанты Лёва давал очень сложные и в целом бесполезные. Там было множество словарных и редких слов, типа «гуттаперчевый», «чесучовый», «чересполосица», «трансцендентный» и т.п.
 Зачем несчастным абитуриентам эта «трансцендентная чесуча» и «гуттаперчевая чересполосица»? Или зачем им предложение из десяти слов с восьмью запятыми? Или числительное «Семьсот сорок пять тысяч девятьсот двадцать три» во всех падежах?
Но главное было убедить детей и их родителей, что заниматься надо не раз в неделю, а два. И даже не два, а три. А то и каждый день.
При этом насчет денег доцент Панюшкин не стеснялся.
Помню, в начале нулевых, когда доллар стоил около тридцати рублей, Лёва с каждого малыша драл по тысяче, то есть примерно тридцать долларов. Тридцать на пятнадцать – четыреста пятьдесят рублей. По тем временам за день работы – фантастические деньги. И так почти каждый вечер.
Лёва за полтора десятка лет наел репетиторскими пирожками задницу в виде полуострова Аляска, как готтентотская женщина, и, выйдя на пенсию, уехал жить на индонезийский остров Сумбава.
 Дальнейшая его судьба мне не известна.
Я в индивидуальном порядке брал в те времена с будущих студентов по триста рублей. Наверное, зря. Не надо было стесняться. Сейчас бы жил где-нибудь на острове Калимантан. Хотя, если разобраться, на фиг он мне нужен?..
Чаще всего ученики ездили ко мне. Но иногда и я к ним ездил. Всё в тех же нулевых, помню, ездил я на Тульскую, в знаменитый длинный дом, который называли и Падучий Корабль, и Китайская Стена, и Дом Спившихся Атомщиков, и Атомная Сарделя, и Тульский Титаник, и Дохлый Каа, и Заминированный Товарняк.
Случай был тяжелый.
Мальчишка. Десятый класс. Папа – французский бизнюк. Очень-очень богатый. Антуан. Я его так ни разу и не увидел.
 Мама – русская домохозяйка. Алина. Мальчика зовут Серж. Довольно удобно: можно «Серж», можно «Серёга».
Это был случай так называемого билингвизма.
 Обычно считается, что билингв – это прекрасно. Свободное владение двумя языками и всё такое.
На практике же билингвы нередко бывают просто языковыми калеками.
То есть папа изъясняется – по-французски, мама – по-русски. Что делает ребёнок? Он как бы берёт два костыля. Где не знаю по-французски – говорю по-русски. Где не помню по-русски – нА тебе французское слово или выражение. В результате активный словарный запас – тысяча слов. Как рублей с рыла за урок у Лёвы Панюшкина. Пятьсот слов – русских, пятьсот – французских. Дальше – произвольная комбинаторика. Как у Пушкина в «Дубровском»: «Я не могу дормир в потемках».
Как Серж учился в школе – не постигаю. По русской литературе он помнил только рассказ Статуевского «Дебил». Имелся в виду роман Достоевского «Идиот».
Мы пытались заниматься с Сержем по полтора часа в неделю. Каждые пятнадцать-двадцать минут Серж отлучался минут на десять «для жуэ в мячик». То есть поиграть в мяч во дворе. Для расслабления. «Пур расслабиться». Ясно, что «пур расслабиться» затягивалось на полчаса как минимум.
И во время этих антрактов мы общались с Алиной. За чаем.
Надо сказать, что Алине было жить очень скучно. У неё было всё. А это самая кошмарная ситуация. Нечего хотеть. Но Алина с этой ситуацией удачно справлялась. Наверное, благодаря своему ядрёному донецкому происхождению.
Сидим, пока Серж «жу в мячик пур расслабиться», пьем чай.
 Алина, видно, уже слегка недавно хлебнув какого-нибудь «Романэ Конти»:
 - Владимир Станиславович… Владимир… Володя… Можно я так?..
 - Конечно, Алина…
 - Володя, вы… Ты… Можно я так?..
 - Можно.
 - Мерси по гроб жизни. Володя… Вова… Можно я так?..
 - Тебе, Аля, всё можно.
 - Абсолюман зашибись! Как мой Сергунок?
 - Работаем…
 - Сергуня - золотце… А я вот, Вова, тут купила тут себе недавно диоровские шорты… Полный позор! Один раз надела – хоть выкидывай. Понимаешь?.. Ты ведь шорты носишь?
 - Понимаю, ношу. Летом на даче.
 - Вот видишь? Носишь. На даче. Летом. Перед ёжиками не стыдно. А я как перед прогрессивным человечеством этот мутный компост буду носить? А? Я же, Вова, фактически голая… Хочешь покажу?
 - Нет, не надо.
 - Я не в этом смысле. Гляди, Вова…
Она встала, нетвердо подошла к огромному шкафу, нажала на кнопку. Открылось синхронно сразу пять секций. Под музыку «Марсельезы».
 - Смотри, Вова… Надеть фактически нечего.
Она достала из шкафа кружевные чулки. Хотя, может быть, это были и не чулки, а ахматовская вуаль. Я в этом совсем не разбираюсь.
 - Вова! Ты будешь надевать эту диоровскую рыболовную сеть?
 - Нет, Аль, не буду. Категорически.
 - И я категорически не буду. Я же ведь фактически – голая. Мне надеть нечего. Лифчики эти шанелевские… Это ж для кабачков наших славянских презерва… Извини, Вова…
 - Ничего, Аль, сойдёт…
 - Ты, Вова, на какой машине ездишь?
 - Я, Аль, на метро.
 - Понятно. А Сергуша мой – ничего?...
 - Понятливый паренёк. Слов маловато знает, а так…
 - Я тоже со словами не дружу. Бывает, скажешь слово – а все обижаются. Вроде бы, нормальное слово… У тебя так бывает?
 - Бывает, ещё как…
 - На метро бы я тоже поездила. Говорят, там никто никого не подсекает, гаишников нет. А мне мой Антошка-внедорожка никак новую реношку не купит… Я же фактически голая в смысле передислокации. Веришь ли ты мне, Вова?
 - Верю.
 - Молодец. А Сергий мой, значит…
 - Орёл. Мало знает, но взлетает. Как петарда.
 - Спасибо тебе, Вова… Был у меня раньше дизайнерский салон, Антуан-павиан подарил. А теперь – прогорела я. Никому не нужны мои авторские салатницы. Я же ведь голая фактически, Вова… Даже иногда знобит от неодетости… У тебя, Вова, так бывает?
 - Бывает, Аля.
Серж играл еще час. Я поехал на метро к себе на Чертановскую.
Помню, был июнь, жарко.
Приехал домой, принял холодный душ. В это время думалось: «я фактически голая».
Все мы такие, если задуматься. Скажу умно: онтологически обнаженные перед трансцендентностью. Со всей её чесучой и гуттаперчей. При всей чересполосицей жизни.
После этого разговора с Алиной наши занятия с Сержем закончились.
Дай им всем Бог счастливого Калимантана.