Метро ПапЕрба. Глава третья, заключительная

                Р + В = …
               
                Порядок происходившего в прошлом может отличаться от сохранённого памятью,
                но при описании событий давних лет приходится подчиняться ему.

                1
     В четвёртом году Алёшин поселился в Кругловке. 
     За год до переезда издательством «Олита» была издана его книжка «Пересмешки. Дневник невра-стеника» с вошедшими в неё несколькими прозаическими миниатюрами и подборкой лаконично оформлен-ных авторских высказываний как утилитарного, так и далёкого от практики жизни характера. Ориентирую-щее на смеховые реакции название и дурашливый подзаголовок, попутно вводящий смысл юродства, зада-вали настроение чтения и готовили читателя к восприятию не без труда угадывающейся смеховой состав-ляющей содержания. Попутно и благодаря этому собственно идеологическая его сторона становилась не слишком явной и потому менее отпугивала читающую публику, не любящую трудиться над смысловыми ребусами книжных новинок. Выполненный в цветной графике коллаж обложки в виде шутовского колпака с высыпающимися из него кубиками повторял и подчёркивал эти смыслы, а их зелёный цвет и форма говори-ли о творческой юности автора и простительной по этой причине упрощённости понимания им людей, об-щества и мира. Этим оформлением приносилось извинение читателю за прямолинейность иных высказыва-ний, отчасти оправдывающейся максималистским стремлением к упорядоченности и прочности конструк-ции мира. 
      Написавшему книгу казалось, что люди соскучились по смеховой литературе, в частности, предла-гающей самостоятельно мыслить, и что они, утомлённые царившей в стране тяжёлой политико-экономической ситуацией, во всём этом нуждаются. Однако реальность подтвердила и доказала простодушному шутнику грубую и простую истину реальной жизни, состоящую в том, что уставший человек думает только об отдыхе, а голодный – о хлебе. Попутных причин неуспеха литературного продукта начинающего литератора и доморощенного мыслителя тоже было немало: неизвестный автор, странное название, непонятное содержание, непопулярный жанр. Но была и встречная правда: сопротивление книжного рынка литературным новинкам, выражавшееся в жёстких законах издательского, коммерческого и читательского мира.
      Алёшин не любил рекламу за её непрошенное и навязчивое вторжение в личную жизнь человека. Изготовителей рекламы презирал за их лживость, бесцеремонность, цинизм и высокомерие. Но  пришлось признать, что любое начинание нуждается в настойчивом и частом упоминании о нём хотя бы одним из средств массовой информации. Постижение давно и многим известной истины финансового и творческого успеха вылилось у держателя тысячного тиража дорогого для его кошелька и драгоценного его сердцу де-тища в новую, весьма не лестную для обывателя и огорчительную для честного производителя констатацию простого факта грубой жизни и отлилось в жёсткой форме афоризма: «Человек, пока ему вкусным губы не намажешь, не зачмокает». Однако, какие бы обстоятельства нелюбезной действительности ни оправдывали и ни утешали писателя, решившего испытать свои дарования их востребованностью столичным обществом, в неуспехе книги не читатель виноват.
      Тем не менее явлению книги на свет Алёшин радовался, как все родители своему первенцу. Оста-вавшиеся от предложенных московским книжным магазинам на Мясницой и Полянке девятьсот девяносто девять экземпляров книги привёз с собой в картонных коробках и не упускал случая всучить книжицу каж-дому знакомому односельчанину или дачнику, а при случае и людям, ставшим ему знакомыми совсем не-давно, минуту назад или вовсе чужим в случайной дорожной встрече. В ближайшем сельском округе не имеющими его книги живыми существами оставались только домашние кошки и бродячие собаки, и не по-тому, что не умели читать, а оттого только, что в их демисезонной меховой одежде не было карманов и они не носили на себе перекидные кожаные сумки или нагрудные матерчатые кошели. Но если бы по оставле-нии Москвы автор выбрал местом постоянного жительства Австралию и поселился в местах обитания круп-ных сумчатых животных с активным применением его скромных боксёрских навыков и переменными успе-хами в кулачных боях континентальных турниров, распространение «Дневника» продвигалась бы гораздо успешней. Несмотря на активность горе-сочинителя в тяжком труде увеличения числа читателей «Пересме-шек» большущая часть тиража оставалась у него на руках и в итоге оказалась на чердаке дома, в близком соседстве с пылящимися кожаными сапогами, валенками, калошами и приютившими беспризорную моль пиджаками, куртками, соломенными шляпками и дамскими шапочками с вуалью из липкой паутины. 
      В деревне он не изменил своему увлечению. Как и в прежние минуты вдохновения, записывал все волнующие его смысловые потоки подряд и в том порядке, в котором они приходили, так что в добром со-седстве оказывались постыдно легкомысленные, пугающе смелые, интригующе глубокие, бунтарские и на-стораживающе своей туманностью мысли. За датировкой записей он следил и даже сохранил их в изданном сборнике, чтобы были очевидными периоды и интенсивность творческих приливов, а также ради возможности точной сверки психиатрами грядущего будущего периодов «болдинской» продуктивности его словесного творчества и обострений психических процессов с временами года. 
                2
      Не намеренно, но скоро Алёшин узнал, что Валерия находится в деревне, причём проживает в ней круглогодично. Между калитками их домов было не более ста метров пологой тропинки. Однако они и не виделись, и не общались. Ни он не подходил к её дому, ни она к его. Каждый жил своими интересами и за-ботами. Но вот однажды кем-то из коренных деревенских или постоянно живущих в деревне дачников ему по секрету было передано произнесённое ею прилюдно и звучавшее не то предупреждением, не то обещанием, не то угрозой: «Пырчёнков будет мой!». Возможно, в мыслях женщины или только в чувствах её стала пробуждаться и заостряться какая-то доселе дремавшая и требующая осуществления цель. Но когда она по истечении непродолжительного времени убедилась в невозможности её достижения, а казавшийся пустяшным вопрос превратился в серьёзную проблему, задумала добиться желаемого. И весьма оригинальным способом. 
                3
      К возвращению Алёшина «домой» свой век Кругловка доживала. В том смысле, что деревней её можно было считать или называть только условно, – как наименьшую территориально-административную единицу, малый населённый людьми пункт. Коренных жителей деревни оставалось с четверть дюжины. Большинства аборигенов давно уже не было на этом свете. Дети и внуки их жили в ближних сёлах и даль-них городах, сохраняя за собой унаследованный родительский дом на клочке земли или продав его мечтаю-щим о безмятежной дачной жизни или соскучившимся по мышечному труду горожанам.
      Из ровесников Алёшина среди небольшого числа постоянно проживавших в деревне мужиков ос-тался только Матвей. Изредка, в особо настойчиво навевающие соицидальные мотивы зимние вечера, он пил с ним водку: разнообразил своё уединение общением с одиноко живущим мужиком, потомственным колхозным и деревенским пастухом, умницей, хитрецом, завидой, * иждивенцем, лжецом и клеветником, доносчиком, гордецом, лгуном и бахвалом, лодырем, злостным и удачливым рыбаком-браконьером, жадным безлицензионным охотником и азартным убийцей подвернувшихся под горячую руку бродячих собак и кошек. Видимо, за все эти доблести ещё в отрочества к нему пристало прозвище «Жжёный», в котором запечатлелось отношение к нему её коллективного автора: деревенских парней и девок, близких ему возрастом. В нём была прямая насмешка, завистливое уважение и скрытое опасение. Не было разговора, в котором Жжёный под тем или иным предлогом, а то и вовсе без него, не произнёс свою излюбленную присказку: «Не мы такие, жизнь такая!», которой он, по-видимому, оправдывал все мерзость своих деяний, всё себе прощал и выше всех в мифологическом пространстве фигурой своей утверждался. В соседстве с большим и указательным пальцем тыльной стороны его сжатой в кулак правой ладони синела тройка крупных букв ЗЛО, что в переводе с фени на гражданский язык могло означать «За всё легавые ответят». 
      В начале застолья, в зимние месяцы года совпадавшего с началом вечерних сумерек, давние при-ятели вспоминали озорство и подвиги их деревенского детства, победы юности,  говорили о рыбалке и об охоте. А уже после, обыкновенно приходившемся на полночь, вяло буробили обо всём не нужном. А тако-вым для Мотьки было всё, что не касалось спиннингов, самодельных острог, рыбацких сетей и двухходовых верш, донок-самоловов, ружей, патронов, гильз, пороха и дроби.
      О недавнем времени табакокурения Алёшину напоминали только хранящиеся с ящике прикроват-ной тумбочки две вересковые трубки да несколько пахнущих шоколадом и сухофруктами картонных коро-бок и жестяных банок из-под табака. Из опасения вернуться к привычке сигарет в доме не держал, а вот в кампании со Жжёным поддавался слабоволию и низвергался с высоты ароматов коллекционных сортов табака от поставщика при Королевском дворе Дании «W;;;LARSEN» в пропасть удушливого запаха и вонючего дыма «Примы» без фильтра Донской государственной табачной фабрики имени Розы Люксембург.      
      В тёплые дни летних месяцев Жжёный любил посидеть на стоявшей с внешней стороны палисадни-ка его дома широкой лавочке. Её опорные столбики были врыты вплотную к забору, так что его рейки слу-жили сидевшим на ней удобной спинкой. Этот предлог для нехитрых деревенских развлечений и место их торжества располагался  вблизи тянувшейся вдоль деревни узенькой пешеходно-велосипедной тропинке, так что никто из шедших или ехавших по ней в заботах личных дел или в муках безделья прохожих не имел возможности избежать рукопожатия Жжёного с долгой беседой на знакомую им обоим тему или с краткой о том, что первым вспоминалась, подвертывалось, проходило мимо или оказывалось поодаль. Женщины раз-говаривали с хозяином дома стоя. Мужчины присаживались на лавочку рядом с ним. Курящие горожане доставали свои пачки сигарет с фильтром. Курящие селяне угощались любезно предлагавшейся им «При-мой».   
      Очень любил Жжёный похваляться своими успехами у женщин. Желание быть во всём первым и лучшим обрело у него если не на деле, то уж обязательно в словах крайние выражения.
      Когда тропинкой шла давно живущая в деревне или только недавно поселившаяся в ней молодая дачница, Жжёный провожал её полным едва не до вывиха шеи поворотом головы, делано сладко вздыхал, потом обводил присутствующих взглядом победителя и заявлял о своей донжуанской победе:
      - Тама.
      В качестве иллюстративного пояснения, Жжёный указательным пальцем сложенной в куриную го-лову кисти руки клевал в сторону ширинки своих брюк.
      Даже если супружеская пара горожан совсем недавно приобрела в Кругловке дом, он многозначи-тельно поглядывал на расположившуюся в гамаке с журналом женщину. Сложив губы в кислую улыбочку, приторно улыбался, театрально вздыхал, часто затягивался «Примой» и длинным многоточием выпускал густой сизый дым в её сторону.
      - Постой… Так она ещё и двух дней здесь не живёт!
      Вот тут и вливалось в его вздыбленную ожиданием одобрительного удивления и восхищения грудь упоение сладостным торжеством величия и превосходства:
      - А всё!.. Тама!
      Если к кому-либо из дачников или коренных жителей приезжали из города гости, среди которых были роскошно одетые взрослые дамы или юные девицы в модной стрижке или с затейливой причёской, все они были у Мотьки «тама», даже если ещё не успели разгрузить багажник машины и перенести вещи в дом гостеприимных хозяев. 
      В самом прямом, полном и неоспоримом смысле – отъявленным Жжёный был… типом. 

      В полдень одного июльского дня пошёл Алёшин к недоброму своему приятелю по привычке и обыкновению, без предупреждения. Поднялся по ступеням высокого крыльца на веранду, приоткрыл дверь в служащие прихожей и кухней сени его пятистенка и увидел Валерию, прижавшуюся к груди стоящего спиной к обеденному столу Матвея… Отпрянул от двери, отошёл и крадущейся походкой выслеживающего дичь охотника спустился ступенями низкой чёрной лестницы в захламлённый хозяйственный прирубок с загаженным курятником и нечищеным хлевом. За воротами двора свернул налево в огород, меж грядок с огурцами прошёл к бане, вылез из огорода через дыру в заборе и по заросшему бурьяном картофельнику ушёл домой. Потрясение было, понимания – не хотелось. Особо мучительна тяжесть переживания низкого обмана со стороны выдающего себя за праведника. 
      Все мы, люди, разные. Но в норме для полноты счастья или хотя бы обретения его частицы челове-ку требуется быть нужным... кому-то одному. Лю-бимому – хорошо, лю-бящему – прекрасно. А нет ни одно-го, ни другого – лю-бому. Одиночество – тяжёлая драма, чем бы оно ни оправдывалось, каким бы благим целям не служило, и стремлением к каким бы ни было достижениями не оправдывалось. Потому что лишено любви. Оно  не слишком, а то и в редкие лишь дни томит того, кто добровольно покинул мир людской суеты, но тяжело и мучительно и в иных случаях невыносимо – оставленному миром. Эти мысли в защиту Валерии сняли с сердца Алёшина тяжесть груза  оскорблённого доверия без следа. Спустя двадцать лет. 

      В летние месяцы года возле дома Валерии постоянно кружился суетливыми насекомыми рой при-езжих  женщин. Все они считали себя любимицами языческих духов или избранницами, опекаемыми выс-шими силами мужских и женских начал. Вероятно, по их мнению, это убедительно демонстрировал золотой православный крестик, лежащий поверх сарафана славянского кроя и расшива. Однажды хоровод посвя-щённых особ женского окружения Валерии стал сменяться поодиночке возникавшими посвящёнными муж-чинами.
      Как Валерия в ходе жизни Алёшина воплощалась в разных женщинах, так, возможно, в жизни Ва-лерии под видом разных мужчин возникал он. Воплощения эти неизменно были в расшитых славянскими рунами косоворотках и нательным крестом поверх льняной материи цвета пшеничной соломы. Среди них встречались и вполне нормальные люди, и совершенно чокнутые. Казавшиеся со стороны действительными знатоками и вызывавшие доверие простаков мужчины дольше пары суток в доме хозяйки не задерживались, а цель их визита или присутствия оставалась неизвестной. Со стороны, то есть из-под пригорка, казалось, – и следует подчеркнуть, что только казалось, потому что случайно и не преднамеренно наблюдавшему деревенскую жизнь нелюбопытному очевидцу событий деревенской жизни нельзя знать этого точно, – с одним она жила общим домом непродолжительное время, с другим – много дольше. Третьего, короткие дни крепких отношений с которым сложились у покладистой Валерии в долгие годы, звали Лукой. По близорукости своей он носил очки с толстыми прямоугольными линзами в массивной оправе из мутного пластика в пятнышках коричневого цвета. Отдалённое представление о его портрете может дать фотография насильника, педофила, убийцы и каннибала Чикатило, совершавшего свои чудовищные преступления в Ростовской области. Мысленно, на почве диссонанса, возникавшего от соседства паспортного имени, имени автора одного из новозаветных святых благовествований, просторечного псевдонима нечистого и внешностью ростовского маньяка, безразличный к нему Алёшин с эмоциональным оттенком иронии, но без ядовитого ехидства величал его Лукавым.
      Лукавый находил в лесу синюю глину и то ли настаивал на ней воду, то ли процеживал сквозь неё. Таким образом, по его мнению, добывались полезные для обмена веществ в органах его крепкого туловища дровосека минералы. Кажется, не ел глину, но мог грызть её незаметно для взоров лиц посторонних. Нале-гал на салат из крапивы, объясняя своё пристрастие наличием в ней кремния, которого якобы нет ни в одном другом травянистом растении или траве. Знать бы ему, что нет этого химического элемента и в крапиве, в отличие, например, от зерновых культур. «Ну сумасшедший, что с него возьмёшь!».  * Утверждал он так же, что употребление свежей крапивы в пищу способствует разжижению крови, тогда как на деле съеденная «жгучка» воздействует на кровь прямо противоположным образом. Так Алёшин укрепился в своём скепти-ческом отношении к поверхностным знахарям и невежественным целителям-самозванцам. Чихать бы ему на невежество и глупость Луки, когда бы тот не начал вторгаться в его жизнь, сначала в личную, а потом в се-мейную.

      В шестом году Алёшин женился второй раз. У его молодой жены были важные дела в Москве. Ут-ром она доезжала до железнодорожной станции в районном городе рейсовым автобусом и вечером возвра-щалась в деревню им же. Однажды к ней подсел Лука,  как и она, ездивший в столицу и обратно автобусом, и заявил: «Вы с Романом вместе жить не будете!». Разумеется, супруг не мог не отреагировать на это втор-жение в его личную жизнь и в жизнь его любимой супруги, в душе которой проснулся страх горожанки пе-ред провинцией и, возможно, поселилась неуверенность в её настоящем и будущем. Дождался, когда чудик пойдёт на колодец за водой, и в жёсткой форме выразил своё недовольство его бестактностью, бесцеремон-ностью и нахальством. Лукавый выслушал, помолчал, потом посмотрел на молочного цвета алёшинского «Жигулёнка», стоявшего без колёс у забора палисадника под клёном, и проворчал: «Вот ты теперь поедешь на своей машине и разобьешься». Прям-таки «Чуфырь! Чуфырь!» из киносказки «Морозко». 
      Самое отвратительное в истории общения Алёшина с этим человеком – то, что всё в ней правда. Го-товый сценарий фильма ужасов с любовью, кровью, колдовством и ведьмаками. А смешное состоит в том, что машина, на которую его новый доброжелатель указал, не была на ходу. На ней и колёс не было, чего близорукий зоил не заметил. Одна московская знакомая Алёшина переписала на него свою старую-престарую «Семёрку».  * Её состояние было весьма и весьма плачевным. Доехать до деревни на этом ржа-вом корыте новому обладателю раритета удалось только благодаря удачному стечению обстоятельств: в момент проезда окутанной облаками чёрного дыма «Антилопы Гну» мимо стационарных и передвижных постов ДПС, работники Госавтоинспекции были заняты беседой с водителями остановленных или задер-жанных ими машин или смотрели в другую сторону. Алёшин снял с этой рухляди самое ценное – двигатель, как когда-то крестьяне сдирали с копыт, отправляемых на живодёрню старых или больных лошадей подко-вы, и держал его в гараже ради заимствования запасных частей для своей «Пятёрки»  * в Золотой охре, од-нажды явившейся на смену рубиновой «Копейке».    
      А начиналось их знакомство вполне-вполне и ничего себе так. В первый день взаимная приязнь усадила мужчин спиной к спине, точно сросшихся близнецов, на пол избы дома Валерии, которая окуривала их мозги своими умиротворяющими речами. Но вскоре, видимо, имя Алёшина стало произноситься в их доме слишком часто, и однажды её терпеливому сожителю это надоело. Его можно понять. Такое положение,  когда изо дня в день в уши тебе дуют именем другого мужчины, мало кому может понравиться. Разве только крепкоголовому Савве Игнатьевичу Ефимову, гравёру с золотыми руками из телевизионного фильма «Покровские ворота». В кинематографической вольнице или художественной литературе история такая может быть, но в жизни – нет категорически. А раз в тысячелетие случающаяся, становится основой образов легендарных героев в живописном или камнерезном искусстве. Причём подобные связи, действительно происходящие в жизни людей с нежной душой, длятся недолго и кончаются плохо. Владимира Владимировича Маяковского, например, его открытое сожительство с двоемужней самкой, которую он любил больше поэзии и своего литературного дарования, привело к самоубийству.
      Валерии была свойственна деформация чувства меры в творении добра, а так же её представлений об условиях мирного сосуществования коллективов конкурирующих фирм или руководителей таковых. Не известно за что, а только однажды в московской квартире она была чуть-чуть бита магом и чародеем своим.
      Повествователь надеется, что и языком, и слогом, и тоном рассказываемой им истории добрый чи-татель подготовлен к пониманию того, что в словах его нет ни тени злорадства. Но, признаться, не следует ему искать в них и чувство болезненного сострадания.
                4
      Подчас человек не может разобраться в том, что он делает с собой и что другие делают с ним, а по-нять происходящее в жизнь других людей ему труднее, кратно. Ответ бывает в понимании цели, которую кто-либо стремится достичь, в проявляющейся сути его намерений или усилий и в результате энергично совершаемых им действий, видимых и или скрытых. Видимо, Валерия не надеялась приблизить Алёшина к себе, а высоко поднятую ею планку своего авторитета во мнении сельского люда надо было сохранять во что бы то ни стало, данное слово намерения-угрозы держать и обещанное исполнять. Нельзя долго томить  мучительными ожиданиями стосковавшихся по впечатляющим зрелищам или потрясающим событиям де-ревенских обывателей. Возможно, Алёшин с момента его появления в деревне стал для неё чем-то вроде вторым центром силы или как минимум объектом притяжения внимания местного народа. Не случайно же местные жители и дачники помышляли назначить его старостой деревни. В любом случае он был раздражителем, не дающим расслабиться днём и особенно беспокоящим бессонной ночью. И вот, с'аадэнли,  * или по-русски, «наконец», умная женщина замыслила снять проблему. О содержании замысла и плане осуществления его не смог бы догадаться и читатель самого пытливого ума, даже из числа тех головолобов, что ежевечернее засыпают и спят, не выпустив из рук книжек, с двумя принадлежащими перу разных авторов детективов, читаемых параллельно. 
      Ранним вечером февраля зимы шестого года произошли роковые те события.
      Алёшин сидел в избе   за рабочим столом перед монитором компьютера, пописывал-почитывал. И тут неожиданно раздавшийся дребезжащий стук в стекло кухонного окна дрогнул его плечами. Всмотрелся сквозь узоры мороза в уличный сумрак и узнал фигуру Валерии, за спиной которой угадывались два силуэта рослых мужчин. Вышел на веранду, открыл входную дверь и увидел топчущуюся перед лестницей крыльца странного вида скульптурную композицию: три фигуры стоящих вплотную друг к другу взрослых людей в тёмных куртках гляделись Змеем-Горынычем с книжных иллюстраций сказок для детей. На трёх его втянутых в бочку туловища шеях были головы Валерии Станиславовны, Луки Чикатило и Матвея Жжёного. Видимо, Марка с Иоанном они звали с собой, а те не пошли. Или пошли, но дорогой незаметно отстали. 
      Располагавшаяся над грудью чудовища голова с интонациями доброго расположения произнесла: 
      - Привет, затворник.   
      Голова над крупом животного, хвост которого, вероятно, скрывал сугроб, присоединилась к привет-ствию своим:
      - Здор'ов! 
      и хрипло закашляла. 
      Средняя голова в роговых очках пасти не раскрыла и звуков не издала.   
      - Вечер… добрый, гости дорогие… неожиданные.   
      - А мы гуляли. До Маркова и обратно.
      - Второй, значит, всё-таки был с вами.
      - Какой второй? Пырчёнков?
      - Который не Четвёртый. Ладно, шучу я… на библейские темы.
      - Шутки у тебя! В гости вот к тебе… решили зайти.
      - Ну да. Вам же по пути.
      - Бешеной собаке сто вёрст не крюк.
      - Ну, заходите, коли... Только обувь обметите. Вон веник в углу.
      - Прости. Нарушили твоё одиночество.
      - Я никогда не бываю один.
      - А сссс…кем же ты тут?.. А?
      -  Дыээээ… со своей головой. А там полно народу. Есть с кем.... 
      Алёшин впустил в дом внезапно распавшееся на отдельные части шестиногое животное. Следом вошёл сам. 
      - Да у тебя тут целая библиотека!
      - А вы за книжками? Дать что почитать?
      - Нет, спасибо. Свои есть.
      - Смотрю – компьютер. Пишешь? 
      - Та-ак...
      Жжёный вспомнил какой-то грубый анекдот про принцессу и её кавалера, сидящего за роялем.   
      - «Что Вы играете, принц?». «Да так, херачу потихоньку». 
      - Вы присаживайтесь. 
      Алёшин указал жестами регулировщика дорожного движения на стоящие вкруг обеденного стола стулья и пару кресел у противоположных стен. 
      Предложением хозяина гости не воспользовались, остались стоять плечо к плечу, выстроеными в шеренгу.
      - Ой, что-то пить хочется!.. Да, Моть?
      Валерия повернулась к спутникам и задержала взгляд на их лицах.
      Мужчины синхронно кивнули.
      - Есть чай. Утрешний, правда. А то заварю свежий. Чайнику минуту закипеть. Мёд на столе вон...
      - Да нет, нам простой водички.
      - Можно и в'оодички, –  прохрипел Жжёный.
      - Обойдёшься!
      - Вон ведро с питьевой. Чашки на полке.
      - Хочется свеженькой.
      Валерия подошла к полке со столовой посудой. В ней за чашками на блюдцах и сахарницей стояла полулитровая пивная кружка из прессованного стекла. Гостья взяла её и протянула хозяину.      
      - Ром, сходи на колодчик, пожалуйста. Принеси, а?
      Одеваться Алёшин не стал, только надел валенки. Вернувшись, поставил кружку на компьютерный стол, сел рядом. В его отсутствие гости не только не присели, но, кажется, даже не шевелились. Валерия взяла кружку, отпила глоток.
      - Холодная какая! Мотя, будешь?..
      Она протянула кружку Жжёному. 
      - Ты?..
      Лука отмолчался.
      - А чего вы хотите? Зима на дворе. 
      Алёшин наблюдал, как круговая чаша переходила из рук в руки, и мужики поочерёдно погружали в неё неподстриженные усы, губы в синей щетине.
      - Вода в роднике зимой и летом – четыре-шесть градусов. Подходящая температура для ангины, ес-ли вы за ней пришли. В школу не хочется идти? К урокам не готовы? Дождались бы весенних каникул, то-гда бы уж и отдохнули.    
      - Всё ты знаешь, учитель. 
      - Читал. Измерял. В сильные морозы полтора градуса и то на выходе. Ниже не опускается. 
      Лукавый поставил кружку на обеденный стол. Все переглянулись, как-то вдруг засобирались и с выражением недосказанности чего-то важного на внезапно помрачневших лицах ушли. Молча и не проща-ясь.
      Вечером, когда хозяин ставил на обеденный стол большую чугунную сковороду, доверху напол-ненную лёгким ужином, из-под стола выпал незнакомый пакетмаечка чёрного цвета. Видимо, хозяин задел его ногой. Поставил пакет на стул и заглянул внутрь. В нём была полулитровая бутылочка из прозрачного пластика. В ней находилась бесцветная жидкость. Достал, свинтил крышку, понюхал... Лучше бы так близко к носу он горлышко этой посудины не подносил. Щиплющие ноздри пары уксусной кислоты обожгли слизистую. Откашлялся, смахнул с глаз капли влаги, закрыл бутылку, поставил на стол.
      Не сразу Алёшин понял схему и порядок своего отравления посетителями. Утром. Видимо, по за-мыслу злодеев или только её посвящённой части, каким-то образом родниковая вода из пивной кружки должна была исчезнуть. Например, она могла быть вылита в помойное ведро под раковиной умывальника, таз с вымытой посудой, кастрюлю, самовар, цветочный горшок или за плинтус и заменена уксусной кисло-той такого же объёма. Далее планировалось под видом заботы об утолении жажды предложить «чашу с цикутой» Сократу из Кругловки.
      Не ясно, в какой момент одна жидкость должна была заменить другой. Выйти из дома по какой-либо причине ещё раз хозяину предложено не было. Как должно было быть отключено обоняние и вкусовые рецепторы «жаждущего» – секреты дворцовых отравителей, тайны колдунов, приёмы гипнотизёров – и они не были известны ему как до, так не стали таковыми впоследствии. 
      А может быть, программа умерщвления живого тела была проще? Два крепких жилистых мужика не случайно сопровождали Даму в чёрном. Могли насильно влить в него кислоту, запрокинув голову сидящей на стуле жертвы. Свидетелей же не осталось бы. Ну, покончил с собой мужчина. Всё ж понятно и объ-яснимо: бессемейность, одиночество, зима, темень за окном, вой ветра в печной трубе, зелёная тоска, белая водка... Были до и будут после него уставшие от жизни депрессняки.   
      Но всё-таки, почему ни первого, ни второго сделано не было? В чём была причина их отказа от за-думанного? Алёшину запомнилась только уверенность его собственного поведения, гранитной твёрдости. Эта ли нет? Тогда что... другое? Ведь и пакет они забыли. Оплошность, совершенно невозможная в таком деликатном деле. Особенно если учесть полноту его содержимого, которое уксусом не исчерпывалось и напрямую связано с ним не было. 
      На дне пакета лежал сложенный вдвое листок в бледно-голубую клетку с двум скруглёнными угол-ками формата настольного еженедельника. На нём – рукописный текст «Заявления». По признакам округло-сти букв, ровности строк и неторопливой обстоятельности изложения написан текст особой женского пола. Адресовалось заявление начальнику районного отдела милиции с описанием хулиганских действий, соверечения такоготолица к ответственности. В нижней части листа, как положено, три подписи, корявые завитушки которых, по-видимому, выводились на чьём-то колене, спине или мягкой скатерти.   
      В милицию недоотравленный обращаться не стал. Уксус и листок не выбросил. Оставил их как ар-гументы в свою защиту на случай вызова в следственные органы или появления второго заявления под-вергшейся повторному избиению жертвы. Убрал на чердак дома и забыл о них. Лет через десять наткнулся на пакет со скандальным содержимым случайно, когда поднимался на чердак за каким-то делом, и опасаясь по причине приближающегося склероза не найти, если вдруг когда-то и для чего-то потребуется, перенёс на веранду, в которой когда-то была устроена комната родителей, позже – книгохранилище. Оно же позже стало свалкой ненужных и старых вещей.    
      Припёртый к стене прямым вопросом, Жжёный отпирался, заверяя, что подпись не его. Разумеется, воспринимать его слова всерьёз и верить этому человеку нельзя было категорически: летом пятого года он очень туманно намекнул, что и моя молодая жена летом года прошлого была у него «тама». Алёшин вос-принял трёп позорного бахвала без раздувания ноздрей, зная, что в год совращения Жжёным девушка не находилась в деревне. Как минимум потому, что в ней и самого Алёшина  тогда не было. Он переехал в де-ревню в октябре, а она заявилась к нему не прошеной и незваной гостьей поздним вечером тридцать первого декабря. Позже, находясь в доме трепача, на одной из лежавших вперемешку с оснасткой ружейных патро-нов платёжек расхода электроэнергии, Алёшин увидит знакомую корючку подписи двоешника.   
      Ни один художественный вымысел не бывает страшней правды жизни. Потому что она нелитера-турная, проста. 
      Получалось, что осведомлённость в ядовитом свойстве уксуса была воспринята моим женским дру-гом совершенно особым образом. Если оставленная любимым мужчиной старшая деревенская знакомая Валерии Елена отравилась сама, то знакомая той старшей деревенская младшая оказалась изобретательней... и жесточе. В Интернете вычитал: 200 мл 9% столового уксуса достаточно для того, чтобы попасть в реанимацию. О последствиях для организма человека жутко читать, а того хуже – примерять к себе, сравнивая собственные внутренние органы с заспиртованными в анатомическом театре медицинского института или экспонатами Санкт-петербургской Кунсткамеры. А если бы им оказалась опорожнённой вся 500-милилитровая пивная кружка этой «острой приправы» к его свежеприготовленному ливеру? И кто бы в том эпизоде отшельнической жизни Алёшина вызвал «неотложку»? В начале века мобильная связь была очень ненадёжной, сигнал слабым, дом находился под горкой, и для звонка или отправления эСэМэСки требовалось идти в находящийся на возвышенности центр деревни, разделённый асфальтовой полосой автомобильной дороги. Метров триста, наверное, если пойти «задами» из осторожного расчёта не встретиться в деревне с поджидающим недоеденную Змеем жертву. А в тот вечер торжественного приёма нежданных гостей пришлось бы добираться туда по сугробам с булькающей поллитровкой уксуса в желудке или в уже начавших растворяться кислотой печени и почках. Ждать неотложку на холоде пришлось бы минут сорок, в самом благоприятном случае, редком в зимнее время года в глухой провинции. Но машина с дежурным врачом могла быть занята вызовом к больному в другую дальнюю деревню, где связь была неуверенной или вышка мобильной связи вовсе отсутствовала. Человеку в такой ситуации разумнее уже другую медицинскую службу вызывать. Не обязательно скорую – очень. Бригаде её допустимо ехать по адресу вызова не один час, не два, а гораздо дольше: скрючившемуся от острой боли в животе на лавочке под бетонной плитой навеса распашной автобусной остановки остывающему телу дядьки спешить некуда. Тут главной прижизненной заботой несчастного должен стать звонок кому-нибудь из близких родственников. На импульс мысли о звонке в милицию остающегося в остывающих мозгах несчастного заряда электромагнитной энергии может не хватить.   

      Когда в декабре прошлого года повествователь решил записать эту историю наряду с другими вос-поминаниями тех лет, он отыскал среди бережно хранившихся на веранде ненужных вещей чёрный пакет, принёс его в новый дом и впервые внимательно рассмотрел оба вещдока.       
      От содержимого бутылки осталась половина. Запах почти не пострадал. На вкус не пробовал. Пары кислоты произвели своё разрушительное действие: верхняя крышечка сохранилась, но белые части её винтового уплотнителя рассыпались от прикосновения и провалились внутрь пластикового сосуда. Этикетка, будто бутылку только что принесли из магазина, сохранила и голубой цвет, и печатный текст: «ЕГОРЬЕВСКИЙ ЦПСХП 500 мл 9% ИП... Свидетельство №... Способ употребления: разбавить водой в соотношении 1:2 Столовый УКСУС Состав... Дата изготовления 26.08.03 ТУ... Энергетическая ценность... Хранить при температуре... СДЕЛАНО В РОССИИ».

      Запись на полях рукописи автора: Неприятно описывать правду событий личной жизни, которая равнодушному человеку покажется  жалобой или доносом. 

      Тексту заявления повезло меньше. В верхней части листа можно было разобрать только: «Довожу... хулиганскими... словами... физическими действиями в присутствии...  порочил мою честь и досто...». Нижняя часть была полней: «Прошу применить к Пырчёнкову... года рождения прописанному г. Москва, Вал-дайский проезд, дом 5, кв. 43, тел. 458-5.... в настоящее вр... проживающим в деревне Кругл... в доме отца Пырчёнкова А. А. меры административ... воздействия согласно Уголовного и Гражданского... России. Подписи: ВКраси...». Чернильные следы двух других подписей даже не угадывались, а прослеживать на-правление сохранившихся бороздок от шариковой ручки желание не возникло.   
      По оставленным шариковой авторучкой следам текст заявления можно прочесть полностью. При желании. Но его нет. Тяжело ранящее душу место текста, к сожалению, сохранилось: «оскорблял мою честь и достоинство... действиями». То есть бил. При наличии двух свидетелей это достаточное основание для заведения уголовного дела с известными последствиями. Ехал Алёшин в деревню писать свои песни и книжки, а мог оказаться, к примеру, в цехе пошива рабочих войлочных рукавиц,  стёганых ватных телогреек и штанов или на лесоповале с лесосплавом. По возвращении домой, вероятном, но не гарантированном ги-тарные переборы своих песен при ревматоидном артрите автор уже не сыграл бы: ему знакомы изуродованные кисти рук вернувшихся с заработков «на северах» с потрескавшимися мозолистыми шишками между развёрнутыми в разные стороны фалангами пальцев. Сейчас же все его, пусть и немногие, песни написаны, записаны и опубликованы в Интернете. Дневники «походных» размышлений вчерне собраны и размещены там же. Сейчас нет книг, изданных типографским способом, но тогда не было бы и рукописей. Или были бы они другими, потому что у автора их была бы другая судьба – искалеченная, похожая на обожжённую морозом красную пятерню полиартритных пальцев рук. Ох, как зла и мстительна любо-о-о-овь! Особливо – отвергнутая.    
      Интересно, понимала ли Валерия тогда и понимает ли сейчас, что на юридическом языке её дейст-вия называются «Покушением на убийство», наказуемым уголовно реальным лишением свободы? Впрочем, бывают моменты, когда человек в минуты прилива к голове... эмоций в стремлении достижения цели ни о чём и тем более о возможных последствиях не думает.
      А понимали смысл происходившего её кунаки-подручные? Ведь они становились соучастниками, совершавшими преступление «в составе группы». Хотя человек, которого куда-то ведут, плохо соображает или вовсе ни о чём не думает, доверившись вожаку – атаман-у или ше. К тому же им обоим могли быть не известны или не вполне понятны намерения или действия, которые авторитетная дама намеревалась совер-шить. Да, женщина – существо лукавое. Но всё-таки мало-мальски разумный человек, которого ведут, дол-жен задаться вопросом или прямо спросить: куда и зачем? Если не полный дурак. Неосведомлённость, до-верчивость или наивность доброхотов не оправдывает. Поэтому Алёшин мужчин этих не простил.
      Доказать в суде попытку намеренного отравления было бы непросто: столовый уксус в хозяйствен-ном пакете женщины объяснения не требует как соль на кухне повара. Другое дело – клевета. Но тогда мыс-ли о правовом возмездии не приходили Алёшину в голову. И женщине мстить – гадость, и сама месть отвра-тительна по признаку низости. И вообще, с возрастом он стал считать наказание лишением свободы – ответной жестокостью, близкой содеянному преступлению. В гуманном обществе преступление не наказывается, а искупается благими делами виновного и повинного. В свете каждого нового дня.   
      Впрочем, за десятком лет после той попытки совершения группового убийства один из тех зло-умышленников возможности искупления своей вины лишил себя – Матвей Жжёный. В доме его это несча-стье произошло... Как Алёшину рассказали сведущие люди, Жжёный как-то пьянствовал в кампании двух деревенских собутыльников: дачника-татарина, успешного предпринимателя с уголовным прошлым, и не-работающей жены дачника-белоруса, водителя-дальнобойщика. Трагический финал происшедшего Алёшин представил себе так. Видимо, хозяин расположился в комнате на стоявшем слева от двери в переднюю избы диване. Метрах в пяти от него, спиной к окнам или в углу, на краю постели хозяина сидела дама. Вплотную и лицом к ней стоял татарин. Что-то в поведении гостя возмутило Мотьку, разгневало его или даже привело в бешенство, если он так безрассудно повёл себя. Схватил оставленное доверчивым белорусом гладкоствольное охотничье ружьё и выстрелил приятелю в спину. Одной пулей меткий стрелок поразил и богатого мужчину, и бедную женщину.
      Двойному убийце с его застарелым туберкулёзом лёгких Владимирская тюрьма была не лучшим местом для лечения. Обострившаяся болезнь стремительно перешла в онкологию. И кончилось всё скоро и очень плохо.
      Стало бы композиционной погрешностью завершение этой главы трагическим финалом жизни жи-водёра и душегуба. И потому хорошо бы, например, завершить её версией объяснения попытки отравления друга детства. Однако её нет. И не потому, что в голову не приходит ни одного варианта, но оттого, что все более и менее вероятные не помещаются в ней. И эта причина делает невозможными и расстановку их по степеням значительности, и определение, таким образом, главной. Порой так случается в жизни, и, думаю, известной криминалистике, и изученной ею. Особенно, когда ведущего мотива поведения подозреваемого или преступника вовсе нет, потому что важность их всех для него примерно одинакова. Возможной причи-ной могла быть и самая невероятная. Случается, человек устаёт от чьего-либо близкого присутствия. Он постоянно находится в поле его дальнего зрения и болезненно напоминает о какой-то его неудаче или утра-те, так что возникают обнадёживающие скорым освобождением от муки мысли о внезапном исчезновении источника душевной муки, постепенно перерастающие в смутно осознаваемое желание. Видимо, мыслями и действиями Валерии управляло желание стереть «проблему Алёшина» так же изящно и легко, как перед началом труда над выполнением ответственного заказа художник-гравёр зажатым в пальцах мягким ласти-ком быстрыми нервными движениями удаляет с листа мелованной бумаги случайный след карандашного стержня. 
      Возможно, так проявила себя ревность ко второму центру силы, который неожиданно возник в ма-ленькой деревне. Алёшин ничего такого не подозревал, а на деле был участником незримой жаркой схватки, хотя и пассивным. Кто знает, что творится в голове паникующего или внезапно обеспокоенного человека. Люди с пограничной психикой и тревожным мироощущением для устранения терзающей их сознание поме-хи считают себя свободными в выборе средств.   

      Этой истории с двумя вероятными финалами – смертельным отравлением и тюремной судьбой – Алёшин простить Валерии не смог. Потому что не захотел. Возможность общения с ней исключил полно-стью. Поддерживать отношения с вероломным человеком так же противоестественно и мучительно, как по-жилым родителям постоянно встречаться с вышедшим из тюрьмы убийцей их единственного ребёнка или жертве насилия жить под одной крышей с насильником, хотя бы давно уже ставшим безопасным.
      На глаза Алёшину Валерия не показывалась. Осознала ли она, пусть и с опозданием, страшную суть замышлявшегося ею? Стыдно ли ей стало со временем, – как понять? Своей жизнью чужую не измеришь.   
      Мучилась ли она чувством своей вины?   
      Наверное… Должно быть... Возможно... Кто знает?
      Размышлять о вине и ответственности вынужденно оставленной женщины мужчине не позволяет кипящая в кратере его взорванного сердца и никогда не остывающая магма любви к ней.
                3
      Вероятно, Валерия постоянно держала Алёшина в своём беспокойном сознании и точно – его само-го в постоянном психическом напряжении разной интенсивности на почве догадок об этом. Положение, в котором он оказался, можно назвать «ловушкой для психопата». Так, например, когда кого-то оскорбляют или обижают, он находится в состоянии обиженного или оскорблённого, постоянно думает об обидчике и оказывается в такой ловушке, разрушительно воздействующей на психику человека и влияющей на его по-вседневное поведение. Речь идёт ни много ни мало, о деформации психики человека. И хорошо, когда в со-стоянии таком человек пребывает непродолжительное время. Но у долговременной деформации последст-вия тяжёлые. Даже если через этот психоэнергетический канал к ловцу не утекает жизненная энергия. Ока-завшегося в силке постепенно оставляют силы. Сказать впечатлительному человеку «с тобой когда-нибудь произойдёт то-то и то-то», значит поместить его в такую ловушку или в клетку психической зависимости и психического же истязания. Нередко жертва сама создаёт условия своего удержания, когда не находит в себе умения или сил отключиться от канала воздействия на неё.
      В отличие от железного капкана на зверя, из психологического удержания невозможно выбраться самостоятельно, во всяком случает, очень и очень трудно сделать это. Временами подозрения «попавшего-ся» подтверждались, а фантомное присутствие Валерии в его личной и семейной жизни прямо или косвенно опредмечивалось. 
      Одним летним утром он вышел на крыльцо дома и на перилах обнаружил стопку книг в полдюжины корешков. Название лежавшей сверху говорило о принадлежности этой библиотеки литературе религи-озных учений и духовных практик. Сразу стало понятно, кем были оставлены книги. Очень аккуратно Алё-шин сложил их, тщательно обернул пожелтевшими листами прошлогодних номеров газеты «Московский Комсомолец», которыми его регулярно снабжали родители, опустил увесистый свёрток в новую полиэтиле-новую сумку-пакет с фотографией лица девушки с белозубой улыбкой предвкушения щедрой оплаты за участие в рекламе зубной пасты и отнёс в овраг деревенской околицы на помойку. Покуда книги не увидела жена, которую эта акция насильственного учительства не на шутку бы испугала, расстроила и озадачила.    
                4
      Пришло время, когда проживание Валерии в доме её деревенской дачи стало невозможным. Стены старых деревянных домов со временем перестают держать тепло. В холодное время года хозяевам прихо-дится топить печь два раза в день, а это долго, хлопотно, да и дрова дороги. От сырости сгнивают переводы и доски пола, и жить в таких условиях становится неудобно и опасно. Сожитель Валерии был профессио-нальным плотником и столяром. В какой-то год он в конце дачного участка поставил крепенькую русскую баньку, и дружная пара стала жить в ней. Позже из щитов прессованных опилок вплотную к баньке Лука соорудил пристройку под отдельной двускатной крышей. Так что, видимо, вышло вполне сносное двухком-натное жильё с прихожей предбанника.    
      Все избы нечётной, да и противоположной чётной стороны этой части улицы Кругловки были по-строены примерно в одно время. Им было много за сто лет. Дом предков Алёшина тоже пришёл в негод-ность, так что и ему пришлось думать о строительстве нового. Место для новостройки они с женой выбрали за старым домом, на высокой стороне пологого участка родовой «усадьбы». По не зависящим от них причи-нам на строительство железобетонного фундамента «девять на десять» ушло два года. И вот в десятом году Алёшин принялся за возведение из газобетонных блоков стен дома для проживания молодых с их малень-кой дочкой.
      Со строительной площадки банька Валерии была хорошо видна самодеятельному строителю, потому что стояла, как и стоит теперь, вплотную к дальнему забору огорода его соседей слева, метрах в тридцати. Несколько лет кряду, каждый день, в один и тот же час Валерия усаживалась на ступеньки лесенки своей избушки или рядом с ней и вполголоса то ли пела народные песни, то ли произносила заговоры и заклинания. Её голос без помощи усилителя звука доносился до стройки и хорошо был слышен горе-мастеру всё светлое время суток, из недели в неделю каждого месяца, с весны до зимы. Понятно, что эти голосовые модуляции не могли не казаться адресными. Тем более, что именно таковыми они, скорее всего и были. Он солгал бы, сказав, что эти обрядовые речитативы не бесили его и не мешали делу. Но испытываемое от процесса строительства дома своими руками воодушевление помогало отключать слух. К тому же под рукой всегда находился музыкальный центр «SONY» с двумя колонками, защищёнными от строительной пыли кусками прозрачной полиэтиленовой плёнки. И, естественно, имелась техническая возможность регулировать громкость звучания альбомов четвёрки «Битлз» и коллектива «Крыльев» Пола МакКартни. Не догадываясь об этом, гениальные британцы девять лет строили с ним дом и ещё сегодня помогают Алёшину в этом необходимом, прекрасном, изнуряющем и бесконечном деле.
      Некоторые признаки быта Валерии создавали впечатление, что она была адептом всех верований и учений разом. На перилах крыльца её старого дома и над дверью жилой бани ею были подвешены буддист-ские колокольчики из висящих на нитях одна подле другой разноцветных металлических трубок разной длины и диаметра. Слабый северный ветерок из-под ближнего пригорка в деревенской низине постоянен, а сильный – част. Трубки раскачивались и бились друг о друга днём и ночью, наполняя воздух звоном метал-лической пустоты. Их непрерывный звон выносил Алёшину мозг. Сосредоточиться на какой-либо творче-ской мысли было невозможно, а на строительной – трудно. Не раз его посещали мысли о совершении акта бытового террора: перелезть через забор, сорвать к чёртовой матери эти погремушки и бросить в крапиву ближайшего перелеска. Останавливало понимание, что поиск виновника приведёт мысли неглупой женщи-ны к мужчине поблизости, с невинным видом балансирующему на строительных лесах. Хотел было избе-жать обвинения в хищении предметов религиозного культа поручением выполнения этого злодеяния кому-нибудь из местных выпивох, но вовремя понял, что проклятый метод дедукции, тайну которого английский писатель Артур Конан Дойл открыл легендарному сыщику Шерлоку Холмсу, выведет расследовательницу на оседлавшему широкие бока стены белокаменного строения мужчину, невозмутимо посвистывающего, со строительным мастерком и пузырьковым уровнем в руках. 
      Однажды соседка перестала оставаться в деревне на зимние месяцы года. С поздней осени, когда дачники окрестных деревень разъезжались по своим городским квартирам, их пустующие дома навещали местные воры и охотящиеся за металлом новые россияне из Средней Азии. Наверное, кто-то из последних тёмной ночкой навестил и владения Валерии. Поживы он, скорее всего, не нашёл, но прихватил в качестве моральной компенсации аморального деяния обе гирлянды. Возможно, в настоящую минуту грустный звон их ностальгии  наполняет прозрачный воздух зелёных долин предгорья Памира в дружественном Таджики-стане.          
                5
      Впервые муж побывал на родине жены в шестом году, когда молодая особа возила свою добычу на показ родителям, бывшим в возрасте её супруга. Из поездки счастливая пара привезла двухмесячного щенка немецкой овчарки, которого супруг назвал Валдаем по созвучию с названием улицы, в проезде которой в то время находилась его однокомнатная квартирка на верхнем этаже панельной десятиподъездной пятиэтажки в САО Москвы. К году пёс вполне вырос и, принадлежа к особой породе «Звезда», был крепок, силён и настырен. Возникли вопросы безопасности, здоровья и жизни соседей, их детей, внуков, домашних животных и в этой связи административной и уголовной ответственности владельцев и хозяина собаки.   Пришлось новоявленному собаководу по всему периметру участка тридцать на сто метров ставить забор из оцинкованной сетки «Рабица» полутораметровой высоты, натянутой между столбиками из металлических труб. Чтобы мощная собака не могла пролезть под забором в неукротимом намерении догнать беспрерывно лающую гаденькую лохматую собачонку соседей или приветливо лизнуть в щёку их малолетнюю дочку, низ сетки был укреплён двенадцатиметровыми прутами строительной арматуры двенадцатимиллиметрового сечения. Постепенно безопасность людей и животных была обеспечена: за два осенних сезона сетка так переплелась с сухой травой, что её невозможно было оторвать от земли. Тогда же для собаки в углу участка под кронами берёзы и прилепившейся к её стволу ивы, был сделан вольер шесть на шесть метров из тех же материалов, что и забор. В результате в пограничных пределах участка ни одного прочно не огороженного места не осталось. В тот же год были сделаны в тыльной части забора ростовые добротные ворота и высокая калитка в заборе части передней. Вместе с достижением безопасности соседей и случайных прохожих было исключено и свободное проникновение на территорию усадьбы мелких домашних и диких животных, а так же крупных местных и пришлых людей. Но вот однажды...
      Когда Алёшин начал класть пятый ряд стен новостройки, увидел в центре одного из блоков, на мес-те предполагавшегося проёма кухонного окна, насыпанное жёлтой кучкой пшено. Находка была настолько странной, что варианты её происхождения ограничивались результатом продовольственной заготовки ка-кой-то птицы или грызуна. Нелепость этой версии очень скоро отменило отсутствие ответов на кучу вопро-сов относительно обстоятельств труда этого воробья, вороны или мыши. Где «выдают» это пшено и кто? По одному зёрнышку крупа была доставлена на строительную площадку или горстями? Если она переносилась в клюве или в защёчных мешках, почему не слиплась в комочки от слюны? Удобно ли было заготовителю заниматься складированием пищевых запасов на зиму в тёмное время суток? Как после доставки очередной порции крупяных запасов птице удавалось при взлёте и посадке не смахнуть взмахами крыльев содержимое кладовой на землю? Если мышь оказалась способной забраться на стену по отвесной плоскости, у неё должна была быть очень важная причина. Но обыкновенно животные стремятся взять, а не оставить. И если положить, то в норку, а не на открытом месте, доступном взорам других заготовителей провизии на долгую зиму. Но если всё же это сделал человек, то кто он? Что за цель  была у его действия и каков должен был последовать результат? Или следовало какое-то время этого результата ждать? Измерение следует производить в днях, месяцах, годах?   
      Вокруг всего земельного участка сплошной, не пролезаемый сквозь и не перелезаемый через забор. Значит, у непрошеного гостя без крыльев и на двух ногах должны быть ключи-дубликаты от замков. Или он профессиональный домушник, «на раз» открывающий любые запорные устройства. Если это было делом рук человеческих, то он должен ходить по земле бесшумно настолько, чтобы его не обнаружил чуткий слух сторожащей дом и охраняющей людей собаки. Или он  должен быть с крыльями, или уметь летать без них, управлять гравитацией. В крайнем случае, иметь личный бесшумный летательный аппарат формы высокого полого цилиндра с дном для ног и веником руля на длинной палке. И вот эта последняя версия наводила на особо невёсёлые и пугающие мысли и подозрения.
      Перед обедом Алёшин взял с навесной полки детскую книжку с иллюстрациями художника Ивана Билибина.  Одну к сказке «Василиса Прекрасная» рассматривал дольше других.   
      Жена пригласила обедать.
      - Садись, всё на столе.
      - Иду. Что у нас?
      - Борщ сварила. Каша гречневая с тушёнкой.
      - Прекрасно!
      По обыкновению дочка ела вяло.
      - Ешь, Катюша, а то Баба Яга тебя заберёт.
      - Ну что ты пугаешь ребёнка, и так плохо ест.
      - Даш, что-то мне пшённой кашки захотелось.
      - Купить надо. Сегодня что у нас?
      - Вторник будто.
      - Завтра автолавка. Напомни, если забуду. Молока ещё надо будет купить. Сварю в субботу.
      - Очень, ну очень хорошо! Случайно перед приготовлением в ступе её не толкут?
      - Пшёнку – в ступе? Зачем? Распаривают. Поняла: шутишь. Хорошее настроение?
      - Уже лучше.   
      - Тогда приятного аппетита.
      Муж задумался о своём.
      - И тебе приятного… настроения. 
      Алёшин представил себе, как Валерия ворожит, сидя за маленьким круглым столиком перед зерка-лом, в свете огня стоящих с двух его сторон свечей в подсвечниках из половинок берёзовой чаги. Её бормо-танием руководит бескорыстная цель, а мысли организует идея спасения одного знакомого мужчины от ложного счастья и воцарения в его жизни торжества счастья подлинного с какой-нибудь женщиной, более подходящей ему по возрасту. Шёпот звучит всё тише и тише, губы двигаются беззвучно... Тяжёлые и вязкие мысли наговариваются на свечи... Но вот ворожея закрывает глаза и дыханием гасит колеблющееся пламя. Тайный посыл вместе с серым дымком медленно растворяется в тяжёлом воздухе, вытекает на улицу сквозь щели оконных рам, соединяется со звоном колокольчиков, и они вместе летят дальше... 
      Да, возможно, мусорную тележку с этими опасениями Алёшин сам себе закатил в голову, но всё же они там поселились, нарушили его душевный покой. И это не обошлось без стороннего участия, адресных посланий и усилий собаки на сене. «Сам не гам и вам не дам». Эмоции его зарождались, бродили, зрели, скисали и разлагались. На этом перегное из зёрен новых фантазий всходили ростки подозрений других дей-ствий доброй женщины, в том числе невидимых. Так или иначе, влияние на его личный и семейный мир оказывалось, пусть микроскопическое. Но, думается; нет воздействия сильнее слабого. Нельзя сомневаться, что распад семьи через семь лет эта старуха с девственной душой приписала своим добрым намерениям. Хотя на деле в отношениях Алёшина и его супруги своих чертей с лихвой хватало, рыжих и чёрных. Будучи противоположных полов и нагло пользуясь сверхъестественными правами и преимуществами дьявольского бесстыдства они фантастически быстро размножились. Однажды двумя легионами подступив к дому супру-гов с противоположных сторон, они растащили жену с мужем и отца с дочерью. 
      В четырнадцатом году второй брак несостоявшегося деревенского затворника постигла участь пер-вого: терпение сторон кончилось. Женщины уехали в Москву жить в съёмной квартире. Остались в доме одни мужики: человек Алёшин и собака Балдай. Два года спустя, на одиннадцатом году жизни, оставил Алёшина и пёс. Не к бесчестью прославленной служебной породы будет сказано: дуралеем овчар был ред-ким. Знакомую со щенячьего малолетства команду «Рядом!» держал целых полторы секунды, после чего вырывался вперёд спортивной машиной, мчащейся с «педалью газа в пол». Неустойчивостью психики он много превосходил своего хозяина.  Однако делу поддержания мужской компании все десять лет своей без-заботной жизни он оставался верен без измен и требования наград.
      Обязанность воспрепятствования проникновению в дом или на территорию вокруг него злоумыш-ленников и недоброжелателей теперь выполнял только забор. Он был высоким и прочным, с гибким и оттого не преодолеваемым верхом, с торчащей во все стороны проволокой, остротой и цепкостью не уступающей противопехотной колючей проволоке. Днём земля, недвижимое имущество и движимый человек были в поле зрения хозяина. Ночью же их всех постигала участь круглых сирот, драматизм положения которых подчёркивал этот же, освещённый робким лунным светом забор. 
      Традиционно весной, летом и осенью никакие чрезвычайные события не происходили. С начала зимы охранные обязанности переходили к периодически выпадающему свежему снегу. Если бы какой-либо человек ночью ходил по территории усадьбы, утром его следы были бы видны. Однако двумя  вёснами кря-ду, когда сходил снег и открывалась земля в жёлтом покрове свалявшейся прошлогодней травы, Алёшин обнаруживал в кустах крыжовника высокую полуторалитровую бутыль из прозрачного пластика, в которой обыкновенно продают лимонад, фруктовые напитки и питьевую воду с газом и без него, реже – молоко и пиво. И одна, и другая были наполовину заполнены прозрачной жидкостью неизвестного химического состава. Пробовать её на вкус и запах он не решался. С бытовым мусором относил бутыли на деревенскую помойку и бросал в том месте, где когда-то оставил мокнуть под дождём похожую на Мирлин Монро блондинку с бриллиантовыми блёстками на крахмальной белизне зубов.   
      Размышления над чередой странных фактов настораживали и беспокоили. Он понимал, что заигры-вать с «тёмной силой» опасно. Если кто-то полагает, что может управлять ею, это означает не то, что он её подчинил, а она подчинила его себе. А по-другому... Короче: или человек управляет своими психическими процессами, или его психика управляет им. В последнем случае путь человека прям, а дорога его  упирается в каменные ступеньки лестницы приёмного покоя клиники для пациентов с проблемами психического здоровья.   
                6
      Завершение девятнадцатого года третьего тысячелетия знаменовало начало года двадцатого. Алё-шин стал готовиться к встрече Нового года. Для холостяка процесс этот несложен: ведь можно ничего не стряпать: один магазин в трёх километрах, другой в шести. Только купить, привезти, нарезать и открыть. «Та-ак. Главное. Водка... сыр... овощи... зелень... майонез... лимон... икра... колбаса... сало... шпроты... кар-тошка... студень... горчица, хрен... оливки... какой-нибудь сок... копчёная курица... солёные огурцы в банке... лимон был... горошек для салата не забыть… яйца. Что ещё?.. Шампанское к чёрту! Наутро, после «Север-ного сияния» так болит голова, что завидуешь несчастной Марие Антуанетте. Батон не забыть купить… Два... Ещё что?.. Масло для бутербродов есть.
      Но как-то всё это... не лежало тёплым компрессом на сердце, но упиралось в солнечное сплетение тупым концом холодного осинового кола и давило: обычно, привычно и повторяемо до пошлости. Фантазии у меня – ни на золотник! Ничто не воодушевляет. Нет искры новизны и ничего особенного… Праздника не ждёшь.  И дальше будет всё как обычно. Сначала занятый на кухне стряпнёй и в ожидании приближения новогодней ночи с боем кремлёвских курантов, есть ничего не будешь. Потом, после стремительного опьянения от выпитого на голодный желудок крепкого спиртного, уже не захочешь. Полчаса поклюёшь носом голубой экран, посмотришь в полглаза – новогодний концерт с постановочным весельем, плюнешь – и спать! Утром тарелки с едва тронутыми закусками – в холодильник, друг на друга: сохнуть,  вянуть и киснуть».
      Захотелось чего-то умопомрачительно простого... «Пирожки! Соскучился. Но свойских хотелось, домашних, с мясом». Разнообразия в приготовлении выпечки жизнь холостяка не предполагает. Кулинарно-го мастерства Алёшина это тоже касалось. Горе-пекарю были доступны только пирожки с начинкой из ли-верной колбасы с рубленым варёным яйцом. Поехал в магазин соседнего села, но дефицитной «ливерки» в ассортименте предпраздничной продажи не оказалось по причине её высокого спроса сельскими жителями. За стеклом витрины мясного прилавка увидел охлаждённое говяжье сердце. «На бесптичье и...» знаем, чт'о – «соловей». По возвращении домой сварил, пропустил через мясорубку и обжарил в сливочном масле сердце. Нарезал горку репчатого лука, подрумянил его в чугунной сковороде, смешал ароматную золотистую стружку с приготовленным фаршем и полудюжиной варёных яиц от деревенских несушек... «А мука? А дрожжи? Вот дуралей! Забыл. Шкаф! Та-ак, муки хватит…». И пакетик дрожжей в коробке с пряностями нашёлся. «У!-ррраааа! А молоко-то?!!.. Фу ты, слава тебе Господи, есть в холодильнике бутылка «Суздальского». Алёшин приготовил тесто и налепил полторы дюжины продолговатых малышей. «Второго числа ремень выходных брюк на старую дырку не застегну, но всё равно… Оторвусь! Как там... у Карела Гота? «...Пускай, мне будет худо, но это уж потом...».
      Начинки для последнего изделия оставалось много, а теста не хватало. Упаковать фарш в остатки теста кое-как смог, но придать форме пирожка симметричность лодочки не удалось. Он вышел горбатым и кривобоким... героем «Нотрдам де Пари». Чтобы внешне хоть как-то облагородить милого уродца, кое-как придал ему форму сердца, какие рисуют на запотевших стёклах припаркованных у дорожной обочины ав-томобилей утомлённые любовники всего мира. Разложил свои «байдарки» на эмалированном противне, смазал их яйцом и запёк в духовом шкафу до позолоченной спинки и подрумяненного пузика. За час до ку-рантов окружил тарелку с горкой пирожков графинчиком с водкой, ликёрным бокалом для сока, салфетни-цей и рюмкой. Поставил скромный, но исчерпывающе выразительный гастрономический натюрморт на журнальный столик и подкатил его к старому низкому креслу с продавленным сиденьем и высокой спинкой в потёртом чехле меж деревянных подлокотников. Ради исключения чуть-чуть омрачавшую эту аскетиче-скую композицию нотку одиночества, для удобства ни в коем случае не ожидаемого явления гостя и горячо желаемого визита воображаемой гостьи, к противоположной стороне столика придвинул брата-близнеца ветхого хозяйского кресла. Свежестиранными носками с большой дырой вместо пятки стёр с лакового чёр-ного верха кожаных шлёпанцев седую пыль. Уселся, замер и несколько минут сидел, наслаждаясь внешней тишиной и внутренним покоем. Но вот Алёшин почувствовал сонливость, понял, что может задремать, по-тёр ладонями лоб, потряс щеками и потянулся к графинчику.         
      «С Лёгким Паром, дорогие друзья! И Новым – всем остальным!».   
      Налил водку в рюмку, поднял её... Но как окатил ею свой язык, не заметил. Руками страдающего Альцгеймером старца взял в каждую руку по тёплому мягкому пирожку. По очереди понюхал их, будто они могли отличаться запахом... С жадностью жевал один, тут же откусывал от другого, незамедлительно с мо-нашеской кротостью мысленных извинений возвращался к первому... Покуда между зубами не оказывались пальцы, едва отошедшие от очередного укуса. 
      И был Праздник, и стало Веселье, и обещал счастье Рассвет Нового Дня!..      

      Похожее на актовый зал средней школы светлое помещение с паркетным полом. Стоящие вплотную офисные столы из ореховых столешниц на чёрных металлических ножках и такие же стулья с анатоми-ческими спинками смотрятся торжественным собранием нескольких семей глубоководных осьминогов.
      В центре зрительного зала с наклонным полом желтеют два ряда деревянных кресел советского мо-дерна середины семидесятых. Алёшин сидит в центре второго, в одежде, как обычно, серых тонов или, как всегда, непонятно каких, воткнув острый локоть поддерживающей наклонённую голову руки в правый под-локотник.   
      Обычно среди всех собравшихся в помещении или входящих в него девушек он сразу узнавал Её – из давних снов. Точно так же в толпе юношей, по опыту грёз наяву, Её глаза мгновенно выхватывали его.
      И вот из-за портьеры правой угловой двери со стороны фойе... но словно не идёт, а является боги-ней... Она. Лёгкая и стройная. Юношеская худощавость подчёркивает прямую линию её рук и ног, осанка выдаёт природное благородство. Тяжёлая ткань белого платья без рукавов едва закрывает колени. Где-то здесь находится её спутник, но она не разыскивает его. Она приближается, двигаясь боком между рядами, подходит к нему и садится справа, коснувшись его плеча своим. Он чувствует тепло её тела, слышит гулкую пульсацию вен своих височных впадин. Под голенями без капрона видны её белые лёгкие туфли. Видимо, по привычке она слегка наклоняет голову к своему левому плечу, как это делают люди в стремлении лучше расслышать речь актёров в театральном представлении или дальние звуки природы, касается завитками своей причёски его волос и вдруг прижимается головой к неровному шару под ними. Кресла вокруг не заняты, так что их пара хорошо видна всем присутствовавшим, как сидящие на высокой жёрдочке голубь с голубкой. Алёшин понимает, что их может увидеть Её он-н. Но отстраниться сейчас от Неё «ради соблюдения приличия» и во избежание скандала и возможной потасовки значило бы для него не оправдать  доверие девушки, предать соединяющее сейчас его и её сильное чувство взаимной любви и разрушить тонкое и хрупкое единение. Но главное – убить общее чувство неземного блаженства Нашедших друг друга, наконец.
      Он наслаждается касанием её тёплого плеча. Чуть сдвинувшись, касается коленом её бедра. Они одновременно поворачивают головы, вглядываются в бирюзовые и малахитовые бездны глаз друг друга и не могут отвести преданного взгляда стосковавшихся по встрече, прежде незнакомых, но давным-давно любящих людей.    

      Когда прокашлял утреннюю хрипоту и проморгался, решил, не откладывая, сохранить этот чудный сон на компьютере в папке с записями замыслов и черновиков. Приподнялся на локтях, свесил ноги над шлёпанцами, но на месте оказался только левый брат. Нащупал ногой и выволок из-под кровати второго. С ним вместе выкатилась половинка скорлупы грецкого ореха. У письменного стола, рядом с чёрным колёси-ком ближней ножки офисного кресла лежала вторая. Ни в одной не оказалось целой четвертушки или мел-ких остатков ядра. «Странно... Помнится, орехи я вчера не покупал… и дома их не было». Глянул на празд-ничный стол. На краю тарелочки с тонким золотым ободочком меж голубеньких незабудок страдал от про-хлады раннего утра и пожизненного одиночества нетронутый Квазимодо. Тень от бокала с персиковым соком падала на его приплюснутый носик, отчего тот казался закушенным. Вспомнил встречу с Валерией в её деревенском доме, когда предложил ей вместе отобедать пирожками.
      «Я потом»…
                7
      В полдень зимнего дня двадцатого года Алёшину позвонил односельчанин из местных коренных жителей, мужчина сорока с половиной лет, Фёдор. 
      - Привет, Ром!.. Я Валеркину машину не могу завести. Движок замёрз.  Поможешь?
      Оделся, вышел из дома, поднялся по пригорку к дому Валерии. Невдалеке от него на деревенском пустыре стоял чёрный внедорожник «Грейт Вол». Хозяйки рядом с машиной не было. В кресле водитель-ского места сидел Фёдор, крутил стартёр. 
      - Кручу-кручу: никак!
      - Аккумулятор посадишь.
      - А ули ещё остаётся? 
      - Знакомая история. Мороз-то минус двадцать пять ночью был. В такие я батарею домой ночевать ношу.
      - Я свою завёл с полпинка.
      - С твоей «Окой» что сравнится!?
      - Ну да. И чё теперь? Я дал бы свой аккумулятор, но ампераж слабоват.
      - Старый дедовский способ... выручит. Греть масло в картере надо.
      - Я знаю, а чем тут... в сугробе?
      - Обогреватель под двигатель... лучше с вентилятором, «пушку». Моторный отсек плотно накрыть металлизированным утеплителем. Десяткой».
      - Где его взять?
      - Одеяло ватное можно положить. Только не отходить. Поглядывать.   
      Подошла Валерия.
      - Добрый день, мужчины!
      - Добрый...   
      Фёдор вылез из машины, подошёл к Валерии.
      - Валер, у тебя обогреватель дома есть?
      - Нету. Буржуйкой греемся.   
      - А у тебя, Ром?..
      - Принесу щас. Сеть нужна...  и удлинитель до розетки.
      - Такого длинного нет.
      - У меня тоже, Ром…
      - Захвачу свой. Часа четыре погреть, шесть. Фанеру на снег, под «пушку» или доску какую... а то машина по склону уплывёт.
      Вечером Фёдор вернул «пушку» и удлинитель.
      - Завели. Уехали с Лукой. Два часа грели. Спасибо! 
      - Обращайся.
      - И ты, если чё. 
      На другой день, направляясь к колодцу за родниковой водой, Алёшин заметил прислонённый к уличной стороне столба калитки забора пакет с прямоугольным плоским предметом внутри. Взял его, внёс в сельник старого дома, бросил на старый диван. Через пару лет заглянул в пакет. В нём лежала книга в крас-ном дерматиновом переплёте с золотым тиснением её названия из нескольких строк. Под ним в горизон-тальном эллипсе были заключены контуры Великой России поверх лучей сияния содержащегося в книге Учения, обозначенного славянским символом Солнечного креста красного цвета. Ниже располагался золо-той оттиск этой свастики. Под верхней суперобложкой виднелся краешек блокнотного листа в волнах узких цветных полосок. Ещё через год извлёк книгу из пакета, принёс в новостройку и положил на обувную полку прихожей. Смахивать пыль с красиво оформленной обложки в редкие дни генеральной уборки в доме, по-путно стиранию пыли с выходных туфель, рабочей обуви и пляжных шлёпанцев никогда не забывал. 
      Приступив к работе над заключительной частью воспоминаний, повествователь принёс книгу в свой «русский кабинет» в его случае имевшем в виду комнату, служащую местом установки письменного стола и компьютерной техники, библиотекой, спальней, столовой, гостиной, мастерской, хранилищем музыкальных струнных инструментов, площадкой для игры со стеной в мяч Большого тенниса, тиром для тренировочной стрельбы из пневматики, кинозалом и смотровой в окно.
      Это были «Основы Державного Строительства. Рок возомнивших себя Богами». Укоризна и намёк подарочного подношения были понятны. В книгу был вложен нелинованный листок блокнота. В нём напи-санное с заметной старательностью выведения гласных букв, ровным почерком женской руки послание: «Алёшин!!! Благодарю за содействие с машиной! Если хочешь прочитай эту книгу она интересна! Лера». 

      Эпохального значения события, культура, религия, верования, знания, традиции, быт, искусство, ремёсла, обычаи, духовные основы людей дохристианской России не было тем, в изучение чего он был в постоянных мыслях своих погружён или хорошо знал. Но всё это входило в малый круг перечня тем, волно-вавших его более другого наряду с историей своего рода, к чему испытывал живой интерес и чему уделял много времени с начала десятых годов. Но затрагивание любой из названных тем применительно к Валерии говорить приходилось о другом. Получать какую-либо литературу и какого угодно содержания из её рук ему хотелось менее всего.
      Увлечение часто сменяющими друг друга или существующими одновременно учениями и верова-ниями говорит о том, что человек не чувствует или не имеет собственных твёрдых установок и основ. Он переступала с одной опоры на другую, но они оказываются свободно плавающими по бескрайней водной глади льдинами, когда нет веры в себя или доверия себе. Не всегда, но часто слабость самооценки возникает от нетвёрдости воспринятых знаний в области интересов или деятельности, а также из-за отсутствия должных. При всём этом человек бывает удивительно словоохотлива, но многоречие зачастую обнаруживает внутреннюю пустоту. Это обстоятельство предполагает, что под самим человеком бездна. Значит, обнаружение бездны возможно и за его спиной. За руку такого поводыря держаться нельзя.   
                8
      Однажды в деревню к бывшей здесь в то время матери приехал сын Владимир. Зашёл к Алёшину в гости по былому знакомству, навестить в память о детском общении с давним другом мамы. Подарил бу-тылку сухого красного вина. Алёшин слышал от кого-то, что тот сильно пьёт. В разговоре стало известно, что молодой мужчина был женат, стал отцом, разведён, а увлечение алкоголем – его прошлое. Недавно купил дом где-то во Владимирской области, выкармливает пару бычков. По его рассказу, в нём явно просту-пила наследственность: и губительная слабохарактерность отца, и спасительный, могучий характер матери. Володя попросил показать ему могилы его предков. Дядя Рома отвёз его на сельское кладбище, подвёл к могильным надгробьям Антона Григорьевича и Елизаветы Григорьевны.
      - Вот они, мои дедушка Антон и бабушка Лиза. 
      - Пра.
      - А?
      - Пра-дедушка и пра-бабушка.
      - А, да!
      Конечно, он мог просто оговориться. От волнения, например. Это понятно в такие минуты и про-стительно. Бывало и со мной. А вот навещал бы могилы прадедушки и прабабушки чаще, не спутался бы. Тем более, когда бы навещал могилу бабушки Нины здесь, расположенную по близкому соседству с местом упокоения родителей её мужа и могилу дедушки Станислава в Москве. Но хоть тут молодец. Древние пред-ки с потомками постоянно связаны, важно – чувствует ли здравствующий человек животворную скрепу единства с ними.
      - Жалко так. Прабабушка... в семьдесят девятом, а дедушка... девяностом.
      - Одиннадцать лет.
      - Что?
      - На одиннадцать лет Антон Григорьевич Елизавету Григорьевну пережил.
      - Да-а...
      - Обычно жёны мужей переживают. Видимо, болела, да?.
      - Не знаю. Наверно. А Ваши, дядь Ром... бабушка и дедушка... живы?
      - Нет. Деда не стало в мае восемьдесят второго, бабушка ушла в мае двух тысячного.
      - Жаль.
      - Всех жаль. По всем скорбишь. Вечный покой в Царстве Небесном... 
      Могилу своей бабушки Нины Володя не посетил и не спросил, где она находится.
      Его сестру Надю, за двадцать лет жизни в деревне после своего переезда из Москвы Алёши ни разу не видел. Слышал, что прежде она приезжала к матери. Давно. Но, кажется, традиционно в этом семействе взаимоотношения женщин не отличаются благорасположением, что было видно по сложным отношениям Валерии с её младшей сестрой. Однако родовые могилы следует регулярно посещать вне зависимости от личных отношений людей одной семьи: перед потомками предки ничем не виноваты уже потому, что дали им жизнь. А вопрос посещения могил предков – простая и верная проверка, человек ли ты. Из ответа на этот вопрос следует понимание того, имеешь ли ты право ждать от людей, спрашивать или требовать от Судьбы благополучия и счастья себе, своим родным и близким. Немало и болезней тела, думается, происходит от нездоровья души.
      Вечером Алёшин пил вино. Вяло от усталости души, вспоминал посещение кладбища и впервые подумал о том, что Володя мог быть его сыном. Плохо, что не стал… может быть, для них обоих, для них троих. Или для… всех.
                9
      Июнь. Числа забытого. Года двадцатого.      
      С утра Алёшин занимался водоснабжением новостройки: возился с установкой водомёта в колодце из бетонных колец, устроенном им вблизи старого домом на месте прежде стоявшей там будки Валдайки. 
      - Может, хватит воевать?
      С калиткой поравнялась пожилая женщина с ведром воды в руке, медленно поднимавшаяся от ко-лодца тропинкой пригорка. По клоунского вида бледно-жёлтого каре крашеных или выцветших волос он узнал Валерию Станиславовну.
      - Я ни с кем не воюю.
      Не желая поддерживать разговор и длить общение, решил тут же удалиться.      
      - Надо общаться.
      Говорила Валерия быстро, стараясь успеть произнести приготовленные слова.
      - Я слушала последнюю песню Высоцкого. В ней говорится, что душа человека должна петь, тогда и сам он поёт песни.
      Вернувшись, Алёшин остановился у крыльца. Мгновенье постоял, наклонив голову и глядя в траву у ног.   
      - Я сам решаю, с кем мне общаться. Принцип простой: кто желает мне добра… А ты, я знаю..! 
      Искать ещё какие-то слова не хотел. Не мог. Пошёл прочь. Спокойно, без торжества и позы. Спиной чувствовал упругую волну горькой печали праведницы о грешнике и скорби по нему, безнадёжному.   
      Спустя примерно час волны нервного возбуждения улеглись. Их сменила тяжесть мучительных укоров совести.   
      Может быть, я неправильно повёл себя? Нужно было найти другие слова? Философ хренов. Учи-тель! «Этик», ля! Хотя… может быть, «мудрец» и «задний ум» смысловые синонимы? Вот сейчас он, болван, сядет за письменный стол, напряжёт холодный ум и напишет что-то умное по поводу этой сцены, и выйдет из-за него весьма довольным очень собой. Но в быту человек живёт сердцем, а оно горячее, оттого поступки и слова его жарки, и отбор их в мгновенья сильного волненья неверен, неточен, случаен. Ведь и всемирно признанный седовласый «Толстой» сначала допускает оплошность или делает ошибку, а потом идёт в свой кабинет и пишет роман высоконравственного содержания со смыслом «Прости нас, убогих, Господи!» для взрослых или поучительный рассказик для детей про поступок «ай-яй-яй», за что девочки получают от мамы «ой-йёй-ёй», а мальчики от папы «а-та-та» с «бо-бо». 
      Мысли Алёшина смешались и спутались. Белое и чёрно не то чтобы сдвинулись со своих законных мест, но приняли они другое положение в трёхмерном пространстве, а их края загнулись в виде ссыхающих-ся пластинок твёрдого сыра на тарелке позавчерашней праздничной трапезы. Полюса привычных «правд» тоже поменялись местами. Настоящее отдалилось, а на его место бесконечным составом железнодорожных вагонов въехало давнее прошлое. Он начал изнурять себя поиском подлинной причины уклонения от обще-ния с Валерией. Мысли того дня были только началом долгих размышлений. Ответ был найден четырьмя годами позже, а промежутки месяцев  этих лет заполнила протекавшая в глубинах сознания подготовка.
 
      Прошёл месяц со дня той встречи. Всё это время Алёшин спал беспокойно, просыпался часто, по-долгу не мог заснуть и проваливался в сонное забытьё только под  утро.
 
      Куда-то он должен ехать. Или она уезжает. Сборы… Нет, – он  едет. Точно. Подходит к её большой, круглой, в свежей известковой побелке избе без фундамента. Одной стены дома нет, благодаря чему хорошо видно его внутреннее убранство. Серый пол просторной комнаты без мебели перетекает в лужайку с густой ярко-зелёной травой, растущей на пылающем золотым огнём огромном диске. Он останавливается вблизи порога. В длинном белом платье Валерия выходит из дальней двери правой межкомнатной перегородки. В руках она держит высокую круглую коробку из позолоченного картона, в каких женщины держат шляпки с большими полями. Неспешно идёт к нему с живой приветливостью движений и нежным выражением лица. В коробке что-то очень важное и ценное, что он должен взять с собой в дорогу или сохранить. Она подходит и останавливается перед Алёшиным. Он видит её точёную шею, белый пушок на бледном румянце щеки. Он счастлив. Нежно касается губами её румянца. Блаженство этого мгновения безмерно, потому что наполнено Вечностью. Она недвижна и спокойна. Ни уголки губ, ни ресницы её не дрогнули. Так если бы он целовал не её тёплое лицо, а холодный глянец камня беломраморной статуи.   
                10
      «Тем летом ему было шесть лет...»
      Получается, Валерия и Ромка познакомились в 1961 году. Шесть-де-сят три года  назад.

      Одно время Алёшина донимали мучительные и вместе с тем сладкие сновидения.
      К стене над левой стороной изголовья постели он привинтил чехол от плёночного «Полароида». В нём, как в сумочке, держал диктофон. Фиксировать на цифровом носителе события ночных миражей стало рабочей необходимостью по причине бедственного состояния оперативной памяти его мозга. Старался в течение дня переносить диктофонную запись в текстовый документ компьютера. Понимание ценности этих записей возникло тогда, когда догадался, что душа его живёт в снах, потому что только там ей хорошо. И потому большинство снов было эротического наполнения, вне зависимости от их содержания. Сцен собст-венно близости или откровенных ласк в них никогда не было, но вместе с тем все они были наполнены те-лесной чувственностью эротического тона. Переживания были яркими и чувства сладостны, как у большин-ства людей в подростковом возрасте. Но он называл их кошмарами, потому что были они ему не по возрас-ту. По причине скорой испаряемости запись их также сделал обязательной сразу же по пробуждении. Пока от коротких, а порой и весьма-весьма длинных историй его телесной близости или только чувственного об-щения с незнакомками, мозг сохранял мираж, и от пережитых впечатлений  исходил эмоциональнй пар. Происходившее в сновидениях мало отличалось от событий, возможных и когда-то бывших с ним наяву. Словесная передача снов оказалась на удивление гладкой и невесомой, а истории были столь занимательны, что их необычное содержание казалось ему интересным даже при повторном чтении. Потому что выдумать столь невероятные фантазии белым днём, сидя за рабочим столом, ни одному и самому талантливому сочинителю с богатой фантазией, должно быть, не суметь.   
      Последовательность происходившего была странной: события противоречивы и невероятны. Вме-сте с тем в его речевом изложении видения и звуки согласно лились ровным, округлым и гладким потоком. Когда же Алёшин записывал реально происходившие события своей жизни, неосознанно подражал языку и слогу текстов фиксируемых им снов. Так исподволь у него выработалась художественная пара языка и сло-га, которую для себя он стал насмешливо называть «стилем ночного кошмара». Но понял он и другое: как эротика пользуется литературой для выражения своих тонких эмоционально-чувственных состояний, так и собственно эротика может быть средством выразительности художественной литературы. И что таковой она является в его прозаических опытах, даже когда в них об эротических темах, мотивах и сценах ни речи нет, ни намёка на них.   

      Из всей снящейся Алёшину чепухи записи оказывались достойны только сны эротические. Во-первых, потому, что их сюжеты были невероятны, подвижные картины и образы фантастически причудливы и вместе натуральны. А во-вторых, в них явно угадывалась связь настоящего в прошлом с иллюзорным настоящим текущего. 
      Одним осенним днём, редактируя наспех записанные по утреннему пробуждению сложные, объём-ные, многомерные и правдоподобные сновидения, Алёшин с ужасом подумал, что душа его полностью по-грузилась в жизнь подсознания, существует исключительно в нём. Ей там хорошо, о чём она сообщает соз-нанию сколь фантастическими, столь и приятными сновидениями. Будто она кого-то постоянно ищет, но найти не может от незнания, кого ей надо найти, и страха дать неверный ответ на свой вопрос: надо ли? Догадку подкрепляло открытие обстоятельства, что в реальности среди общения с людьми он или разучился, или стал лениться говорить. И уже не первый год не чувствовал охоты к участию в этом процессе.
      Много лет Алёшин писал песни, но они приходили ему на ум с большими перерывами от восьми до пятнадцати лет из какого-то его второго или ещё более дальнего плана сознания. Являлись без спросу и по собственной же воле исчезали. Редко усилием своей воли он писал стихотворения, песенные тексты, полно-стью переписывал или «правил» стихи поэтов современности. Хотя, видимо, и творчество такого характера происходило с большой долей участия этой скрытой сферы. Давно уже он не писал авторских песен, но временами из этого далёка приходили рифмованной парой или одиночной ритмичной строкой стихотворе-ния, обрывки песен и мелодии без текста. Но оттуда же приходили и его изречения по завершении неведомо кем осуществляемой тщательной обработки. Думал он о себе и так: «Я наверное, просто псих и вот сейчас обнародовал свой диагноз, хорошо известный в психиатрии, ею  подробно изученный, имеющий название и квалификационные рамки. Ведь случается, особенно когда записываю сны, путаюсь, где явь, где сон. Все эти обстоятельства подтверждают мою догадку о том, что я реально существую Здесь, а живу невидимо Там».   
      Душа человека не стареет. В эротических снах мужчин среднего, старшего возраста и тех, кто и «в годах» сохраняет мужской потенциал, потому что неизменно снятся молодые девушки, и среди них изредка встречаются совсем-совсем юные особы.
      «Если бы однажды мне приснился секс с моей ровесницей, я бы, наверное, в то утро не проснулся. Умер бы во сне от ужаса. Надеюсь, я, дряхлый старикан, старухам не снюсь, и поэтому все они тоже, слава богу, живы-здоровы».   
      Душа Алёшина осталась молодой ради того, наверное, чтобы такой дождаться встречи с Ней. Сей-час или потом. Теперь он постоянно, что бы ни делал, чем бы ни занимался, разыскивал и ждал ту Её. 
     Знал он и то, что душа Валерии сохранила свою юность. И она тоже терпеливо ждёт встречи с тем Им». 
                Двадцать двадцать
                Седьмое августа
      Я в группе шалопаев-студентов летним днём в составе экскурсионной группы приехавших в какой-то одноэтажный город российской или прибалтийской провинции. Сквозь окно  автобуса экскурсовод пока-зывает нам карьер на месте добычи какого-то редкого минерала. Он лежит на самой поверхности земли. Большой трактор снимает массивным отвалом верхний слой почвы, и за ним показывается широкая полоса угольно-чёрной массы жировой вязкости. Они едут в городской центр. Неожиданно оказываюсь без своих спутников. Пробираюсь узкими проходами хаотичного нагромождения сараев и гаражей. Иду вдоль обледеневшей железобетонной стены, дохожу до тупика, кладу между волнами каменного монолита длинную сосиску и завёрнутый в прозрачный полиэтилен ломоть круглого ржаного хлеба. Взбираюсь на бетонный козырёк балкона без перил и вижу в стене дома открытое окно квартиры. Спешно спускаюсь, радуясь, что хозяева не заметили меня. Пожилая полная женщина выбивает пыль из расстеленного на снегу паласа. Спрашиваю, можно ли у неё переночевать, и получаю спокойный отказ.
      - Это Вам с товарищами придётся теперь в подъезде ночевать. Пить шампанское.
      Ночная неосвещённая улица среди рядов упирающихся в беззвёздное светло-голубое небо много-этажных домов. Безлюдно. Но вот навстречу идёт невысокая девушка в джинсах и короткой куртке или кофте.
      - Здравствуйте. Скажите, пожалуйста, как мне пройти на окраину города?
      Девушка указывает на светящееся в лунном свете нагромождение высотных домов центра города.
      - Вот там я хотела учиться. Не поступила.
      Вижу в другой стороне города остров серых высотных домов под тёмной синевой грозовых туч. Солнечный день.

      Мы с девушкой на дне карьера. Стараясь выбраться из него, карабкаемся вверх по крутому склону с торчащими из песка корнями деревьев. Она впереди меня: высокая, стройная, в длинном светло-сером пла-ще и брюках из тёмного пан-бархата. Я подсаживаю её, держа под попу левой рукой, но вдруг сжимаю её мягкую плоть в пальцах ладони и так продолжаю держать её, даже когда мы уже вскарабкались на холм и встали в затылок друг другу. Я чувствую, что она понимает значение моего касания, и вижу, что не выказы-вает протеста. Всё во мне  напряжено. Она поворачивается ко мне лицом, её губы над острым подбородком скрывают радостную улыбку. Тыльной стороной ладони она коснулась моих брюк под железной пряжкой кожаного ремня.
      - О-о!
      Мы стоим у кромки обрыва, смотрим по сторонам и, наконец, замечаем опушку соснового леса.
      - Туда!
      Она торопливо идёт в её сторону. Я следую за ней. Моё торжественное воодушевление смешивается со страхом от казавшейся мне недостаточной твёрдости моего напряженного органа. Среди деревьев стоит заброшенный торговый киоск. В его глубине виднеется общепитовский стол на алюминиевых ножках. Она подходит к нему, резко обернувшись, присаживается на его край, глубоко и редко дышит. Её глаза лучатся радугой веселья, доброты, лукавства, таинственности, сказочной загадочности и нарочитой колючей жестокости. Я встал между её ног. Сначала нежно трогаю её плечи, потом крепко сжимаю её стан в руках. Наконец сжимаю её лицо в своих ладонях. Выражение её лица вдруг переменилось. Она спокойно и серьёз-но всматривается в меня. В её глазах царит удивление, радость и покой. Я тоже узнал её.  Мы приникли к губам друг друга и утонули в сладкой неге желанного поцелуя. Наше объятье было бы бесконечно, но вот она закрыла глаза, упёрлась ладонями в мои плечи, оттолкнулась от них, опрокинулась на спину и потянула юбку на себя.
                Шестое сентября
      Четвёртого числа смотрел фильм «Географ глобус пропил». Влюбился в десятиклассницу Машу Большакову. Пятого смотрел фильм «Мне не больно». Глубоко пережил эту драму и перед сном думал о фильме, его героине и неизвестном прототипе. В последнее время постоянно жалею, что больше не пишу песен и всё время жду их возвращения.
      Карта города, вероятно, Москвы. Теку по ней песней по какому-то транспортному маршруту с севе-ра на юг. Девушка. У неё есть друг, а я тихо влюблён в неё. Вот мы вдвоём с ней течём песней по этой карте, с юга на север маршрутом, параллельным прежнему. За нами по широкой улице идёт толпа молодых людей. Настороженно вглядываюсь в их лица, ожидая увидеть среди них лицо парня девушки. Сидим с ней на асфальте тротуара. Я накрыл своей ладонью её тёплую руку, на которую она опирается. На стене дома огромный экран. На нём видеофильм какого-то европейского музыкального коллектива, исполняющего песню на английском языке. Вслух перевожу текст. Девушка внимательно слушает меня.
                Двадцать двадцать один
                Шестнадцатое июля
      Репетиционная комната театра. Пёстрая дюжина молодых актёров и актрис. Одни сидят на краю учебной сцены, другие разместились на стульях в зале, третьи стоят по стенам, иные висят под потолком, создавая впечатление крытой вольеры зоопарка, заполненного птицами разной породы. Режиссёр в толпе не выделяется. Я присутствую всюду. На меня никто не смотрит, но внимание всех приковано ко мне, человеку нетеатральному, назначенному на одну из ролей репетируемой пьесы новаторской драматургии. Среди актрис выделяется Белая. Высокая, в водопаде прямых волос спадающего с круглых плеч её светлого платья, с точёным лицом и телом мраморных скульптур греческих богинь. Она выше меня на голову. Я чувствую, что она не занята режиссёром.
      Затемнённая комната небольшой квартиры. Она знакомит меня со своими родителями, людьми про-стых профессий. В глубоком матерчатом кресле её пожилой отец. Мы идём с нею по перрону, и меня ужаса-ет мысль, что в близком семейном общении скоро выяснится, что она умней и образованней меня.
      Тесная репетиционная комната. Актёры сидят друг на друге. Рядом со мной высокая худая пятиде-сятилетняя женщина в чёрном платье. Спрашиваю её, почему на главную роль назначили Круглую?
      - Господа! Здесь интересуются, почему именно Круглая назначена на главную роль. Слышали?
      Больше у этой вороны я ничего не спрошу! 
      На покрывале убранной кровати спальни длинной русалкой лежит в жёлтом халате молодая жен-щина, только что принявшая горячий душ, и расчёсывает мокрые прямые русые волосы. Они слиплись от плохо смытого шампуня, оттого её лица сквозь них почти не видно.
      - А где Виктор?
      Рука с массажной щёткой мгновенно замирает, а застывшее недоумение в её изгибе так выразитель-но, что я понимаю – это он и есть.   
      Труппа в тесной комнате. Горячие постановочные споры. Одна из актрис выводит меня на улицу и на запотевшем в утреннем тумане стекле щита объявлений рисует представляющуюся мне невероятно сложной схему прохождения телефонного сигнала между двумя абонентами и операторами сотовой связи.
      В пьесе есть какая-то загадка, неразрешённая нами, актёрами. Но вот начинается спектакль. Раздви-гаются тяжёлые крылья занавеса по всему краю сцены одинокий мужской персонаж в костюме средневеко-вого шута или принца выводит крупной латиницей ключевое слово, но зрители замечают в нём нарушение правила правописания парных согласных и возмущённо перешёптываются. 
                Второе октября
      Покидая Москву, ехал в деревню с мечтой ходить в лес по грибы. Но 17 лет мне это не удавалось: то не было времени из-за стройки, то грибов из-за непогоды. И вот после необыкновенно знойного лета 2021, когда думалось, что грибница из-за сухой погоды пересохла, они вдруг высыпали. Разного рода дел в доме и на земле, как обычно, было много, но на этот раз я подвинул их. Удалось немного насушить белых грибов, засолить сырых и варёных. Впервые я занимался этим сам. Правда, мне помогали земляки. Влади-мир Солоухин, например, в своих записках «По грибы» советовал волнушки перед засолкой высушивать на полотенце. И действительно, так в грибах не оказывалось лишней влаги и был точней расчёт требующегося для образования достаточного объёма рассола количества соли. Ждал их готовности с особым нетерпением около месяца.
      Вдруг вспомнился глубоко неуважаемый мною царь Романов Последний. В один из годов Первой мировой он, находясь в Ставке, занёс в свой дневник неточно мной сейчас цитируемую запись: «Выпил рюмку водки, закусил солёным грибком». 
      Эта поэзия крепко засела в моей голове, а тридцатого сентября осуществилась. Я даже специально отыскал в старом посудном хламе старого дома стеклянную рюмочку с перевёрнутой юбкой гранёной чаши. Блестящие на солнце шляпки и ножки маслят, белых, подосиновиков, подберёзовиков и опят положил двумя кучками в стеклянной селёдочнице. Одну смешал с мелко порезанным репчатым луком, другую с давленым в чугунной ступке чесноком. Подсолнечным маслом поливать не стал, чтобы не глушить природный вкус грибов и чувствовать эту особенность в каждом виде. Отварил картошки, доставленной в местный магазин из судогодского черноземья. В центры разломов дымящихся картошек положил по кусочку сливочного масла… Наломал в тарелку крупных кусков свежего ржаного хлеба, выпеченного мной из теста на живой закваске. Водку наливал в рюмку по половинке и закусывал, чутко вникая во вкусовую прелесть каждого вида гриба, будь он с луком или с чесноком. И трапезничать торопился: старался до наступления состояния дремотного опьянения, когда становится безразличным, что находится в расставленных на столе тарелках и во рту  – лишь бы поскорей утолить пробудившийся от крепкого напитка зверский голод. 
      Ночь была беспокойной. Часто просыпался, вставал пить, около получаса или более лежал без сна и  думал, что уже не засну и вдруг проваливался в забытьё.
      Окружная дорога Владимира… По левую сторону уходящий в горизонт пустырь. Вдоль жёлтых ко-лонн между паутиной ограды из металлических прутьев с пятиконечными звёздами на острых пиках литых вершин – ряд интеллигентного облика и лиц людей, составляющих очередь за билетами на спектакль совре-менной пьесы, исполняемой труппой столичных актёров. Здание популярного в Москве театра виднеется за деревьями парка. Темнеет. Я стою вторым. Передо мной молодой мужчина в светло-серой рубашке, поде-лённой тёмными полосами на крупные квадраты. Он просит разрешения на время отойти и, получив его, уходит навсегда. Утомительная неподвижность, тягостное молчание. Какой-то гражданин в клетчатой ру-башке, минуя очередь, входит в калитку. Тихое возмущение длится недолго.
      - Начало в одиннадцать?
      - В одиннадцать. Как обычно.
      - А как долго идёт представление?
      - Три часа.
      Многих охватывает беспокойство при мысли, что спектакль закончится в два часа ночи. Думаю, что буду делать сам, выйдя из театра так поздно. До утренней владимирской или петушинской электрички останется минимум часа три или четыре. Доехать до МКАДа... Потом до Энтузиастов… Темновато. А зрение уже неважное. И тут вспоминаю, что я не приехал в Москву на своей машине.
      Огромный зрительный зал, полумрак дежурного освещения. Знакомые люди по очереди расходятся по рядам в поиске своего места. Собравшиеся на премьеру оживлены интересом к новой работе начинающего режиссёра Сергея Зинчева. Он выделяется клетчатой рубашкой в небольшой группе зрителей, стоящей в дальнем от сцены конце центрального прохода зала.    
      Вхожу в царский дворец. Передо мной анфилада просторных зал с высоким куполообразным по-толком. Пристальное рассматривание их росписи и лепнины вызывает лёгкое головокружение.
      Ближняя половина правой стены являет собой деревянные дверцы, расположенные ярусами от пола до потолка. Должно быть, за ними были пустоты и ниши для хранения разного рода и назначения предме-тов, оберегавшихся таким образом от проникновения солнечного света, пыли, птиц и крылатых насекомых.  Света мало, но довольно для незатруднительной ориентации входящих. Его источник не наблюдается, он ни откуда не исходит, произвольно льётся отовсюду. Убранство стен выдаёт гений архитектора, дерзостью мысли которого по светло-зелёному малахиту стен размещены массивные деревянные прямоугольные пары колонн шоколадного цвета, лаково блестящие тщательностью шлифовки. Напольные беломраморные скульптуры в человеческий рост располагаются без плана.
      За массивным столом сидит крупного телосложения мужчина. Его поза выдаёт главу большого се-мейства. Он вручает мне подарки, среди которых выделяются крупные купюры бумажных денег Российской Империи. Войдя в небольшую комнату, я забрасываю их на стоящий подле кровати шифоньер орехового дерева. Сажусь на кровать, смотрю какой-то голливудский кинофильм о жизни преступной среды, снятый популярным американским режиссёром Стивеном Брокли. Великий Князь тоже следит за происходящим на экране, лёжа на той же громадной постели метрах в двух позади меня. Собираясь уходить, я вспоминаю о трёх червонцах, лежащих на шифоньере, и решаю забрать их. Но исполнить задуманное мне мешает присутствие отца девушки. Поэтому решаю спросить у неё: удобно ли мне будет сделать это? Вот мы выходим  с нею из комнаты: она ступает чуть впереди меня. Когда мы идём между напоминающих этажерку высоких деревянных резных стоек, я кладу свою руку на её спину, немного ниже талии. Она вздрагивает, но более никак не реагирует на мою дерзость, что с кротким удовольствием плоти и величайшим душевным восторгом воспринято мною как одобрение. Это было мгновенье высшего счастья жениха, принятого невестой.
      Войдя в большую комнату, я направляюсь к высокой двери выхода. Прежде чем за мной закрылась половина двери, я вижу в стеновой нише антресоли дочь Николая Второго, Великую княжну Ольгу.
      Ко мне подходят три девочки и мальчик отроческого возраста. Звучит голос девочки: «Эс-эс-тэ! Самая страшная тайна». Возникают два квадратных свёртка с настолько выпуклыми плоскостями, что обо-им этим кубам оставалось совсем немного до формы шара. Внутри каждого – Тайна. И сама форма каждого свёртка являет собой загадку: был ли это шар, становящийся кубом, или куб, превращающийся в шар? Ко-торый из их и каким образом должен решить вектор их развития: в сторону расширения или сжатия? У каж-дого предмета было два вариант развития: у квадрата стать шаром или лопнуть, у шара превратиться в куб или схлопнуться в ничто. Какое-то распутье возникновения Вселенной. Да, это была самая настоящая тайна Мира. И была она из области взрослой науки высшего уровня сложности и, как было очевидно и одновременно странно, – доступной и понятной только этим отрокам в белых одеждах с широкими рукавами, свисающими крыльями с простёртых рук.       
      По выходе из комнаты я оказываюсь в парадной зале. Справа и слева высятся расположенные полу-кольцом мраморные лестницы, ведущие в верхние этажи. У правой, лицом ко мне, в парадном придворном платье стоит Императрица. Я кланяюсь Их Величеству. В мой адрес негромко звучат поощрительные слова. Императрица грациозными и вместе с тем едва заметными движениями поворачивается и неспешно подни-мается по лестнице, точно воспаряет над каждой ступенью. Представив себе, как нелеп, комичен и неучтив будет мой зеркальный подъём по противоположной лестнице в комнаты моей Невесты, я задерживаюсь вни-зу, склонившись в почтительном поклоне.   
      Выходит, мы с Царём помирились. Вот-вот породнимся.
      Ай да маслята-рыжики! 
      Не попались ли мне в нашем лесу и не засолил ли я какие-то особенные грибы, споры которых по-всюду разбросал какой-то весёлый путник, явившийся ниоткуда и шествующий никуда? 
                Третье октября
      Иду по длинному широкому коридору, похожему на больничный. По обеим сторонам казённые  кровати, рядом с ними женщины в домашних халатах. На мне только длинная майка чуть ниже ягодиц, и я постоянно одёргиваю её спереди.
      Захожу в кубрик рядового состава матросов. В нём около сотни одноэтажных металлических кроватей, застеленных по-военному. Беру мыло, иду в баню воинской части. Обложенное белой кафельной плиткой душевое отделение стенкой полутораметровой высоты отгорожено от умывального. Откуда видна раздевалка с вешалками для одежды и полками для головных уборов. Рядом входная дверь. 
      Бетонный пол влажен. Лавочек, шаек, ковшей не видно. У противоположной стены одиночная ду-шевая кабинка. Вдоль левой стены располагаются четыре кабинки, отделённые друг от друга тонкими стен-ками из крашеного плоского шифера. На них висит сохнущая верхняя гражданская одежда. Рядом несколько молодых ребят. Прохожу мимо, поворачиваю налево, к окну, на подоконнике которого которого набросаны синтетические мочалки. Беру одну из них, круглую. Иду к одиночной кабинке. На мочалке много длинных волос, и мне никак не удаётся снять их. Это что, – женщина все свои волосы на мочалке оставила!?. Внезапно входная дверь распахивается, и в помещение входит девушка. Она задерживается у двери, вешая свою одежду и раскладывая банные принадлежности. Никто не поворачивает головы в её сторону, и я понимаю, что присутствие женщин в мужском отделении солдатской бани – дело обыкновенное. Это привычное всем обстоятельство избавляет меня от смущения без внутренней борьбы.
      Рядом с входной дверью возникает офисная стойка, за какими обыкновенно располагаются дежур-ные вестибюля, специалисты учреждения или служители охранных ведомств. За ней стоит парень худоща-вого сложения с коротко стрижеными волосами. Верхней одежды на нём нет, а его нижнюю часть скрывает стойка. Его лицо мне неприятно сходством с физиономиями отпетых уголовников. Он смотрит на меня и энергично жестикулирует. Из-за моего непонимания он вынужден подойти ко мне. Выяснилось, что он тре-бует мою мочалку, хотя было очевидно, что она ему не принадлежит. Его нахальство взрывает меня, и я с силой ударяю его в лицо. Ко мне подскакивают трое парней из тех, что стояли в душевой. Одного я валю боковым справа в нижнюю челюсть, другого сгибаю ударом колена в пах. Передо мной из пола вырастает тёмный мужской силуэт «секьюрити», и я отбрасываю его от себя коротким тычком кулака в нос. Смотрю на взволнованных бойцов, но ко мне никто не приближается. Пройдя между застывшими скульптурной композицией Лаокоона, выхожу в коридор.   
                Двадцать двадцать два
                Двадцать восьмое января
      Просторное помещение двухкомнатной квартиры. Женщина-риэлтор раскладывает на сиденье ши-рокого дивана документы договора жилищной аренды. Рядом стоит арендующая квартиру девушка лет шестнадцати. Под  её меховой шубкой угадывается худощавое тело вчерашнего подростка. В центре просторной спальни широкая кровать без спинок. Девушка в шерстяных, обтягивающих стройные ноги рейтузах и подчёркивающей узкую талию между пышными ягодицами и высокой грудью кофте раскинулась на ней пятиконечной звездой. Через мгновенье она обнажённой стоит передо мной. Загорелые груди похожи на кабачки с глубокими впадинами на месте отпавших цветков. Тронув свой чуть выдающийся живот, она хитренько улыбается и с нежной улыбкой предупреждает о грозящей нам опасности: 
      - А мы здесь не одни-и-и... 
      Дверца багажника моего серого хетчбека упирается в бело-голубой ситец над деревней. Она стоит рядом, касаясь локтем правой руки красно-белого набора задней блок-фары. Из невидимой ёмкости стекает в стоящий на земле высокий стеклянный сосуд густой нектар домашнего вина. Девушка смотрит на меня, не моргая. Я плотно прислоняюсь к её телу, и словно сам я – пьянящая багровая жидкость, сливаюсь с ней. Тыльными сторонами выставленной пистолетом парой указательного и среднего пальца обеих рук нежно касаюсь её бёдер и глажу их. В глазах девушки нет ни согласия, ни протеста. Пальцы опускаются под резинку её кружевного нижнего белья, к ложбинкам паха. Большие пальцы гладят шёлковый пух её лобка.
      - Да?!.
      Она кладёт свои горячие ладони мне на пояс.
      - ... А сейчас?
      Я двигаю колено вперёд.
      - Сейчас!
      Девушка крепко сжимает круглую коленку моей ноги и удерживает её в дрожащих своих.
      - … Да!
      Тёплая влага вина течёт по внутренней стороне объятий наших бёдер...       
                Двадцать пятое марта
      Школа. Десять утра. Шумная и бестолковая суета подготовки аудитории к балу выпускников. Все девочки моего одиннадцатого класса уверены, что  э т о  сегодня произойдёт. В их глазах загадочность и торжество. Я тоже совершенно понимаю, что сегодня вечером между мной и Наташей после бала выпускни-ков произойдёт то, чего мы оба горячо желаем, к чему взаимно стремимся и что скрываем от себя и других. Ведь она – моя ученица, а я её учитель. 
      Холостяцкая квартира. Начало пятого. Солнце скрылось за соседней многоэтажкой, и комната ос-лепла. Включаю настольную лампу. Сквозь открытое окно влетают две крохотные мошки. Ожегшись о шар раскалённой колбы настольной лампы, парочка падает на коричневый лак письменного стола и замирает. Привлечённые излучением света и тепла, на смену им влетают новые стайки насекомых. Прикрываю створ-ку окна, сдвигаю ночные шторы.      
      «Нет, милая, не моё пламя опалит твоё тело, но знала бы ты, с какой могучей силой мой огонь стре-мится к твоим крыльям! С той же, что твои крылья к моему огню... Нет! Не пойду на выпускной».

      Малолюдный правый край тротуара плавно переходит в платформу пригородного вокзала большого города и упирается в светлый горизонт. Там должен быть поезд. Долгий путь преодолеваю за мгновенье. Не помню вид состава и как вошёл в вагон. Салон необычен: строгая геометрия прямых линий и углов напоминает огромный пенал. Плоскости высоких стен без окон и дверей. На потолке нет плафонов с лампами освещения. Тамбура нет. На месте ведущих в тамбур внутренних дверей – квадратная колонна, обычная для офисных помещений или больничных зал. Ни лавочек, ни кресел. Всё выкрашено в светло-бежевый цвет. Правая половина закрыта глухой стеной. В левой стороне – длинный коридор. Сидящий на блестящем линолеуме пола в позе оздоровительных гимнастических упражнений человек в больничной пижаме бежевого цвета быстро приближается ко мне, поочерёдно передвигая сомкнутые в коленях ходули прямых ног. За ним на корточках, стараясь не отстать, уточкой следует другой. Я понимаю, что попал в какой-то особый вагон, и спешу в другой, с опаской минуя странных мужчин. Дверь вагона – сплошное плоское полотно без стёкол. За ней, вместо ожидаемого тамбура мгновенно высвечивается вагон, в точности повторяющий первый. В нём никого, но это вызывает ещё большую тревогу, и я всё более ускоряю шаг. Повторяющаяся пустота третьего вагона ещё сильней поражает меня и озадачивает. Но когда за десяток шагов до двери оглядываюсь, замечаю  преследующего меня парня лет двадцати с короткой стрижкой призывника, будто из стены невидимого купе появившегося в коридоре. Он остаётся за дверью, а я прохожу одно за другим бессчётное число пустых вагонов, пока не оказываюсь в тамбуре последнего. Не помню его цвета, но бежевым он точно не был. С правой стороны, по ходу поезда широкая дверь и небольшой простенок с узким стеклом. Постепенно знакомая обстановка помогает мне успокоиться. Я слежу за слайд-шоу придорожных видов, всматриваюсь в картины ближних пейзажей и панорамы далёкого горизонта.
      Наконец, мелькание слайдов и картин утомляет, а вид малоподвижного горизонта кажется скучным. Хочется видеть целиком ленту мчащегося навстречу пространства. Холодная ручка подаётся легко, и в моё  колено ударяет открытая потоком набегающего воздуха дверь. Жёсткий ветер тормошит волосы, выдавли-вает струйки слёз. Отворачиваюсь протереть глаза и сквозь коричневатое стекло металлической двери там-бура поезда дальнего следования вижу купейный вагон, по правой стороне которого тянется коридор, по освещённому дневным солнцем полу которого безостановочно снуют тени дежурной эстафеты бетонных столбов. У крайнего окна, держась левой рукой за поручень, стоит худенькая девушка шестнадцати-семнадцати лет. Она в лёгком платьице до колен, держащемся на открытых плечах тонкими бретельками. Я знаю её всю свою шестидесяти семилетнюю жизнь. Девушка знает меня столько же. Иначе она не стояла бы сейчас перед раскрытой дверью тамбура, прижавшись ко мне голой спиной. Её трепещущие на сильном ветру волосы струятся по моему лицу и щекочут подбородок. Она скрещивает на груди руки, вжимает пальцы ладоней в округлость плеч и по-черепашьи втягивает голову. Я притягиваю её к себе, заключаю в кольцо рук. Она прижимается ко мне, доверчиво принимая тепло моего тела. Мы сливаемся, взаимно повторяя каждый изгиб наших тел. Чувствуем мы одинаково. Горячо желаем одного. Но вместе боимся что-либо переменить в нашем счастливом сиюминутном состоянии. И обоим хочется, чтобы оно так длилось и длилось, ничуть не меняясь. Мы не говорим, но слова наши слышим. Только раз за всю вечность нашего счастья я произношу вслух: 
      - Нам с тобой, девочка, ничего нельзя. 

      Вечер. Усталость. Лень. Скука. Спать? Рано. Телевизор. Случайно переключаюсь на канал, по кото-рому транслируется документальный фильм о выдающемся французском комедийном актёре Луи де Фюне-се. Он стал для меня хорошим знакомым по виденным в юности фильмам «Фантомас», «Большая прогулка», «Человек-оркестр» и другим. Огромное удовольствие уже в зрелом возрасте я получил от его участия в фильме «Суп из капусты». Речь шла о последнем периоде его творчества, на самом закате жизни. Актёр уже перенёс несколько инфарктов. Он уже не мог принимать участие в фильмах, в которых от него вновь  требо-валась взрывная энергия, фантастическая подвижность и полное отсутствие статичности в кадре. Здоровье его было уже таково, что врачи запретили ему кофе, табак, вино, жирную пищу.
      В общем, в гастрономическом вопросе у меня было то же самое. Кроме нескольких «пока», которые боюсь произнести, чтобы не сглазить.
      Рядом с Луи была молодая женщина. Я подумал, кто она ему: коллега, сотрудница киностудии, продюсер, художник, костюмер... Для жены мужчины под семьдесят – слишком молода. А вот нет, господин ханжа, выяснилось: супруга. Видно было, что они в очень хороших отношениях…Нет, они любят друг дру-га. Был рад за него, благодарен ей. Невозможно было не отнестись уважительно к обоим.
Впрочем, что удивляться? Понимаю же: влюблённых не тела связывают. А у души возраста нет.
                Июнь. Число не записано.
      Ей двадцать пять. Худенькая. Ни в чём не ранней утратила юности. Никогда не была замужем. Не рожала. По ней видно, что всегда была одна и не страдала от этого. В её внешности нет ни броских естест-венных черт особой породы, ни вызова парфюмерной искусственности. Сквозь лёгкий светло-серый плащ никакие формы особо не выделяются, и это вызывает доверие. Есть юные и зрелые женщины, которым иде-альная телесность не нужна. Они без того прекрасны. Вот и она – просто хорошая. Она обладает самым важным для меня качеством в женщине: внутренней незамутнённостью и не испорченностью ни чем внеш-ним. Таким людям обыкновенно присуща доброта. Они же становятся счастливыми сами и делают счастли-выми других. 
      Мы в квартире её родителей. Две большие комнаты элитного дома советских пятидесятых разделя-ет широкая двустворчатая белая дверь со стёклами в клетках деревянных решёток. Родители присутствуют, но не видны. Оба в возрасте. Поздний ребёнок. Любимый. Мне самому далеко за шестьдесят, и всё произо-шедшее невероятно и радостно. Меня мучает неуверенность, но не побеждает.      
      Встречались мы недолго, но к общей радости, вплотную приблизились к браку. Это состояние про-щающихся влюблённых, когда они стоят лицо к лицу, держатся за руки, неотрывно смотрят в глаза друг другу, и каждый не находит сил первым сделать первое движение расставания или произнести слова прощания.
      Вот мы муж и жена. Минут пятнадцать, как свершился обряд бракосочетания, оформленный офи-циальным лицом в помещении, находящемся где-то совсем рядом, между уличной стороной стены дома и внутренней стороной стены её комнаты. Выходим на улицу. Всё вокруг серое и расплывчатое, и время года не определить. Невозможно угадать и время суток, разве только можно сказать, что не ночь. Ни людей, ни машин. Ни движения, ни звуков. Идём вдоль белой разделительной полосы широкого шоссе. Поднимаемся в гору по левому тротуару автомобильного моста. Между вершинами тополей мелькает здание городского театра. С высоты нашего нахождения его приземистые очертания похожи на панцирь черепахи. Бар'очная архитектура фасада привлекает наше внимание. Терракотовые стены подчёркивают белизну колонн, ароч-ных окон, лепного обрамления ворот и дверей. Расположенный двускатной горкой длинный ряд двух- и од-ноэтажных корпусов по обе стороны от центрального трёхэтажного здания покрыт каскадом в виде зефира в шоколаде, сплюснутых купольных крыш в потемневшей меди.
      Спектакль начался. Я стою за кулисами среди гостей и родственников актёров. Драма в пяти актах. Заканчивается четвёртое действие, и театр пустеет. Актёры спешат домой, гости расходятся. Я задержива-юсь, выхожу позже всех, иду сквозь хаос движения прохожих, опасаясь упустить из вида её фигурку. Скоро её дом. Я отстаю, поворачиваю налево, на ту улицу, по которой мы с ней шли тогда, в первый день знаком-ства, который был вчера или даже сегодня. Подхожу к дому, в котором она живёт. Захожу в подъезд, под-нимаюсь на третий этаж, открываю незапертую дверь, вхожу в прихожую. Квартира странная... или это вестибюль подъезда. Предо мной отвесная деревянная лестница из свежеструганных досок, похожая на пожарную металлическую, какие прежде устанавливали на стенах пятиэтажных домов постройки послевоенных лет. Она сидит на ней, потом перемещается на бетонный блок и сидит, опершись локтями на колени. Из двери за лестницей выходит светловолосый молодой мужчина, под облегающей одеждой которого угадывается его атлетическое телосложение. Уходит. Появляется другой, с тёмными кудрями волос, и я узнаю в нём одного из актёров театра, который участвовал в сегодняшнем представлении. Спрашиваю:
      - Почему пятого действия не было… и вы – вместе? 
      Ответа нет. Их в вестибюле тоже.
      Мы втроём на улице. Он идёт слева от неё и чуть впереди. Я справа от  неё, рядом.
      Вижу, что теряю то, чем дорожу больше всего. Понимаю, что невозвратно. 
      Вакуум в душе обострил чувство одиночества. Внезапное осознание своей брошенности затмевает  ум. Волю парализовало бессилие. Чувствую беспомощность, растерянность, ужас, жалость к себе. Кажется, вот сейчас – слёзы.   
      Горячо выдыхаю ей в ухо:
      - Мне без тебя плохо.
      - Где?
      Обращаю лицо к небу, простёртыми руками обхватываю его круговой горизонт: 
      - Зде-есь!..
      - Приезжай к нам. На спектакль. 
      - Знаешь... Нет. В Румынию я не поеду.
      - Я куплю тебе билет...
      - Не нужно. Не-е-е-е-е-е-е-е-е-е-эт!
      Пустота. Скорбь.
      Проснулся в половине четвёртого в настроении финала сна. Нехотя разомкнул веки, скосил глаза в сторону окна. Серый рассвет июньского утра. Небо затянуто нехотя катящимися с запада на восток кудря-выми барашками дождевых облаков. Видимо, с них спустилась утешительная мысль и восстановила душев-ный покой: «Союз мужчины и женщины делают прочным искренность и одухотворённость».
      На кухне зарокотал и вздрогнул от испуга сладко дремавший старичок «Эль Джи». 
      «Вставать. Кофе!» 
                Двадцать первое сентября
      Массивный бежево-чёрный блеск квадратов мраморных столбов зала метро «Комсомольская» упи-рается в небо. Край правой платформы с блестящими полосами рельсов на чёрных шпалах. Длинное лёгкое пальто песочного цвета подчёркивает стройную худобу фигуры и делает девушку высокой. Светлые волосы касаются плеч. Глаза ясные. В приветливом лице покой. По щекам рассыпались красные пятна простуды. Родная! Я дождался тебя...
                Третье октября
      Просыпаюсь чугунной плитой на спине, хотя обыкновенно сплю бревном на правом боку. Сердце колотится, словно хочет сбежать. Глянул в окно. На ветру дрожит чёрное желе осеннего пространства. 
      «Сколько там? Наверно, не больше четырёх.».
      Стукнул костяшками пальцев по краю прикроватного столика – на плоскости дремлющих на нём электронных часов вспыхнули зелёные 5:43. «К автобусу в 6.15 уже не успеть». На междугородних маршрутах расписание движения транспорта соблюдается строго, да и сами водители задержек отправления не любят. «А может?.. Если не завтракать».
      Какая-то сила понуждает меня ускорять шаг по пути на автостанцию. Широкие створки задней две-ри большого автобуса с зелёной полосой вдоль борта раскрыты.  Левым боком ко мне стоит стройная борт-проводница в синем форменном костюме. Сама она и красивый салон новенького автобуса наполнены доб-рожелательностью моего ожидания. На средних ступенях металлической лестницы стоят и приветливо смотрят на меня две хорошо знакомые женщины средних лет, имён которых не удаётся вспомнить. В ближ-нем углу входной площадки мне улыбаются две молоденькие незнакомки. Поворачиваю направо, иду вдоль прохода в сторону кабины. Правые парные ряды кресел освещённого дневным солнцем салона пустуют. Только в одинарном кресле у левого центрального окна сидит девушка. Мгновенно охватило сильное жела-ние телесного сближения с ней. То же чувство сильным потоком струится мне навстречу. Склонившись, впиваюсь в её губы. Она отвечает мне с  той же страстью, и мы замираем в долгом обмороке малинового поцелуя.    
                Двадцать двадцать три
                Восьмое января
      Угадывающаяся за высоким берегом малая река. Бригада артели рыбаков из незнакомых жителей деревни моего детства. Двигаясь друг другу в затылок, артельщики носят в избу связки прутьев ивняка в сажень высотой, держа вертикально их связки перед собой. Прутья эти прокалены в сушильной печи так, что при откусывании их части лёгким давлением языка рассыпаются во рту, подобно воздушной выпечке из слоёного теста.   
      Над остывающими углями малого костерка низкорослый старичок в зипуне бережно держит не-сколько тонких берёзовых прутиков и букетик лечебной травы с узкими листиками в зелёных шишечках.
      - Дедушк, как она называется?
      - Валерес'ена, милок.
      Мысленно повторяю: «Валересена!»! 
      Возвращаемся с дедушкой Антоном с рыбалки в Митине. Идём вдоль ручья, входим в Кругловку. По начинающемуся у нашего родника взгорку подходим к окружающему их старый бревенчатый дом высо-кому забору из редкой череды штакетин высотой в аршин без вершка. Стоя у лавочки, разбираем рыболов-ные снасти. Побелевшая от времени толстая леска спуталась, протягивать её конец сквозь спутавшиеся пет-ли мешает крупный крючок из белой стали. Надо его срезать.
      С внутренней стороны забора подходит Она в сарафане с каскадом выгоревших на солнце бутонов  хризантем на сбегающих с плеч широких тёмных полосах. Лицо её скрывает верхняя жердь забора, а по тому, на какой высоте обозначилась коленка её выставленной вперёд ноги, понятен её лосиный рост. 
      Слева, в двух метрах от неё стоит девушка. Она в белом коротком платьице без рукавов. Её руки полны, а плечи круглы. Коротко стриженые вьющиеся волосы светло-пшеничного цвета. Перед собой она держит новенькую совковую лопату из прозрачного пластика, и от этого сама она кажется ледяной девой. Близящееся к закату солнце пронизывает её прозрачность золотом с малиновым отливом.      
      Кровать двухметровой ширины с открытым стёганым матрасом бежевого цвета. Слипся голым те-лом с обнажённой девушкой-пышкой без лица. Чувствую себя легко и свободно, потому что её опыт и бес-стыжая развратность позволяет мне дать волю своей. Она до отчаянности страстна, радостна до ликования, будто я ей не муж, и в общей постели с ней мы впервые. Дверь комнаты открывает семейная пара обнажён-ных молодых людей. Муж остаётся в дверном проёме, а жена ложится на край постели и укрывается плот-ной тканью. Моя жена одобряет мои намерения. Я пробираюсь под покрывалом к девушке, ложусь на неё, а чтобы её супруг не заподозрил меня в дурных намерениях, сразу же озорным клоуном скатываюсь с неё на пол. Дверь в комнату закрывается. Я закатываюсь на кровать под покрывало и ложусь с опорой на левое бедро и локоть за головой незнакомки. Всё моё внимание сосредоточено на упругих  прикосновениях моего крайнего возбуждения к низу её живота. Проникновения ещё не было, но упоительная сладость влажного скольжение уже ощущается… Прозрачно-золотой лёд её тела жарок, частое дыхание горячо, а светлое лицо в обрамлении пшеничных кудрей близко, прямо под моей нависающей головой… Долго иду залитой солнечным светом зеленью долины. Поднимаюсь на гору. В чаше её вершины кипит красная лава вулкана. Взрыв. Срываюсь в пропасть, падаю... лечу… возношусь… парю… Леден'яа-а-шаа моя-а-а!!!  Ка-ак!.. сво-бодно… Лег-ко!
                Одиннадцатое февраля
      Позавчера видел сон. Сегодня решил его записать, но понял, что его образы и сюжет в сознании не закрепились. Помнилось только, что снилась молодая женщина, и никаких мужских фантазий или пережи-ваний на её счёт не было. Проснувшись, отметил явление первого сна без сексуального мотива. Мелькнула мысль: «Может, всё?». Испуга не было. Чего удивительного? Шестьдесят восемь лет. 
      Описывая свои сны, никогда не задумывался об их цветовой составляющей. А без неё красоту кар-тин не запечатлеть и не передать переживаний. Достижение сохранения и передачи полноты сонных пред-ставлений доступно только композитору и симфонической музыке, но тогда содержание ночного видения было бы недоступно восприятию человеческого большинства.    
      Большой вестибюль здания дореволюционной постройки. Высокая дубовая дверь открывается, и в произвольной трапеции льющегося аудиторного света появляется невысокая девушка в каре прямых золо-тых волос. Она в длинном, до пола соломенного цвета платье из тяжелой материи или плетения шерстяных нитей, неизменно делающем привлекательно стройной женщину любого возраста и с какой угодно фигурой. За его некрупной сетью  переливается светлый малахит шёлковой подкладки. Перед собой она держит не-обыкновенную гитару. Прежде всего поражает её величина: кузов толщиной в два вершка, а высотой она с виолончель. Вся тёмно-коричневая обечайка с углов до трети её ширины обтянута затейливым кружевным полотном из вязи крупных и мелких жемчужин.   
      Вхожу в репетиционную комнату с малой долей своей неловкости, которую обыкновенно испыты-ваю в новом месте среди незнакомых людей. Ищу место для своей гитары. Слева, под большим высоким окном, между стеной и низенькой «гостиничной» кроватью с низкими спинками орехового цвета и такими же боковинами расстелена белая длинная шаль крупной оренбургской вязи. Так после стирки моя мама су-шила свой белый оренбургский платок. Для сохранения формы платка она натягивала его на вбитые в кра-шеный пол дачной веранды сапожные гвоздики. Здесь же, вплотную к кровати, покоится на боку жемчуж-ная гитара. Проходя мимо, я неосторожным движением задеваю её, и она падает на заднюю стенку корпуса. Поднимаю и аккуратно возвращаю инструмент на его место. Укладывая свою гитару на пол вдоль смежной стены, нагибаюсь и, видимо, торцом своей гитары вновь роняю жемчужную. Слышу женский голос, прони-занный звучанием добрых извиняющих нот: «Положите её на кровать». Вот она в своём платье сказочной феи, подходит ко мне и подаёт две гитары. Я беру их в руки. Одна, первая моя гитара – чешская «Cremona». Другая не знакома мне. Это дешёвая и плохо строящая простушка, какие в прошлом веке выпускали на му-зыкальной фабрике подмосковной деревни Шихово. Её верхняя дека с разноцветными следами карандаш-ных рисунков малолетних детей и светлыми клеевыми пятнами от цветных переводных наклеек. Струн на ней нет, отломанный гриф держится на крепёжном винте. Подумал: «Что из неё лучше сделать: игрушечный автомат или ракетку для игры в большой теннис?».
      Длинный узкий коридор с креслами, диванами и лавочками по обеим стенам. Такие обыкновенны в провинциальных поликлиниках. В дальнем конце коридора ярко освещённая электрическим светом большая квадратная зала с высоким белым потолком. Две женщины перед чёрным пианино, пристально вглядывающиеся в ноты. Девушка со своим необыкновенным инструментом в руках сидит за офисным столом из панелей с узорами под ореховое дерево. Протискиваюсь между нею и женщинами. Ищу место, где можно будет сесть репетировать своё выступление, не мешая коллегам. Смотрю в коридор, но отказываюсь от мысли сидеть в «холопской». Сажусь на низкую кровать под окном, держу гитару на коленях.
      Просыпаюсь.
      Силюсь вспомнить сон во всей полноте событийной последовательности и подробностях мельчай-ших деталей. Когда фиксация показалась завершённой, подумалось, что, возможно, момент смерти человека совершенно лёгок, как переход его сознания в один из прежних приятных снов или в новое захватывающее видение. 
                Седьмое марта
      Четверо в помещении непонятного назначения: стены, двери и окна не видны. Я с равнодушной ко мне девушкой и ещё одна пара: высокий молодой человек без признаков одежды и тела со своей спутницей. Она нравится мне, и я думаю о возможности обладания ею. Заметно, что девушка не возражает. Прозрачный парень и моя холодная подруга исчезают. Куколка лежит на непонятного вида плоскости: невысокий рост, юношеской полноты тело, стрижка тёмного каре. Пристально глядя на меня, она кладёт ладони на свой живот, двумя пальцами расстёгивает голубые новые, но недавно стираные джинсы, поворачивается на правый бок и спускает их чуть ниже поясницы. И вот коричневая полоса кожаного ремня медленно спускается ниже и обнажается слепящая белизна напряжённых бёдер и тень ягодичной ложбинки…
                Двадцать третье апреля
      Большая комната квартиры. Её сменяет веранда летнего кафе. Под большим парусиновым зонтом квадратный столик из оранжевого пластика с четырьмя такого же цвета стульями по его сторонам. Мы си-дим вплотную к нему, сцепившись пальцами покоящихся на столе рук, и неотрывно смотрим друг на друга сквозь букет стоящих в стеклянной вазе розовых пионов. Я. Мужчина в седых годах. Она. Старше своих двадцати не более чем на один год. Мой возраст смущает только меня. Мы познакомились только что, но я очень хорошо знаю её. Она отнимает свои руки от моих и принимает позу, в которой я лет тридцать пять назад впервые увидел её и полюбил. Локтями рук она опирается о край стола. Кончики тыльной стороны сложенных в кольца пальцев приложены к основанию шеи. Большие пальцы с крупными рубинами недлин-ных ногтей касаются плеч, а сверху покоятся завитушки русых волос с золотым отливом. Вид её походит на с трогательной чувственностью написанную заглавную букву «л». Зачарованный её красотой, я неотрывно смотрю на неё. Она краснеет и, подавляя своё стеснение, показывает мне кончик языка. Я придвигаю к ней два металлических диска черновой токарной обработки: один высотой в три сантиметра и диаметром в пят-надцать, другой – втрое меньший в окружности и двумя сантиметрами ниже. В светло-сером блеске металла угадывается серебро. Это только что купленные нами в ювелирном салоне московского «Пассажа» обру-чальные кольца. Гляжу в её лицо со своего места, но самого себя не вижу. В душе моей покой, во взгляде – неизвестность и вопрос. В её глазах открытость, стремление к телесной близости и готовность к прочному союзу. Ни на чуть фальши. В них нет огневой любви, но больше неё – преданность. Не собачья. Осмыслен-ная, незыблемая, бесконечная. В ней угадывается обещание милосердного служения и моего спасения её бескорыстной жертвенностью.
      Когда в лютую стужу дальней зимней дороги ссыльному протопопу Аввакуму примораживало но-ги, жена его распахивала свой полушубок и грела ноги супруга на своей груди. 
      - Долго ли муки сия, Петрович, будет?
      - Марковна, до самыя до смерти.
      - Добро, Петрович, ино ещё побредём. 
      «До самыя до смерти.».
      Мы разговариваем чувствами. Среди них колеблется вопрос: возможна ли наша совместная жизнь и могут ли этому помешать какие-то препятствия? Она не «уверена», она знает, что ничто не может нам по-мешать быть вместе. Я тоже способен уступить, вытерпеть и выдержать всё… когда спокоен за верность любимой женщины. Но наши чувства так чисты и тонки, что я не решаюсь запятнать их произнесением этой мысли вслух. Простое и очевидное имени не требует. 
                Двадцать второе мая
      Поздний вечер. Сигнал ВотсАппа в телефоне. Светится текст и аватарка отправителя: красная фи-зиономия. Какая-то женщина. Видимо, по аренде квартиры. Больше некому… в этот час. Отключил. «Спать!».
      Благоустроенный и ухоженный сад загородного домовладения. В его глубине – каменный двух-этажный дом. Вблизи старый бревенчатый. Между ними – протоптанная по жёлтому ковру одуванчиков тропинка. Узкой песочной дорожкой от уличного колодца в болотистой низинке поднимается юная девуш-ка. В сложенных лодочкой ладошках она бережно держит крупных речных моллюсков. На лице её сияет удивлённое восхищение живой диковинной находкой и торжественная радость владения ею. На ней коро-тенькое, кремового цвета лёгкое платье без рукавов. Оттого упругая налитость стройных ног над крепкой голенью и полнота рук скульптур греческих богинь с покатыми плечами так очевидна и привлекательна. Будь она моей женщиной, не замедлил бы прикоснуться к ней ладонями, обнять эту мягкую нежную плоть, сжать в своих объятиях и держать… Молча... Долго.
      Я наблюдаю за ней из окна второго этажа. Она не глядит на меня, но знает это и чувствует мой взгляд. Она высыпала свой улов в наполовину заполненный чистой водой большой аквариум с изумрудны-ми стёклами. Опустившиеся на дно перловицы, помедлив, выпускают упругие столбики нежных язычков.
      Девушка вскидывает голову, озорно и дерзко смотрит на меня и вдруг высовывает острый кончик розового языка.
      - У-у-у!
      «А-ах... У-у-у-у-у-у!..».
      Звонок телефона. Беру в руки. Высветилась полоска с именем абонента. Лена. Крым. Судак. На дисплее широченный экран стационарного компьютера. Его центр забит диалоговыми окнами моей работы. А слева снизу вверх бежит дорожка видеороликов. На одном из них показывается танцовщица. Её изящную, змеиной гибкости фигуру облегает тончайшее платье из синтетической блестящей материи. Изгибающиеся яркой изумрудной зелени полоски на голом теле языками пламени поднимаются от её бёдер к плечам. 
      Она приближается. Глядит на меня… Пронзающий открытостью чувств и желания взгляд. Во весь экран. Во все мои тянущиеся ей навстречу чувства! Призывает. Вопрошает. Требует. Взгляд – безумный! Пьянящий. Укоряет… Злится…
      Ей всего семнадцать. Что скажет её отец?
      Она ненавидит меня. Презирает...
      Что будет... Иду!
                Двадцать четвёртое июля
      Вагон поезда. Сижу рядом со своей женой. Напротив нас девушка лет семнадцати со своей сестрой лет двадцати. Между нашими коленями столик из диванных подушек и дорожных чемоданов. Младшая, не скрываясь, поглядывает на меня. Я так же – на неё. Она не таит своей симпатии ко мне. Я к ней от моей же-ны, которая принимает в нашей игре молчаливое поощрительное участие. Девушка приложила губы к ста-канчику из тоненького картона из-под ягодного мороженого, которое я любил в детстве за нежную и колю-щуюся кисловатую прохладу, розовую горочку которой слизывал с деревянной лопаточки… Вагон дёрнул-ся, стакан дрогнул, наклонился, и меловой белизны жидкость полилась на матерчатый барьер между нами. Я успел подставить сложенные лодочкой ладони, пролитое скопилось в них, и я тут же выпил его. Это было молоко. Всю эту секунду замершая девушка с волнением зрительницы смертельного номера циркового представления переживала за меня.
      - За угощение расплачусь с Вами. На Курском вокзале.
                Двадцать девятое июля
      Где-то. Она с молодым мужчиной. Её спутник ниже неё на голову, рус, двадцатилетен и юн. Роста моего. Среднего. Тело крепыша с нескорой перспективой умеренной полноты. Она лет двадцати шести, брюнетка, высока, стройно худощава, с тонкими чертами и худобой лица молодой грузинки, по-птичьи слегка зауженной с висков головой, выточенным древним скульптором-камнерезом телом, со скупостью движений и царственным спокойствием молодой орлицы.
      Одно пока непонятно: мы полюбили, как только наши взгляды встретились. Или это произошло много раньше, когда она и я впервые увидели восторженные лица и сияющие глаза своих родителей? Даже не могу сказать, было ли это внезапной любовью. Просто мы мгновенно узнали друг друга, вот и всё. Так происходит при встрече родных людей после долгой разлуки.
      Наша взаимность была замечена окружающими мгновенно. Я попросил её составить списки и уда-лился.
Стою в дверях аудитории, наполненной толпой плотности дискотеки офисных коллег.
      Сразу заметил её, протискивающейся между танцующими людьми в мою сторону. В пальцах ладо-ни поднятой левой руки она держит длинную полоску бумаги со столбиками коротких строк, написанных чёрным. Подойдя, она приближает своё лицо к моему. Я чуть наклоняюсь и на мгновенье касаюсь её губ своими. В зеркальцах её тёмных глаз, под чёрными бровями, наша взаимность торжествует. 
      Я вижу его песочного цвета костюм вдавленным в кресло предпоследнего ряда опустевшего зала театра. Лицо мужчины в тон его пиджаку. В нём ни обиды, ни агрессии. Он всё понял и принял всё. Ему остаётся только преодолеть неподвижность, которую обыкновенно вызывает тяжёлая печаль и глубокая скорбь. 
                Второе августа
      Кабинет учреждения. Получаю распоряжение своего руководителя принести ему важные докумен-ты. Выхожу в длинный широкий коридор института с множеством дверей по обеим стенам. Открываю ши-рокую, первую справа. За ней пустынная неосвещённая комната перед кабинетом декана или начальника отдела кадров. Мебели в комнате нет, нет и документов. Оказываюсь в лабиринте комнат со стеллажами архивных документов. Подхожу к одному из столов, получаю невысокую стопку необходимые мне бумаг формата А4. Меня просят пройти в кабинет Татьяны Ивановны. Высокая статная столоначальница с за-стывшим лицом античной богини берёт из моих рук бумаги. Мы вместе выходим из кабинета и идём вдоль читального зала №3 Российской Государственной Библиотеки между столов с лежащими на них в беспорядке папками документов и навалом картонных коробок с деловыми бумагами. Поравнявшись со стоящим у двери мусорным баком, Татьяна Ивановна ссыпает в него со своих рук мои важные документы. Идём центром бесконечного коридора бок обок. Моя правая рука лежит на её крупе. Иначе не назвать её слишком взнесённые ягодицы. Мизинец моей ладони оказывается под какой-то складкой её юбки или брючного костюма. Татьяна Ивановна не проявляет недовольства. Шёпотом спрашиваю её:
      - А ниже?
      Ответ не последовал. Мои пальцы на её ягодицах. Дама молчит. 
      - А ещё ниже?..
      - Ну не здесь же! Нахал!
                Тридцать первое августа
      Перед сном смотрел новую серию «Оттепели».
      Учебная аудитория института. Сижу боком к длинной стороне письменного стола орехового цвета. За ним сидит студентка, отвечающая на вопросы зачёта. По правую руку от меня сидит на стуле другая девушка в узком красном платье до колен из тянущейся синтетической материи. Она вплотную придвигает свои ноги к моему колену отставленной в сторону правой ноги. Гляжу на записи лежащего передо мной ежедневника. Замечаю, как девушка придвигает свои колени вплотную ко мне, так близко, что моя нога ока-зывается между её ног, а моё колено упирается в её пах. Она накрывает наши ноги подолом платья и сжима-ет мои бёдра своими. Вижу мелкое поступательное движение её дрожащих бёдер под платьем. Я вожу по-душечками средних пальцев своих ладоней по внутренним изгибам её колен. Она испытывает удовольствие, не выказывая его, однако оно угадывается в её взгляде. Удивительно, что она не придаёт своим ощущениям большого значения. Переживания телесных касаний высоко ею не ценятся, как и мною сейчас. Нам сладко без того. Мне потому, что она есть, ей – оттого, что есть я. Нам сладко двоим. Потому, что нашли друг дру-га. Потому что мы друг у друга есть. Потому что сейчас мы вместе и потому теперь – навсегда! 
                Одиннадцатое октября
      Вестибюль офиса службы курьерской доставки. Ожидаю вызова в кабинет для получения карты но-вого маршрута. Входит знакомый молодой мужчина. Здороваемся.
      - Ты опять?
      - Да. Надо… немного подзаработать.
      - В институте не платят?
      - Когда в образовании хорошо платили. Хочу музыкальный центр купить и мини-дисковый плеер: песни свои записывать.
      Чувствую себя неловко. Мужчина я в годах, а пришёл заниматься мальчишеской беготнёй. Захожу в приёмную. Круглый стол. За ним менеджеры: женщина лет тридцати и молодой человек чуть за двадцать. Один из стульев для посетителей занят соискательницей работы – молодой девушкой с прямыми светлыми волосами под прозрачной косынкой, тонким узелком завязанной под подбородком. Речь идёт об условиях работы и размере оплаты. Опускаюсь рядом на свободный стул. Менеджеры шушукаются. Девушка-менеджер глянула на меня поверх очков.
      - Вам Соломин не родственник, Юрий? Вы на него очень похожи. С этой вот… бородкой.
      Я знал, что у меня есть физиономическое сходство с этим актёром, но незначительное, как похожи все русоволосые мужчины с усами и круглой бородкой. Именно благодаря этому у меня находился раньше и отыскивается теперь двойник, в каком бы городе я ни оказывался и в какой одежде зимой или летом ни был. Со мной здороваются незнакомые люди, мужчины добавляют моё имя Анатолия или Виктора, а я на ходу бросаю в ответ приветливое «Здоров!..». Если остановлюсь, придётся назвать имя давнего знакомого и мимолётную радость его омрачу.   
      - «Адъютант Его Превосходительства?». Мне говорили. А может, он на меня? 
      - Он на Вас? Ха!.. Прославитесь – будете.
      - Дело за малым.
      - Не платят? В педе-то?
      - Пла-атят, мно-го! Я и в школе на полставки, в лицее у меня часы, а всё равно много свободного времени остаётся, и не знаю, куда деть его. Вот решил вам помочь.
      - Спа-си-ибо.
      - Куда мне сегодня? Надеюсь, не на Дмитровское шоссе?
      - Вам в «Паст-Побоюл».
Силюсь вспомнить, в какой чёртовой дыре находится этот получатель срочной корреспонденции. 
      - Это на Октябрьском шоссе?
      -Да, возле «Новости». Одна остановка троллейбусом. Вот здесь – наличка. Будьте внимательны: много! Почту возьмёте на стеллаже. Показать?
      - Нет, я знаю, где: по номеру маршрута.
      - Да. Девушка, сходите с мужчиной. Посмотрите, что к чему. Завтра к восьми, на свой маршрут. Обеды у нас бесплатные.
      Выходим с девушкой на улицу, заходим за корпус здания, останавливаемся на пригорке, с которого хорошо видна широкая центральная улица Химок с пятиэтажными домами красного кирпича по сторонам. Усаживаемся на траву рядышком, плечо к плечу.
- Ой, а видите вон тот дом? Восемьсот девять «Б». Вон за тем тополем. 
      Указывая направление рукой, она склоняет голову и касается своей макушкой моих волос над вис-ком. Я поворачиваю голову и смотрю на неё. Она приближает своё лицо к моему, и наши губы соединяются. Поцелуй жаден и горяч, точно мы с первого взгляда только о нём мечтали и желали одного. Мы оторвались друг от друга, только когда начали задыхаться.  Я смущён и счастлив. Она прикладывает ладони к пылаю-щим щекам и умоляюще произносит:   
      - Только ничего не говори. 
      Мы поднимаемся и идём к указанному ею дому. Подаём женщине за офисной стойкой «Паст-Побоюла» пачку конвертов деловой почты и мягкий пластиковый пакет с плотной тяжестью внутри. Я рас-писываюсь в поданном журнале почтовых поступлений. Служащая обводит кружком адрес на моём мар-шрутном листе и расписывается. 
      - Теперь ты свободен?
      Я перехватываю в ладони режущую пальцы тонкую перевязь увесистой связки толстых журналов в глянцевых обложках, которую забыл отдать, и киваю.   
      - Отлично! Едем ко мне.
                Двадцать седьмое октября
     - Добрый вечер, девушка.
     - Добрый вечер.
     - Скажите, пожалуйста, я правильно иду к метро?
     - Здесь нет метро.
     - А вон там, впереди?
     - Только строят.
     - И как называется… будет?
     - Назовут как-то. Метро через три остановки. Аавтобусом или троллейбусом. Любым. 
     - Спасибо. Всего доброго!   
     - И Вам всего хорошего.   
     Я замедляю шаг, останавливаюсь и стою верстовым столбом, не в состоянии отвести взгляд от уда-ляющейся фигуры с букетом в руке.      
    - С днём рождения!
     В ответ девушка машет над головой факелом цветов, и жест этот кажется мне хорошо и давно зна-комым. Дурацкая эта мысль не отвязывается… и вдруг понимаю, что это Она. Панически пугаюсь потерять Её, но не  бросаюсь догонять, а кричу вслед растворяющемуся в сыром воздухе миражу девичьей фигуры: 
     - Девушка!.. Де-вушка!!.. Де-ву-шка-а!!!..
     Как Ва-а-с  зо-ву-у-ут?..
                Девятое декабря
     Мне много лет. Я в браке с молодой женщиной лет тридцати, невысокой, некрупной, стройной. Она добра и вместе строга, собранна, организованна. Короткая стрижка, узкий серый пиджак и юбка до колен. Высокие чёрные сапоги, плотностью облегания близкие обуви наездниц конкура. Отдалённое сходство с деревянной марионеткой придаёт её угловатым движениям лёгкость. Моя противоположность. При этом мы – крепкая пара, друг без друга никуда: врозь не интересно, скучно. Она не выказывает даже тени ложной деликатности относительно моего возраста, но ни что в моём поведении и не выдаёт его. Мы ровня. Куда-то собираюсь – в гости или на приём. Облачаюсь в торжественное чёрное. Бодрюсь, принуждаю зеркало пока-зать меня бодро выглядящим молодцом. Под выбритой шеей чернеет безупречно отглаженная шёлковая бабочка. Но вот супруга подходит и жестом обращает моё внимание на то, что цветную фланелевую рубашку я надел на голое тело, и она торчит из-под выпущенной поверх брюк белой майки.
     Вспоминаю, что обещал жене приобрести понравившуюся ей собаку, щенков которой супружеская пара заводчиков показывала нам в вчера. Помнится, их квартира располагалась на девятнадцатом этаже многоквартирного дома в форме упирающегося в облака эллиптического цилиндра, напомнившего ему уве-личенную копию тубуса для женской помады в продольных полосках ребристой поверхности стенок. Надо будет сходить. Завтра.   
     Раннее зимнее утро. Пересекаю дворовую территорию среди белых многоэтажных панельных до-мов. Путь преграждают две лежащие поперёк узкой асфальтовой дорожки тротуара трубы – метровой высоты, через которые перекинут временный мосток с железными ступенями и поручнями из тонких трубок по обеим сторонам. Перед мостком перехода – оживлённая общим спором группа людей. Протискиваюсь сквозь неё, сдерживая желание сделать замечание столпившимся в неудачном месте и мешающим движе-нию спешащих правильных прохожих. 
     Не пересекая широкую площадь, на дальнем краю которой виден нужный мне дом, поворачиваю на-лево и подхожу к упирающемуся в серую облачную массу жилому дому со стенами в низких красных поя-сах декоративных плит меж высокими поясами сложенных из жёлтого кирпича стен. Снимаю с плеча до-рожную сумку, ставлю её на стоящую перед ступенями подъезда скамью. Не понятно с какой целью вхожу в дом. Возвращаюсь. Подхожу к лавочке и не обнаруживаю свою сумку. На её месте сине-белый куб, сложен-ный из полудюжины картонных прямоугольников из-под молока. Будто кто-то нёс его к мусорному контей-неру и случайно оставил. Неплохой обмен... В сумке паспорт, водительское удостоверение, документы на машину, ключи к ней, телефон, очки, диктофон с записями, ещё не перенесёнными на компьютер и... флешка с отредактированными текстами пяти книг, фотографиями и макетами обложек. То есть – всё!.. Обегаю дом с состоянием рассудка, помутнённого идиотской надеждой, будто случившееся было кошмарным сном, по возвращении увидеть сумку на месте... Ещё круг в ожидании чуда... В другую сторону... Захожу в подъезд. Выхожу. Подхожу к скамье... Ка-та-строфа. Зонт... лекарства от гипертонии... портмоне с тысячными пятёрками, мелочью и визитками... полис ОМС... банковские карты... пенсионная книжка... карта москвича... ключи от московской квартиры… от загородного дома... Ещё этот проклятый орех!.. Ну, бреед... Машину завести нечем. Придётся бросить её в городе, а добираться до деревни – такси. А на что?   
     Возле плохо освещённого угла дома – беседующие силуэты двух людей. Понимаю, что кто-то из проходивших мимо оставленной ротозеем сумки жильцов мог подхватить её, взлететь в кабине лифта на свой этаж и скрыться в квартире. Или смешаться с толпой прохожих... Догнать?.. В какую сторону бежать? Вспоминаю, что уже второй раз мне снился этот кошмар о потере сумки. Поскальзываюсь, падаю на левый бок в лужу оттепели. С трудом поднимаюсь. Подойдя к высокому сугробу, сбиваю с рукава корку грязи, зачерпываю ладонью белый снег, тру его комками от плеча к манжету, меняю испачканные свежими, а мас-лянистая грязь всё течёт и течёт по чёрному рукаву кожаной куртки. С ужасом осознания невозвратности большой потери понимаю, что сумку мне уже не вернуть. 
     Ох, суу-м-ка!..
     Суу-м-ка ты!
     Су-у-м-ка ты!
     Су-мка ты!
     Су-у-у-у-м-ка!..
     Всего я, любимая, по твоей милости, лишился.
      Все свои ценности-драгоценности растерял и … Ничего!.. В жизни!.. Не нашёл!.. Дороже… Тебя!..   
                Тридцать первое декабря
     Я, мой товарищ и наша общая знакомая девушка стоим на улице возле афишной тумбы, бока кото-рой оклеены объявлениями о ближайших концертах гастролирующих солистов и концертных коллективов. Нам самим этим вечером предстоит поездка в северную часть Прибалтики для совместного выступления. Меня что-то мучает в перспективе этой поездки, не даёт мне покоя. 
     Непроглядная чернота и скользкий блеск ночи после вечернего ливня. Товарищ исчезает, как не бы-ло его. Мы с девушкой одни. Стоим у стены трёхэтажного дома, к жёлтой штукатурке которого приклеены две, в четверть газетного листа, афиши с её именем и фамилией. Молчим. Всматриваемся в глубину родных глаз.  Мои руки в нагрудных кармах куртки. Сжимаю в правой ладони горсть мелких металлических деталей от какого-то механического или электронного устройства.
     Мы идём по спускающейся малой дугой дороге, зажатой поросшими травой крепостными стенами, вблизи невысоких домов и башен под черепичными крышами города с иллюстраций к сказкам Андерсена. Эта улица старого Таллина называется Длинная нога. Блестят и сверкают в лунном свете кожей сказочного дракона серые камни брусчатки. Минуем белеющую свежей известью арку невысокой башни.
     Подходим к дожидающемуся нас мотоциклу, под чёрным лаком, прислонённому к сложенной из крупных валунов стене двухэтажного дома, в котором живёт Ханс. Я собираюсь вставить одну из приготов-ленных деталей в замок зажигания, расположенный в торце квадратной никелированной трубки, подобно надломанному рогу торчащей между фарой и крылом переднего колеса, и не нахожу её ни в своей ладони, ни в кармане. Без неё зверя не разбудить. Девушка не сердится. Она смотрит на меня с пониманием и сочув-ствием, а я мучаюсь переживанием своей оплошности и отчаяньем безнадёжного положения.   
     - Придётся оставить нашу технику здесь.
     - С ума сошёл? На улице?..   
     Хорошо сознаю риск оставления «Панонии» в малознакомом городе беспризорницей, но катить сей-час тяжёлую двухколёсную венгерку через всю Электросталь к пустующему отцовскому гаражу на коллек-тивной автостоянке в Юбилейном микрорайоне восточной окраины родного города мне не хочется.
     - Завтра заберём.
     Не бойся. Беды не будет.
     Держи мою руку….
     Идём, Лера. 

                * * *

     Добросердечный читатель справедливо увидит в этом повествовании историю о любви. Однако это большая, но всё-таки часть другого произведения, которое, бог весть, будет ли когда написано.
     Предполагаемым тематическим центром его должно явиться повествование о частном опыте мо-рально-этическое становления. Ядро этого процесса, по мнению повествователя, – в личностной цельности, хранимой осознанной человеком его самостоятельности и независимости в условиях активного влияния на него общества, воздействия судьбоносных обстоятельств его личной жизни, а в особых случаях – намерен-ного или неосознанного, но исподволь подготовленного, сопротивления им.
     Человек должен сиять гранями близкого его сердцевинным качествам природного минерала и бле-стеть металлом, из которого он состоит на новом этапе своего развития или очередном возрастном отрезке жизни. Это подразумевает и его право быть свободным от навязываемых ему влияний и зависимостей, како-го бы рода они ни были, из какого бы источника ни исходили. Тогда всё содержание его дел и слов напол-нится значимым, неповторимым смыслом.   

                _______________

          Примечания
     1* Зав;ида – то же, что завистник. (прим. автора)
     2* Строчка из песни Владимира Высоцкого «Письмо в редакцию».
     3* Автомобиль «ВАЗ 2107».
     4* Автомобиль «ВАЗ 2105».
     5* Английское слово «saddenly» [`s;dnl;] внезапно, вдруг служит отсылкой к нежным оттенкам ме-лодии романтической композиции поп-группы Битлз «Yesterday» (Вчера) для придания этому фрагменту текста иронического звучания посредством введения ложно-скорбной интонации.
     6* Здесь: внутреннее помещение крестьянского дома; жилое помещение. (kartaslov.ru)
     7* САО: Северный административный округ.   
     8* Собака была оформлена на мужа.
     9* Житие протопопа Аввакума, им самим написанное.