По разным дорогам жизни

           Очередной вечер катился уже к закату, заканчивая лето, подготавливая таёжный край к лирическо-грустной осени. Уставший, измученный город, уже включал яркие огни, возвращая людей по домам, по хатам. Было уже девять, когда в современную многоэтажку вошла быстрая женщина.
   
      По первым шагам, по манере снимать лишнее у входа, хозяин квартиры, семьи и совместной судьбы, Василий Дмитриевич, сбрасывая очки, отлипая от болтливого «ящика», понял: «Не в настроении пришла его активная старушка, общественный деятель по дружбе с африканскими народами!..»

   — Что-то не так, Валечка!?

     Поздней старости, седовласая и крепкая супруга, как обычно, обрамлённая в строгий деловой костюм, не пошла сразу в ванную, смыть загазованного мегаполиса всякую грязь. А сразу кинулась в комнату мужа, семидесяти пятилетнего старика – акварельными красками пропахшие покои, его последнюю жизненную крепость. Без привычных «привет и здрасте», опираясь на косяк, на волнительном нерве, возмущаясь:
    — А ты знаешь, что наша внучка в деревню поехала!?
    — Не понял… — вскинулся глазами и бровями располневший  хозяин, — к сватье что ль, к нашей Петровне?

      Отрываясь от двери, от мужа, устремляясь в своё убежище, в своё личное пространство, швыряя одёжку, втискиваясь в воздушные тапки, влетая в дорогой  турецкий халат:
    — Вот какую благодарность мы заслужили с тобой на старости от единственной внученьки! Дочка звонила мне… говорит: Дашка схватила сумку… видно с вечера собрала… и по самому утру на автовокзал… Оттуда матери написала, что к этой поехала!
     — Николаевна! — уже из кухни послышался муж, по отлаженной привычке разогревая ужин для любимого человека. — Почему ты так не любишь нашу сватью? Она же хороший человек…
     — А за что я должна её любить… если она переманивает мою внученьку, совершенно городского человека,  в своё убогое захолустье, в эту дикую тайгу, где комары с воробья! А кусаются, как осы, оставляя жуткие волдыри! Что она там будет делать среди этой беззубой алкашни и провонявших навозом, баб-сплетниц? Где даже магазина нет… а только дешёвая автолавка! Мне дочка рассказывала, как там разговаривают все… мат на мате! Она два раза туда съездила... ей хватило!

      Василий Дмитриевич, расставляя японские тарелочки, аккуратненько, салфеточки и вкусности, всё как любит Валентина Николаевна, остужая цейлонский чай, заваривая его по традиционному методу в мелких кружечках, вздыхая:
     — Зато наш Сашенька, наш зять, очень рад этому! Сам не ездит, годами мать не проведывает… так хоть Дашенька за всех нас будет умней… навестит нашу одинокую сватью. У тебя есть я, у меня - ты! А она всё сама… и никогда, не жалоб, не упрёков, не просьб о помощи… Я её всегда уважал и уважаю. Зря ты так о ней…
    —  Дочка жалуется… — перед зеркалом взмахнули крылами ярко накрашенные брови трудолюбивой общественницы. — Твой Сашка, поменял работу… стал меньше получать… позже приходит с работы… совсем схудал!
   — Я понимаю… тяжело нашей Вики! Привыкла на широкую ногу жить… Хочет как мама жила! Но, пойми, Санька ушёл оттого, что предприятие перекупили молодые богатеи-москвичи. Им главное прибыль… а людей они в упор не видят…

       Пенсионерка, впадая в  болото негодования, влетая на кухню, отшвыривая  полотенце с красными драконами и жёлтыми иероглифами:
   — Ты мне ставишь в упрёк, что вместе ездили отдыхать по заграницам, да-а?
 
     От нервного срыва, нарумяненные щёки, покрываются матовыми пятнами. Василий Дмитриевич, успокаивая своё сердечко, нежно трогая супругу за душистые плечи, мягонько усаживая за стол:
    — Успокойся Валюша… вот твои любимые… купил у грузин… а это в лавке Махмуда… конечно, не Париж… но кушать можно!
 
      Перед глазами дорогой пергамент, картина из солнечной Греции, украшающая просторную кухню. Присаживаясь напротив, виноватыми глазами поглаживая маковый рулетик:
    — Что я скажу, Валь! Только не обижайся… не волнуйся… до скандала, до слёз, до капель и таблеток не доводи!

      Гладко выбритый пенсионер грустно смотрит в окно, на пролетающий недалеко пассажирский Боинг 777, на чёрные хвосты дымов угольной ТЭЦ, вздыхая, виновато вытягивая морщинистую улыбку:
    — Моя родная… зря ты так на нашу Дашеньку! Она правильной девочкой выросла, благодарной! Я рад, что успешно сдав экзамены в институт, она поехала в гости к нашей Марии Петровне! Маша заслужила это!.. А деревня всякая бывает… пойми, там много очень добрых и отзывчивых людей… там главная ценность тишина и воздух… там звёзды самые живые и близкие к земле…

      Старик усмехнулся, смахнул крошку, зажал в рябом кулаке, что-то вспомнил, дополнил:
      — Мне как-то Дашенька об этом сказала! Мы тогда на даче были, уже в ночь, вместе на небо смотрели… ели чёрную смородину… всякую ерунду несли… (улыбается, глазами цветёт и тает) — Ты тогда уезжала в Москву на слёт общественников. Я, говорила: городское небо совсем не помню, а по деревенскому всегда скучаю. По острым макушкам тёмных елей за огородом, по пению ранних петухов… по алмазной росе… грустному плачу одиноких кукушек за полем…

       Погрустневший  Василий Дмитриевич, глянул снова в мёртвое пластиковое окно, дребезжанием принимающее удаляющийся гул приземляющегося лайнера. — Зря наша дочка, с самого начала деревню на свои штыки одела… комарья и баб испугавшись!
    — А я выходит, не заслужила, чтобы ко мне на дачу приезжала, да!? Последний раз была два года назад! А нищая деревня, с дыркой на улице, выходит лучше моего райского уголка?..

       Валентина Николаевна, нервно катая сизые губы, вот-вот сорвётся в слёзы, души - разрывающий плачь, но сдерживается. Слушает, жуёт, глотает, думает, ест…

    — Понимаешь, Валь! Вспомни молодую, начальную жизнь нашей дочки Вики, с её славным Сашкой. Помнишь, как трудно им было… как они, надрываясь, зарабатывали себе на маленькую квартиру… внучка часто болела… чтобы работу не терять, дети кого просили посидеть с Викушей!? Из далекой деревни… за 400 километров к себе кого звали!
    — Я работала!!! — тотчас вспыхнула разбитая хозяйка, — Я была на хорошем счету в конторе! Меня ценили и уважали! — глухим звуком выстрелила заместитель председателя общественной организации, намазывая масло на булку, раскалённым взглядом прожигая сердце напротив. — Я зарабатывала деньги, чтобы тебя по миру повозить! Ты, Вася, мой сердечный и покладистый… вроде не против этого был тогда! А сейчас в упрёк мне это ставишь!
   — Зря ты так! Я ведь не об этом, Валь! — насупился старик, выколупывая акварельную краску из-под ногтей.
   — Я тебе сколько раз говорила… над столом не ковыряй свою мазьню!
   — Прости, Валь! Виноват! Я тоже хорошо ведь зарабатывал тогда… могли бы вытянуть, и без твоей работы! Ты ведь могла уволиться… с внучкой посидеть! А помнишь, что ты ответила?

      В дорого меблированной трёшке, на просторной кухне повисла напряжённая минута, отправляя время уже в прошлое, тикая раритетными часами, остужая воду в дорогом самоваре, уже не гремя тонким фарфором, не делая питательные глотки. 
 
    — Ты сказала тогда: Я не хочу старухой раньше времени быть! Я молода и красива! Хочу жить и отдыхать, как хочу! Трудности должны закалять семью! Если их не вынесут без посторонней помощи… значит, грош цена такой семье…

       Последнее предложение Василий Дмитриевич произнёс совсем тихо, пряча взгляд, спасительно рассматривая свои крупные ладони, по памяти изучая основные линии жизни, когда-то предсказание цыганки-гадалки.

     — Да! Я и сейчас так считаю! — отглотнули душистого чая, раньше срока прерывая нервную трапезу. — Нам с тобой никто не помогал! Своими горбами всего добились!
     — Могли бы! — тихо сказали в ответ, — да нечем было! Все нищие были! Тянули большие семьи от зарплаты до аванса! Что твои… что мои! Это, Валь, совсем другое дело! У нас совсем другие возможности были!

       Василий Дмитриевич, встал, распахнул дверь на балкон, туда, на большой воздух вышел, громче произнёс:
    — А бескорыстная Мария… она, бросая свою большую живность… падая колен перед земляками, чтобы приглядели за ней… на свой страх и риск, оставляла своё хозяйства и хату, неслась автобусом, чтобы с Викушей посидеть… на лето, часто забирая к себе! Мы ведь могли детям смолоду с квартирой помочь… разменять трёшку! А ты что тогда сказала… помнишь!?
    — Хватит!!! — вылетая из-за стола, крикнула раскрасневшаяся женщина. —  Спасибо, мой дорогой, за острый упрёк! Теперь этот разговор мне не забыть… хоть, и захочу, он будет мне всегда иглой колоть!

      Валентина Николаевна, что-то вспомнила по работе, стала листать дорогой гаджет, искать нужный номер. Когда ответили, как ни в чём не бывало, радостным и приветливым голоском справилась за итог заседания… протоколы… наличие фото, мнение шефа… Удостоверившись, что важное мероприятие прошло на высшем уровне, словно и не было сложного разговора с мужем, смывая «штукатурку», принимая душ, уже из ванной, мирным криком:
    — Я знаю… Вика тебя больше любит! Я была всегда строга с ней… приучала быть самостоятельной и дерзкой! Любить себя! Быть гибкой и мудрой, ради хорошей работы и достатка напролом ломиться, никого не жалеть! Потому что сердечную нюню и стеснительную размазню никто не пожалеет…

       Вода шумит, душистая пена, пузырями схлопывается, по загоревшему телу катается, течёт, добрым звуком проникая за дорогую дверь:
    — А ты её всегда нежил! Подсадил на рублёвые подачки! Она, не зная цену этим деньгам… помнишь… тратила их на всякую ерунду... попугайчиков и крыс заводила! В деревне любовь какую-то с вонючей козой завела... косички ей заплетала...

      Василий Дмитриевич, прильнув ушами и сердцем к двери, зная отходчивый характер любимого человека, для которой работа всегда была на первом месте, с улыбкой в ответ:
    — Добавлю! А ты знаешь, Валюш… мне как-то Вика открылась! Бедная Мария, живя на нищенскую пенсию, всегда скапливала для неё какую копейку. Ничего не имея дорого и лишнего, не тратилась. А провожая в обратный город, всегда конвертиком дарила деньги, от себя последнее отрывая! Вот поэтому я безгранично люблю нашу внучку, что выросла отзывчивой и благодарной тому, кто посвящал всю себя родному человеку.

                25 мая 2026 года.