Филфак. Глава 3

Женя отложила распечатку и включила комп. На экране открылось окно «Outlook’а». Тонкие пальцы простучали по клавиатуре: «Я прочитала. Да, лучше, спасибо».
И ушла в ЖЖ читать френдленту.
Ответ пришел неожиданно быстро, и гонг компьютера позвал обратно в почтовую программу.
«Я тебя не шокировал?»
«Я большая девочка», — написала Женя.
Прошло еще минут пятнадцать, и комп снова сказал «блям».
«Я не особенно люблю Бодлера, — писал Денис. — Он темен и пессимистичен. И потому опасался за результат. У нас с ним разное мировосприятие. Для меня секс не инфернален. Это жизнь и солнце. Знаешь, «Цветы зла» выложены на одном из сайтов готов. Тоже танатофилы.
Бодлер слишком любил смерть. Вся его жизнь — это медленное, методичное самоубийство — кладбище неосуществленных планов и невоплощенных идей. Возможно, если бы Шарль Бодлер, жил в наше время, грамотные родственники вовремя бы нашли ему хорошего психоаналитика, неважно приверженца Фрейда, Сартра или их более современных последователей, и он смог бы достичь счастья, которое так презирал. Но тогда «Цветы зла» никогда бы не были написаны».
«У меня он тоже не входит в число любимых поэтов. Но я хочу написать о Рембо. В нем есть что-то Гумилевское. Точнее в Гумилеве есть что-то от Рембо», — ответила она.
И прибавила: «У тебя есть аська? Стучись ко мне в аську». И дала номер.
Они перешли на ICQ и переписывались до рассвета. Когда Женя выключила компьютер, было около семи. То есть пора вставать и собираться в Универ.
Или прогулять первую пару?
«Я поняла, что такое мыльный роман, — весело подумала она. — Это роман в электронных письмах».

— Вы пили на брудершафт? — переспросила Маринка. — Ты знаешь, что по-немецки «брудершафт» — это братство? Вы побратались! С мистической точки зрения это очень плохо для секса.
— Брат? — грустно повторила Женя.
Они шли по коридору общаги к комнате Никиты. Он просто забросал ее sms-ками: где она, да что, да когда придет. Послать его сразу было бы жестоко и недальновидно. Непонятно, чем кончится история с Денисом. И Женя решила зайти. Может быть, не остаться, но хоть чаю попить.
Студенты филфака живут в Доме Студентов на проспекте Вернадского, в шутку именуемом «Дом Сексуальной Взаимопомощи», в нескольких остановках от метро Университет. Надо ехать на троллейбусе. Впрочем, у некоторых местных обитателей есть папы с машинами, а то и с шоферами. Папы платят, и дети живут «на контракте», то есть по одному в комнате для 3-4 человек.
У Никиты папа, если и был, то в его Нижнем Новгороде, так что сын делил комнату с двумя такими же безденежными соседями. После второго курса соседи сменились вместе с комнатой.
Вот и его дверь.
Ник встретил девушек широкой улыбкой.
Жилое пространство комнаты четко делилось на три разностильные части, по числу обитателей. На трети Никиты красовался уже упоминавшийся лозунг про «буржуев» и над кроватью висело алое с белым и черным знамя его партии. С ними соседствовал вырезанный из дерева кельтский крест и руническая надпись неизвестного содержания.
Вторая треть содержала полку с книгами из серии «Философская мысль», собрание сочинений Иммануила Канта, Михаила Гаспарова, Дмитрия Лихачева и Сергея Аверинцева.
А на кровати у двери горой лежали книги по бизнесу и рекламе, что наводило на мысль, что она так и работает книжной полкой, и на ней никогда не спят.
— Как твои новые соседи? — спросила Женя. — Нормальные ребята?
— Да уж, — протянул Ник. — Сейчас расскажу.
Он включил чайник и достал с полки две чашки. Перевернул вверх донышками (при этом из них что-то высыпалось) и как ни в чем не бывало, поставил на стол. Чашки считались «гостевыми», и степень их чистоты вызывала оторопь. Возможно, когда-то они и были белыми, но теперь их покрывал густой чайный налет.
Никита разлил чай и вытащил из холодильника дежурный кекс долговременного хранения. Маринка взялась порезать.
— Так о соседях, — начал он. — Под полками с титанами мысли — Левушка живет. Это ужасно! Нет, он милый, но ребенок совсем. Шестнадцать лет. Угадай, на каком курсе?
— Ну, на третьем, наверное… — с сомнением сказала Женя.
— На четвертом! В двенадцать лет школу кончил. Несчастный! Мозги лишние, а мудрость на нуле. Как у пятилетнего ребенка.
Женя подумала, что у Никиты тоже мудрость отнюдь не зашкаливает.
Но вслух сказала:
— Гумилев считал, что у каждого человека есть настоящий возраст. Например, Михаилу Кузмину вечно 3 года. А ему самому — вечно 12. По-моему, вашему уважаемому лидеру тоже вечно 12 лет. И тебе столько же. Вы там все одного возраста, независимо от интенсивности седины.
— 12 лет? Хороший возраст. После 15 человек портится окончательно. А тебе, видимо, за 30.
Женя надулась.
— Да, ладно, все мужики — мальчишки до могилы, — улыбнулась Маринка.
И принялась за чай.
К кексу не притронулась, потому как диета, что ни в малейшей степени не сказывалось на ее лишних килограммах числом три.
— А кто второй? — спросила Женя. — Тот, что бизнесом интересуется.
— Деньгами он интересуется. На филфак пошел языки учить и ради крутости корочек. То ли рекламное агентство собирается открыть, то ли издательство. А сейчас пашет где-то в офисе. После Универа мечтает поехать учиться бизнесу. То ли в Англию, то ли в Америку. Будущий буржуй, в общем.
— Как вы друг друга не пристрелите?
— А его тут и не бывает почти, бабки зашибает. К тому же он считает, что я вступил в партию ради литературной или журналисткой карьеры, потому что у нас лидер — всемирно известный писатель. Что я надеюсь на его протекцию. Он ящик смотрит. Представляешь, идиот! А по ящику ему рассказали, что у нас за участие в митингах деньги платят и гранты дают. Ты думаешь, осудил? Не-а. Зауважал. В глазах забрезжило понимание. Что у человека могут быть убеждения, за которые можно и жизнь отдать — это ему невдомек. Ну, совсем непонятно. А тут, да, мужик деньги зарабатывает. Какая разница, как. Не дай бог ломанутся к нам такие жертвы эфира за баблом! А мы только ОМОНовские дубинки предложить можем, да и то не в белы ручки, а по хребту.
Женя улыбнулась.
— Познакомь, — попросила Марина. — Вроде деловой парень. Как его зовут?
— Саша.
Никита посмотрел на нее, и этот взгляд содержал одновременно вопрос и мольбу. И означал: «Когда же ты уберешься?»
Маринка все поняла, быстренько допила чай и встала из-за стола.
— Ладно, мне курсовую надо писать. Пока-пока.
Улыбнулась и выразительно кивнула Жене. Мол, хорошего секса!
И дверь за ней закрылась.
Никита тут же пододвинулся вплотную, одной рукой обнял Женю за плечи, а второй расстегнул пуговицу джинсов и взялся за молнию.
— Слушай, ты мне чай дашь допить? — поинтересовалась Женя.
— Хрен с ним с чаем! Сейчас Левушка вернется — вообще ничего не успеем. Он тупой, как валенок, даром, что гений.
Его рука мягко легла на волосы на лобке, палец погрузился в теплые объятия половых губ, нашел маленький холмик, перешел через него, вернулся обратно и сделал круг. Кожа сползла с вершины холмика и приоткрыла мягкую гладкую ягоду, уже чуть влажную.
Женя погладила его по короткому ежику волос. Как Мишка плюшевый! Мягко.
— Я не плюшевый, — прошептал Ник и нашел ее губы.
И тут раздался звук ключа в замке.
Никита вынул руку. Женя наскоро застегнула джинсы.
В дверном проеме показался невысокий юноша в берете и длинном пальто. Из-под берета выбивались вьющиеся на концах локоны кофейного цвета и сомнительной чистоты.
— Заходи, Левушка, гостем будешь, — со вздохом сказал Никита.
Левушка не прореагировал на подначку. Неловко закрыл дверь, неловко водрузил пальто на вешалку и берет поверх него. Под пальто обнаружилась черная футболка и брюки того же цвета, вряд ли встречавшиеся с утюгом хоть раз за свою долгую жизнь. Он неловко повернулся. Почти детское лицо, круглое, мягкое. Губы яркие, как у девушки. Ресницы. Жене вспомнился тот юный воин из «Египетских ночей», на котором остановила взгляд Клеопатра. Но Левушка уж точно не был воином.
Пожалуй, он бы неплохо смотрелся в роли Лариосика из «Белой гвардии».
— Это Женя, — вздохнув, представил Никита. — Чаю хочешь?
Он кивнул.
Посмотрел на Женю. Застенчиво улыбнулся. Детские щеки пошли красными пятнами.
— Левушка очень умный, — сказал Никита. — Просто ему привыкнуть надо к человеку, и тогда он поет, как соловей в садах Гарварда.
Но пока Левушка не пел, молча пил чай, украдкой бросал на гостью восхищенные взгляды и не думал уходить.
Никита взглянул на Женю. Взгляд означал: «Ну, что поделаешь!»
— Ой! Мне же еще курсовую писать, — заторопилась Женя.
— Что-то у всех сегодня курсовые, — вздохнул Никита.
Можно было бы позвать его в Мытищи. Но вдруг Денис позвонит?
Когда она подходила к дому, в сумочке ожил мобильник. Но это был не Денис.
— Женя? — спросил незнакомый мужской голос.
— Да-а.
— Я видел вас в ресторане ЦДЛ. С Верховским.
— С каким Верховским? — удивилась Женя. — Я не знаю никакого Верховского.
Фамилия Дениса была Князев. «Верховский»? Кажется, где-то слышала…
— Вы меня с кем-то путаете, — сказала она. — Откуда у вас мой номер?
— Это не проблема. У меня друзья в ФСБ.
Видимо, он хотел набить себе цену и подчеркнуть близость к власти. Женя усмехнулась. Ее мама считала, во-первых, что КГБ и ФСБ — это одно и то же, и, во-вторых, что только законченный подлец может иметь дело с этой конторой.
— Вы отнимаете у меня время, — ледяным голосом сказала Женя. — Больше не звоните.
И нажала на красную трубку.
Когда она поднялась к двери, телефон зазвонил опять.
— Да?
— Меня зовут Владимир, и вы мне очень понравились, — сказал тот же голос. — Давайте встретимся.
— Присылайте повестку! — отрезала Женя и снова отключилась.
Она зло вставила ключ в замок, словно нож в рану. Зло дернула дверь.
Не успела переодеться, как телефон зазвонил опять.
— Зачем вы так? — сказал Владимир. — Я не из органов, я бизнесмен.
— Тогда представьтесь полностью, я наведу справки.
— Где?
— Найду!
— Щукин Владимир.
— Очень приятно. До свидания.
И отключила телефон.
Чувства были сложными, смешанными и светились разнообразными оттенками от черного до золотистого. То, что ее нашли, увидев мельком в ресторане, льстило и тешило самолюбие. Но к этому кайфу примешивалось что-то мазохистское, как от нахождения в чужой власти, словно взяли и повели. Еще было любопытство: кто он этот неожиданный поклонник? И, наконец, — страх. И страх тоже не был однотонным, перетекая из сладкого мандража в пренеприятнейшую панику.
Она вышла в Интернет и загрузила «Яндекс». Щукиных было как собак нерезаных, и трое даже имели пресс-портреты. Один из обладателей последних оказался протоиереем, два других — генеральными директорами. Не имели портретов еще несколько менеджеров и предпринимателей. Нет, наводить справки следовало, хотя бы зная в лицо. Женя пожалела, что на сайтах не выкладывают образцы голоса.
«Надо бы набрать «Верховского»…» — подумала она.
Но звякнул “Outlook», и Женя открыла письмо.
«А ты когда-нибудь пила абсент? — интересовался Денис. — Надо знать, о чем пишешь».
Накануне она отправила ему очередную новеллу, на этот раз посвященную Верлену и Рембо.
Женя упрямо перешла в аську и набила:
— А где его попробовать?
— Давай встретимся. Завтра в семь у Универа. Устроит?
— Ты угостишь меня абсентом?
— Конечно.

До семи Женя просидела в библиотеке.
Был тихий октябрьский вечер, еще теплый и прозрачный с яркой листвой на темных мостовых.
Денис ждал на улице Лебедева у автомобиля.
Улыбнулся, куртуазно поцеловал кончики пальцев.
— Добрый вечер.
Открыл дверь.
Женя поправила шляпку, глядя в водительское зеркало. За машиной Дениса стоял черный «Мерседес». Она бы не обратила на него внимания, если бы он не тронулся с места одновременно с ними.
Ехали по Третьему кольцу куда-то на восток, от заката, навстречу темному небу.
Черный «Мерседес» упорно плелся позади. Ненадолго исчезал, потом вдруг появлялся. Красную машину Дениса мудрено потерять из виду. «Нервничаю после вчерашнего звонка, — подумала Женя. — Выдумываю».
— Мне вчера какой-то Щукин звонил, — все же сказала она. — Утверждал, что видел меня в ресторане «ЦДЛ» с каким-то Верховским.
Денис улыбнулся, от глаз разбежались веселые морщинки.
— Ты знаешь Щукина? — спросила она.
— Нет, зато очень хорошо знаю Верховского.
— И кто он такой?
— Приедем — увидишь. Я тебя с ним познакомлю.
Они мчались по широкому проспекту нового района, деревья здесь еще не выросли и напоминали продвинутые саженцы, зато на клумбах у дороги увядали последние бархатцы и ноготки.
Остановились у шлагбаума в черном железном заборе, окружавшем монолитную башню. Шлагбаум поднялся и пропустил машину. Припарковались на до отказа забитой стоянке. В подъезде на стенах висели картины в рамках, и стояла стойка с журналами. Зеркала в лифте отразили изящную девушку в черной шляпке и маленьком черном пальто в талию и стройного мужчину за тридцать.
Денис нажал кнопку с номером 25.
В квартире было довольно чисто, но других признаков наличия женщины не наблюдалось.
В большой комнате стоял мягкий диван перед огромным плоским телевизором. Перед диваном — низкий столик. На столике — пульт.
— Садись, посмотри пока. За мной абсент, — сказал Денис.
Женя почти утонула в диване. Словно из ваты!
— Я не смотрю телевизор, — заметила она. — Там нет ничего кроме глупостей и вранья.
— А ты включи. Не пожалеешь.
— Ну, ладно.
И нажала кнопку пульта.
— Вы смотрите программу «Власть» с Евгением Киселевым, — сказал телевизор.
И весь огромный экран заполнило изображение того самого усатого ведущего, которого обожала смотреть ее мама, когда Женя еще училась в школе. Классе в пятом, кажется. Или в шестом? Потом ведущий куда-то пропал, а мама сначала долго искала его на каком-то другом канале, а потом переключилась на чтение колонки в «Новой газете».
В дверях появился Денис с подносом, на котором возвышалась зеленоватая бутылка, похожая на огромный прямоугольный леденец, два низких бокала, графин с водой и вазочка с кусочками сахара.
— У тебя, что машина времени? — спросила Женя.
— Ты об абсенте?
— Нет, об этом.
И она указала взглядом на телевизионного Киселева.
— Нет, у меня спутниковая антенна, — улыбнулся Денис, опуская поднос на столик. — Это RTVi — последнее детище Владимира Александровича Гусинского. Ваше поколение еще помнит, кто это?
— Угу. Моя мама очень любила его НТВ.
— Вчера исполнилось ровно половина срока тюремного заключения Михаила Ходорковского, — сказало последнее детище Гусинского. — Представители интеллигенции собирают подписи под коллективным письмом президенту с просьбой освободить его по УДО.
Женя силилась вспомнить, кто такой Ходорковский. Да, Никита что-то говорил… И спорили на кухне мама с папой.
— Не интересуешься политикой? — спросил Денис.
И в его голосе явно прозвучало: «Ох, уж, эта современная молодежь».
— Вообще-то нет. Но здесь какая-то странная политика: ни нацпроектов, ни Путина, ни Медведева, подписи какие-то… Считаешь, что политика мною займется?
— Вся соль в том, что политика нами занимается, независимо от того, интересуемся мы ею или нет, — мрачно сказал Денис.
И вырубил телевизор.
— Не буду тебя мучить.
В воздухе повисла неприятная пауза.
— Ты меня не мучаешь, — наконец, сказала она.
— Да ладно. Я просто старый зануда-генерал, когда-то пивший «Клико» с декабристами. Точнее водку у Белого Дома.
— Я познакомлю тебя с мамой. Она будет в восторге.
— Приятно слышать.
В бокалы потекла светло-зеленая жидкость. Немного, не толще пальца.
— «Зеленая фея», — сказал Денис. — Прошу любить и жаловать.
Женя рассматривала этикетку.
— Ничего себе! 70% спирта.
— Именно так. Причем в большинстве наших баров норовят налить его неразбавленным — вполне естественно для страны, где принято предлагать дамам чистый спирт. В лучшем случае приготовят по-чешски со жженым сахаром. А вот французский классический метод — экзотика. Обычно бармены даже не слышали о таком, и смотрят удивленно и обиженно, если у них спросить, по-чешски они готовят абсент или по-французски. Поэтому я и пригласил тебя к себе. Никогда не забуду, как в одном из Коктебельских кафе шокировал публику, наливая в абсент воду из бутылки «Бонаква» через сахар, лежащий на вилке.
Он положил на бокалы ложечки из кружева металлических листьев. Между листьев были дырочки.
— Купил на блошином рынке в Париже, — гордо сказал он.
Ложечки были отдраены и блестели.
Поверх дырочек легли два кусочка сахара. Денис взял графин и начал очень медленно, по капле, лить воду на сахар.
— Настоящий абсент мутнеет, смешиваясь с сахарным сиропом, — сказал Денис. — Но «Ксента» — абсент магазинный так что такого эффекта ожидать не приходится. Есть фанаты, которые сами гонят абсент из листьев полыни и обмениваются рецептами. Но я не настолько увлечен.
— А чем плох магазинный абсент?
— В нем туйона мало. Вещество такое. Есть в полыни, можжевельнике и туе. Откуда и название. Считается галлюциногеном, хотя никто этого пока не доказал. Европейская конвенция запрещает правильное количество.
И он снял ложечки.
— Все, можно пробовать.
Женя с опаской пригубила подозрительный напиток.
— Ничего. Больше всего похоже на сироп от кашля «Геделикс».
— Ага! — усмехнулся Денис. — И то туйоны, и то туйоны. «Геделикс» делают из плюща. В дневнике Михаила Кузмина есть замечательная запись: «Пробовал абсент. Жуткая гадость!»
— Да нет, не гадость. Но горьковато. Почему им так увлекались в 19-м веке?
— История была следующая, — начал Денис, тоже отпив абсента. — Изобрели его еще в конце восемнадцатого века, а потом выдавали солдатам во французских колониальных войсках. Считалось, что он спасает от малярии. Военные и завезли в метрополию. Случилось это в 30-х-40-х годах. Абсент начал входить в моду, но пока не мог конкурировать с вином. Но в начале 60-х из Америки завезли виноградную тлю под названием филлоксера. И она съела сначала виноградники Франции, потом Европы, а лет двадцать спустя добралась до Африки и России. В газетах появились карикатуры: тля, развалившись в кресле, держит бокал с вином. Филлоксера выпила все вино, так что пришлось французам перейти на абсент. Потом научились прививать европейскую лозу на американский корень, но эстеты утверждали, что у такого вина «лисий вкус». Что это такое, в наши дни уже никто не знает. Дофиллоксерное вино сохранилось, стоит астрономических денег, но у него вкус старого вина, совсем не тот, что был сто лет назад. Может быть, имелась в виду лиса из басни про зеленый виноград? Но, так или иначе, эстеты хранили верность абсенту, пока в 1905-м году известный абсентист фермер Джин Ланфрей не расстрелял всю свою семью. Правда, вместе с абсентом он выпил несколько бутылок вина, но это не учли и обрушили весь гнев на абсент. Думаю, что винное лобби. После того как Ланфрея признали виновным, абсент был запрещен. «Зеленую фею» реабилитировали только в начале 21 века. Кстати, «Ксента» — пожалуй, единственный магазинный абсент, от которого можно почувствовать настоящее абсентное опьянение.
— А чем оно отличается от обычного?
— Индивидуально. Обычно бодрость, веселость и измененное цветовосприятие. Иногда смазанное зрение и терпимость к боли.
Весело действительно было, и цвета, кажется, стали чуть-чуть ярче.
— А, правда, когда-то считалось, что питие абсента — это билет в сумасшедший дом? — спросила Женя.
— Считалось, — невозмутимо протянул Денис. — Но неправда. Смотря сколько выпить, конечно. Если один бокал раз в месяц — совершенно безобидно. Если бутылку за один присест… Вообще-то у туйона есть смертельная доза. Благонравные французские буржуа пили бокал перед ужином, максимум еще один в обед. Те, кто пил больше именовались абсентистами. Кстати, считалось неприличным слишком много пить на людях, и абсентисты научились переходить из одного кафе в другое и пить всю ночь. Кончалось это эпилепсией, параличом и смертью, — он пожал плечами. — Алкоголизм как алкоголизм. У меня год может стоять одна бутылка абсента. Я ни на что не подсаживаюсь. Даже кальян курю от случая к случаю.
— У тебя есть кальян?
— Конечно.
— Угостишь?
— Обязательно.
Денис ушел на кухню «за закуской», а Женя подошла к книжному шкафу, большому, массивному, темного дерева, и стала изучать полки. Подборка книг среднего российского интеллигента. Только шире и интеллектуальнее. Огромная коллекция литературы по Серебряному веку и Декадансу, художественные альбомы, книги по истории и философии, мифология, религия, классика.
И вдруг целая полка книг одного автора, отчасти в мягких обложках. Покетбуки. Олег Верховский. Тот самый! Да, теперь она вспомнила: есть такой писатель. Не самый известный, но уже довольно популярный. Немного скандальный, немного шокирующий и умопомрачительно смелый.
На той же полке сиротливо приютились две книжки другого автора. Женя с удивлением прочитала его имя: «Денис Князев».
— Вот ты и познакомилась с Олегом Верховским, — услышала она за спиной голос Дениса.
Он входил в комнату с подносом. Закуска оказалась шашлыками со сладким перцем и помидорами. Женя заподозрила, что шашлыки куплены в каком-нибудь супермаркете, а потом разогреты в аэрогриле или микроволновке.
— Олег Верховский — это ты? — неуверенно спросила она.
— Конечно, — сказал он, ставя поднос. — Когда-то я решил взять псевдоним. Думал, работаю преподавателем, а собираюсь писать нечто довольно откровенное и фривольное. Еще уволят! И неизвестно, что подумают коллеги и что студенты. Будут обсуждать мои книги у меня на лекциях. А теперь жалею. Две последние вышли под «Денисом Князевым», но продаются хуже. Брэнд не тот.
Женя проникалась осознанием того, что сидит рядом со знаменитым писателем, и пробовала шашлык.
А Денис думал о том, что профессия писателя до сих пор производит впечатление на обывателей и вызывает уважение пополам с восхищением. И о том, какой это неверный хлеб, не позволяющий бросить приносящую стабильный доход преподавательскую работу.
— Ну, что, кальян? — спросил он, собирая пустые тарелки.
— Кальян.
Денис выключил свет и зажег свечи в изящном литом подсвечнике. Достал кальян с подоконника из-за занавески. Высокое сооружение с основанием из синего цветного стекла, похожее на восточную вазу и двумя отводами для трубок. В вазу Денис налил молока и вскрыл красную коробочку с витееватой надписью.
— Это шиша — кальянный табак.
Засыпал его как в трубку в верхнюю коническую вазочку кальяна и зажег. Комнату заполнил приятный аромат, какой-то совсем не табачный, скорее фруктовый.
— Угу, — пояснил Денис. — С фруктами.
И дал ей мундштук, которым оканчивалась одна из трубок.
— Закрой пальцем, вот так.
Он затянулся, выпустил дым вверх.
— Теперь ты. Медленно, постарайся почувствовать вкус.
Горячий дым согрел небо, терпкий и вкусный. После нескольких затяжек наступило расслабление, хотелось откинуться на подушки, полузакрыть глаза и смотреть на пламя свечей. Сегодня, завтра, бесконечно, всю жизнь.
— Это и есть правильное кальянное состояние, — прокомментировал Денис. — Я впервые попробовал кальян на одной из писательских конференций. Там его пропагандировала девушка, которую звали «Маниша». Представь себе изящную фигурку в длинном атласном платье стилизованном под что-то восточное и высокую прическу на шпильках — настоящая японка. Она проводила для нас чайные церемонии, правда, китайские, и зажигала кальян. В комнате собиралось человек пятнадцать курильщиков и любителей чая, и затягивались по очереди от единственного кальяна с двумя трубками, почти такого же, как у меня. И, представляешь: в соседних комнатах бухают по-черному, а у нас тихо, спокойно, читаем стихи по кругу и говорим о луне. «Интересно, кто первый опишет это в своем романе?» — спросил один из присутствующих. Не понимаю привязанности националистов к собственной культуре. А если чужая в чем-то лучше? Неужели зазорно позаимствовать? Если бы крестоносцы не позаимствовали восточные традиции, в Европе и сейчас бы мылись раз в месяц.
— Теперь кальян предлагают на вечеринках пользователей ЖЖ, — заметила Женя. — Я, правда, там ни разу не была.
— В народ пошло, — сказал Денис.
Было далеко за полночь. Кальян догорел, и оплавились свечи. Женю отчаянно клонило в сон. А этого никак нельзя было допустить. Она прижалась к Денису и положила голову ему на плечо.
Он обнял ее и нашел губы, горячие и пахнущие кальянным табаком. Опустился ниже, касаясь губами шеи, расстегнул ворот блузки. Спустил ее с плеч. Под пальцами напряглась теплая кожа ее спины и поддалась застежка лифчика. Обнажились темные соски, набухшие и твердые. Он коснулся их языком и обнял сосок губами.
Женя освободилась от блузки, проклиная тугие, застегивающиеся манжеты. Последние, наконец, были побеждены, стянуты куда-то вверх, и блузка брошена на валик дивана.
Пальцы Дениса нежно-нежно, едва качаясь ее живота, сползли вниз. Пуговица джинсов была расстегнута, и молния пропустила его руку. Он положил ладонь между ее ног, словно хозяин. Расстегнул брюки. И ее ладонь легла поверх его руки: «Да, это твое, бери!»
По телу разливалась сладкая истома. Резинка трусиков поползла вниз, и его палец лег на горячую складочку ее тела, поверх волос, и погрузился в теплую влагу. Джинсы были стянуты, и оказались на полу в одном коме с колготками. Она была обнажена, а он одет. За исключением только одной части тела, которой мужчина входит в женщину, раздвигая плоть.
Его рука властно сгребла ее кожу над клитором, сжала почти до боли, помяла в руках, словно черенок цветка. И бутон раскрылся, возжаждав наполнения, и наполнился влагой до краев. Она поднырнула под него, впуская и обнимая. Он наполнил ее ласково и властно. Ткань брюк коснулась ее живота, такая грубая по сравнению с плотью. И ее руки легли на его спину поверх рубашки. Ножки выбралась из-под него, чтобы помочь ей раскрыться еще больше, как тюльпан, роняющий лепестки, как ротик птенца навстречу пище, и обняли его, прижав к себе, заставляя войти глубже. Как можно глубже, насколько хватит сил!
А губы жадно приникли к его губам, словно хотели слиться с ними, потерять себя, стать одним. Сердце забилось чаще, и напряглось все внутри, как струна на высокой ноте — подтяни еще и порвется. Наверное, на этой ноте поют птицы в райских садах, под такую музыку вызревают яблоки бессмертия на Авалоне, и дрожат лепестки цветков персиков в мистических горах даосов. Они стояли где-то на вершине, стараясь слиться друг с другом, и у их ног плыли облака. Она впилась зубами в его плечо у основания шеи, чтобы выпить его, сделать собой и не отпустить. И они начали падать вниз, струна порвалась, и еще долго дрожала, звуча все ниже.
— Я люблю тебя! — закричала она.
Он с улыбкой погладил укус и отодвинул ворот рубашки.
— В Древний Индии такими отметинами хвастались друг перед другом. Ты — гениальная женщина!
— Ты тоже, — сказала она. — Ты — удивительный мужчина.

Когда она проснулась, солнце ярко светило в окно. Встала, мягкий ковер ласкал ступни. Поверх вьетнамских выпуклых цветов лежали солнечные блики. Подошла к окну, коснулась тюля, прошуршали раздвигаемые занавески. Где-то вдали за новыми кварталами, бульварами и скверами с не успевшими вырасти деревьями, сияла Москва-река. Женя зажмурилась от света и потянулась как проснувшаяся кошка.
Торопиться было некуда, суббота. В Универе какая-то незначительная пара. Даже две. Но все лекционные и не особенно интересные. Женя твердо решила прогулять.
Из соседней комнаты был слышен стук клавиатуры.
Она прокралась в коридор, к двери и заглянула. Денис сидел за компьютером совершенно обнаженный и с умопомрачительной скоростью стучал по клавишам. Она оценила его фигуру: ничуть не хуже, чем у Никиты, только шире в плечах и как-то мужественнее. Наверное, потому что старше.
Подошла к нему, обняла. Он обернулся, окинул ее взглядом: хрупкое тело с маленькими грудками и длинными волосами, рассыпавшимися по плечам.
— А если эти волосы распустить, она в них скроется вся , — процитировал он. — Я переделал твоего «Рембо». Было бы правильнее поручить это тебе, но не удержался. Будешь читать?
— Конечно!
— Садись, а я пока приготовлю завтрак.
И она перевела курсор к началу файла.