Глава 1

(От лица О-сана, 42 года, живёт в квартире 303).
Звонок раздался в 19:14. Я как раз налил себе чай и, глядя в окно, размешивал сахар. Рабочий день был поганый – контрагенты из Сингапура перепутали спецификации, из-за чего не удалось согласовать договор поставки, а мой начальник, как всегда, сделал вид, что это я виноват. Кивнул, улыбнулся, сказал «да, да, очень жаль, О-сан, в следующий раз будьте внимательнее». В следующий раз.
Я размешивал сахар слишком долго. Ложка позвякивала о стенки кружки, и этот звук раздражал даже меня самого. Я смотрел в окно на крыши соседних домов, на провода, на далёкую зеленовато-голубую башню железнодорожного музея Киото, которая уже зажглась оранжевым светом. Видно ее плохо, только кончик крыши. Город готовился к ночи. А я готовился к тому, чтобы выпить чай, съесть рис с остатками вчерашней свинины, затем добиться дошиком и лечь спать. В одиночестве. Жена и дети уже привыкли, что я возвращаюсь поздно и разговариваю с ними только по выходным. Такова жизнь с моей работой.
– О-сан! Пожалуйста, подойдите! – раздался голос из-за входной двери, сопровождаемый лёгким стуком руки.
Я вздохнул. Негромко, но так, чтобы слышать это только самому себе. Поставил кружку на край стола – чай пусть остывает – и неспешно пошёл в сторону двери. Пол в гэнкане был холодным даже через носки. Я всегда это замечал, но так и не привык.
Открыл дверь.
На пороге стояла Ханако-сан из 305. Ей за пятьдесят, она вдова бывшего инженера какой-то фирмы по производству электроники. Я так и не запомнил название – какая-то «Дэнки» или «Эру». Муж умер пять лет назад, оставил ей небольшую пенсию и квартиру с видом на юг. Ханако-сан ходит только в гэта – деревянных сандалиях с двумя зубцами, – и цокает по общему балкону так, что слышно на весь этаж. Она абсолютно уверена, что соседи сверху насылают на неё проклятия. Впрочем, в нашем доме каждый уверен в чём-то подобном.
Меня она называет О-сан, потому что выговорить «Олег Олегович», а тем более произнести фамилию Обрезков, для японцев трудно. Я уже давно перестал поправлять. Именно поэтому со всеми, с кем я работаю и живу по соседству и так или иначе контактирую, я говорю просто: «Олег Обрезков, но можете обращаться ко мне просто – О-сан». Так проще всем. Иногда меня путают с каким-нибудь начальником – по-японски «о-сан» звучит как уважительное обращение – но я не против.
– Добрый день, госпожа Ханако-сан! Что случилось? – спросил я, стараясь не выказывать раздражение. Получилось средне.
– Прошу прощения, О-сан. Не могли бы вы сходить со мной к господину Филиппу? Он что-то не открывает мне.
Я стоял в гэнкане и держал дверь открытой на вытянутой руке. Затем высунул голову и посмотрел в сторону 306-й квартиры. Она была крайней на этом этаже, в торце западного крыла. Дверь – обычная металлическая, коричневая, с номером из двух цифр – казалась в сумерках почти чёрной. Никакого движения. Никаких звуков.
– В 306-ю? – переспросил я, хотя знал, что Филипп живёт именно там.
– Да, да! Господин Филипп приглашал меня сегодня вечером зайти выпить чаю.
Я едва не усмехнулся. Уж не знаю, на какой чай собиралась Ханако-сан, но Филиппа она ненавидела лютой, почти религиозной ненавистью. Всё потому, что он курил на лестнице. Прямо под табличкой с надписью «Курение запрещено» по-японски, по-английски и почему-то по-корейски. Дым от его дешёвых сигарет тянуло к двери Ханако-сан. Она жаловалась в управляющую компанию раз десять. Филипп кивал, улыбался своей лёгкой улыбкой и продолжал курить. Старый, заносчивый англичанин, который жил в Японии, но не собирался соблюдать её правила.
– Ладно, я постучу, – сказал я. – Но почему вы думаете, что господин Филипп откроет именно мне?
Ханако-сан замялась. Потёрла одну деревянную гэта о другую  и ответила:
– Я не знаю. У господина Филиппа громко шумит телевизор. Значит, он дома, но не хочет открывать. А вы мужчина. Может быть, вам он откроет.
Какие-то несвязные доводы меня не убедили. Телевизор у Филиппа всегда шумел громко – это был его стиль жизни. Но я понимал, что Ханако-сан не отвяжется. Она из тех женщин, которые готовы стоять под дверью час, пока ты не сдашься. Я сдался через тридцать секунд.
– Хорошо. Пойдёмте… – сказал я с натянутой улыбкой и вышел в проход.
Проход встретил меня вечерней прохладой и запахом города. Для общего понимания: дом, в котором я жил, представлял собой пятиэтажное здание в форме буквы «П» с одним единственным центральным входом на лестницу и тянущимися вдоль стен проходами по этажам. Коридоров, привычных для российских панелек и большинства европейских многоквартирных домов, здесь не было. Была, так скажем, общая открытая галерея. С одной стороны – твоя дверь. С другой – перила высотой по пояс и вид на внутренний двор с велопарковкой, мусорными контейнерами и зелеными кустами, за которыми тщательно ухаживают специально обученные люди.
На первом этаже с одной части дома располагалась велопарковка, с другой – парковка для автомобилей. Всё тесно. Дом стоял в районе Симогё города Киото, недалеко от улицы Ситидзё, к востоку от Киотского вокзала. Район тихий, спальный, с редкими магазинчиками и одной круглосуточной «7-11» на углу. Я выбрал этот дом, потому что отсюда было удобно добираться до работы – двадцать минут на метро до станции Карасума-Оикэ, а там рукой подать до офиса. Филипп выбрал его, наверное, по той же причине. Или просто потому, что квартиры здесь не сильно дорогие. Он не производил впечатления богатого человека, несмотря на свои костюмы.
С Филиппом я виделся несколько раз и особо не разговаривал, кроме стандартных «добрый вечер», «хорошего дня» и вежливых кивков в проходе. Однажды он приглашал меня выпить с ним – что-то вроде «О-сан, у меня есть хороший виски, заходите как-нибудь». Я вежливо отказался. Не потому, что не люблю виски, а потому, что не люблю людей, которые кажутся слишком правильными. Филипп был именно таким – аккуратным, вежливым, всегда в костюме, всегда с тросточкой, всегда с лёгкой улыбкой. Такие люди обычно скрывают что-то под ковром.
Больше мы с ним не общались. И теперь я шёл к его двери в компании взволнованной Ханако-сан, которая почему-то решила, что сегодня вечером они будут пить чай вместе, хотя неделю назад проклинала его всеми богами синтоистского пантеона.
Коридор третьего этажа пах свежей штукатуркой – после недавних толчков замазывали трещины, и строители оставили ведро с грунтовкой на лестничной клетке. Пахло жареной рыбой из квартиры 302 – семья Ватанабэ. И, по мере того как мы приближались к квартире 306, в воздухе начинало чувствоваться что-то сладкое. Филипп всегда пользовался дорогим парфюмом. Я не разбираюсь в запахах, но это было что-то цветочное, с горчинкой, как старые розы, приправленное запахом кожи и мускуса. Запах оставался на перилах возле его двери и держался несколько часов после того, как он уходил.
Я почти не знал Филиппа. Но у меня была его картинка – образ, который он сам создавал. Невысокий мужчина с густыми чёрными волосами и небольшой проседью на висках. Лет пятьдесят пять, но выглядел моложе. Всегда в костюме: пиджак, брюки, рубашка, платок в нагрудном кармане – иногда белый, иногда синий, в горошек. Ходил он, опираясь на трость – не потому что хромал, а потому что так «полагается джентльмену», как он сам однажды объяснил в лифте. Черты лица его слабо помнились мне – я вообще плохо запоминаю лица, – помню только тёмные глаза и постоянную, лёгкую улыбку. Неискреннюю. Такую, которой улыбаются продавцы в дорогих магазинах, когда понимают, что ты ничего не купишь.
Да, мужичок он был приветливый и никогда не выказывал грубости. Только курил – назло Ханако-сан или просто по привычке, – и это сильно злило соседку. Но злило её не само курение, а то, что Филипп делал это с видом человека, которому все дозволено. Он не прятался, не зажимал сигарету в кулак, не выдыхал дым в рукав. Он стоял на лестнице, держал сигарету двумя пальцами – прямо, как в старых фильмах – и смотрел на закат. Нагло и спокойно.
Я постучал в дверь 306. Никакой реакции.
Постучал ещё раз – громче, костяшками, как стучат в полиции. Тишина. Только телевизор за дверью что-то вещал на полной громкости. Викторина, судя по интонациям ведущего.
Тогда я решил попробовать открыть дверь. Взялся за ручку – холодный металл, – повернул. Дверь поддалась с лёгким скрипом, как будто её не закрывали, а только притворили.
Как только дверь приоткрылась, Ханако-сан сразу остановила меня.
– О-сан, разве мы можем вот так? – её голос дрожал. Она прижимала платок к губам, и я видел, как трясутся её пальцы. – Это же частная собственность…
– Я только проверю, – сказал я, стараясь говорить спокойно. – Не ожидал, что будет открыто.
Я улыбнулся Ханако-сан – той улыбкой, которая должна была её успокоить, но, кажется, подействовала обратным образом. Она отступила на шаг. Я открыл дверь пошире и произнёс внутрь квартиры, в темноту гэнкана:
– Господин Филипп-сан! Вы дома?
Тишина. Телевизор орал: «Правильный ответ – восемь! У осьминога восемь ног!» – и зал викторины взорвался аплодисментами.
У порога гэнкана стояли уличные туфли Филиппа. Тяжёлые, кожаные, коричневые. Оксфорды, кажется, они называются. Дорогие. Я заметил, что стояли они неровно: один ботинок на боку, второй – пяткой на первом, как будто Филипп торопился снимать их и просто скинул, не глядя.
– У этого человека всегда такой порядок, О-сан, – прошептала Ханако-сан у меня за спиной. – Почему он бросил обувь?
– Не знаю, – ответил я. И добавил, уже громче, в сторону комнаты: – Филипп-сан! Я войду, если вы не против!
Никакого ответа.
– Ой-ой, что-то явно произошло, – запричитала Ханако-сан, и её зубы зацокали, а губы начали причмокивать.– О-сан, может, не надо? Может, полицию?
– Полицию вызовем, если что, – сказал я и шагнул в квартиру, – и что вы скажете им, что Филипп не отвечает и громко смотрит телевизор? Не думаю что они приедут.
Я ступил на пол гэнкана – он был холодным, как и у меня. Снял уличные туфли. Поставил их аккуратно рядом со стеной. Надел гостевые тапки – обычные синие с резиновой подошвой. Поднялся на одну ступеньку в коридор.
Запах внутри квартиры был другой, не такой, как в проходе. Здесь пахло старым деревом, пылью и чем-то кисловатым – как перестоявший чай в заварнике. И сладкий парфюм Филиппа смешивался с этим запахом, создавая странную, почти церковную смесь.
Я прошёл по короткому коридору, мимо закрытой двери ванной, мимо маленькой кухни, где на столе стояла одна чашка и недоеденный сэндвич. И вышел в гостиную.
Да, про Филиппа можно было сказать, что он человек порядочный и аккуратный. Однажды он даже оставил записку под моей дверью: «О-сан, вы неправильно закрываете мусорный бак. Это привлекает ворон». Каллиграфическим почерком, с подписью и пожеланием хорошего дня. Именно поэтому было странным, что Филипп не поставил обувь аккуратно. Именно поэтому сейчас, в его гостиной, каждая деталь кричала о том, что что-то пошло не так.
Телевизор работал на полную громкость. Я узнал эту викторину – она шла по одному из центральных каналов каждый будний день в семь вечера. Ведущий в ярком пиджаке с блёстками что-то радостно вещал об осьминогах, а внизу экрана бежала строка с правильными ответами. Зачем смотреть викторину, если ответы уже написаны? Может быть, Филипп любил чувствовать себя умнее телевизора. А может быть, ему было всё равно на викторину – ему нужен был просто шум.
Я сначала подумал, что он оглох. Но потом вспомнил: однажды мы случайно оказались вместе в лифте, и Филипп сам заговорил со мной.
– О-сан, вам не мешает мой телевизор по ночам? – спросил он тогда, глядя не на меня, а на кнопки. – Или музыка? Я иногда слушаю старый рок. Если мешает – скажите.
– Нет, не мешает, – ответил я. На самом деле мешало. Но я не хотел конфликтовать.
– Хорошо, – кивнул Филипп. – Просто я не могу спать в тишине. Знаете, тишина – это когда твои собственные мысли становятся громче, чем весь мир вокруг. Я не хочу их слышать.
Тогда я не придал этому значения. Мало ли у человека странностей. Но сейчас, стоя в его гостиной и глядя на экран телевизора, я почему-то вспомнил эту фразу дословно.
Войдя в комнату, я увидел Филиппа в кресле.
Старом «LAZY BOY» – массивном, ободранном, с продавленной подушкой, которую он купил на барахолке в районе Китано-Тэммангу за пять тысяч иен. Я помнил эту покупку, потому что Филипп три вечера подряд таскал кресло по лестнице сам, отказываясь от помощи. Он перетягивал его месяц вручную – новой тканью, которую заказал из Италии, как он сам похвастался. Кресло было его гордостью. Его троном.
Теперь он сидел в этом кресле, откинув голову на высокую спинку.
Глаза открыты.
Полностью открыты, как у человека, который смотрит прямо перед собой и не моргает. В них отражался телевизор – два маленьких голубых квадрата, как два экрана смерти, которые никто не выключил.
Его руки лежали на подлокотниках. Пальцы были сжаты в слабые кулаки – не в агрессии, а скорее в последнем, бессознательном усилии. Губы чуть приоткрыты. Лицо спокойное – удивительно спокойное для мёртвого человека. Я ожидал увидеть гримасу боли или страха. Но нет. Филипп выглядел так, будто просто заснул с открытыми глазами, и его забыли разбудить.
Ханако-сан стояла в дверях гостиной, всё ещё на пороге. Она зажимала рот платком с вышитой лилией – тем самым, который всегда носила с собой, чтобы прикладывать к носу, когда проходила мимо курящего Филиппа. Её ноги замерли. Она не сделала ни шага внутрь.
– О-сан… – прошептала она. – Он…?
Я не ответил. Подошёл к креслу. Осторожно, стараясь ничего не задеть, поднёс палец к его носу. Задержал дыхание. Ждал.
Ничего.
Ни движения воздуха. Ни тепла. Кожа была прохладной – не холодной, но уже не живой. И та, спокойная, почти умиротворённая поза теперь казалась мне не мирной, а пустой. Как в квартире, из которой ушли все, забыв выключить свет.
Я убрал руку.
– Ханако-сан, выйдите из квартиры, – сказал я голосом, который постарался сделать ровным. – И не закрывайте дверь. Я вызову полицию.
Она не двинулась. Просто стояла и смотрела на Филиппа.
– Господин Филипп… – прошептала она, и в её голосе не было ненависти. Был страх. Чистый, похожий на тот, который я сам сейчас чувствовал где-то под рёбрами.
– Ханако-сан, пожалуйста.
Она кивнула, развернулась – прощелкала по деревянному полу и вышла. Я слышал, как она плачет в коридоре. Тихо, прижимая платок к лицу, как будто боялась, что кто-то услышит.
Я достал телефон. Набрал номер полиции. На том конце ответили через три гудка.
– Полиция. Назовите своё имя и местонахождение, – спокойный голос диспетчера.
– Олег Обрезков. О-сан. Адрес: Киото, район Симогё, Ситидзё-Иру… – я продиктовал адрес. – Мой сосед, господин Филипп, не подаёт признаков жизни. Мне кажется, он умер.
– Вы можете проверить пульс? Дыхание?
– Пульса нет. Дыхания нет. Я трогал.
– Понял. Оставайтесь на месте. Ничего не трогайте. Полиция и скорая будут через пятнадцать минут.
Я нажал отбой и сел на корточки прямо в прихожей. Не вставал. Смотрел на неровно брошенные оксфорды Филиппа и думал о том, что всего час назад этот человек был жив. Смотрел викторину. Сидел в своём кресле. Может быть, думал о выпивке и сигарете. Может быть, думал о чём-то своём – о чём-то, что не давало ему спать по ночам и заставляло включать телевизор на полную громкость.
Телевизор всё ещё работал. Ведущий уже перешёл к вопросам о рыбе.
Через сорок минут. К дому подъехали три машины. Две полицейских и одна скорая. Сирен я не слышал. Соседи начали выходить на балконы. Шептались. Показывали пальцами.
Ханако-сан сидела на скамейке у входа. К ней подошла полицейская женщина в форме и что-то тихо спросила. Ханако-сан заплакала громче.
А я стоял у перил на третьем этаже, смотрел, как в квартиру Филиппа заходят люди в перчатках, и думал: ну вот и всё. Старый, заносчивый англичанин, который курил на лестнице и боялся тишины, умер.
Через три дня, когда тело Филиппа уже увезли и квартиру опечатали, полиция нашла под дверью его квартиры записку. Аккуратным, незнакомым почерком.
«Тебе осталось недолго».
Ни даты. Ни подписи. Ни отпечатков – только дешёвая бумага и чужая воля.
С этого момента я, Ханако-сан и почти все жильцы нашего дома перестали быть просто свидетелями.