Золотая осень

из цикла "Пьяные разговоры"

Мы не виделись лет сорок. Столкнулись на привокзальной площади. Просто чудо какое-то.

Осень была в разгаре. Деревья стояли жёлтые, красные, кое-где уже лысые — как старые веники. Листья на асфальте лежали бесформенными лоскутами: будто кто-то изорвал пёструю афишу и плюнул сверху. Лужи отливали бензиновой радугой. С козырька у входа на вокзал текла вода, оставляя на асфальте рыжие пятна — до того ржавые, будто плакала железная крыша. Какой-то мужик в телогрейке пил из горла, привалившись к урне.

Кукина я узнал сразу: те же пухлые щёки, обвислые, та же капризная складка губ. Смущала только ряса. Впрочем, я не удивился — слухи доходили. Хотя где Борька, а где церковь. Я ж его как облупленного знаю.

— Боря? Ты?
— Я.
— Ты как?
— Нормально.
— И я, слава богу, не хвораю.

Обнялись. Покурили. Вернее, курил я один. Он просто стоял рядом и вдыхал.

— В старших классах ты дымил как паровоз — вспоминаю.
— Нельзя, — говорит. — Сан не позволяет.

Вот, думаю, как человек изменился. К лучшему, наверное.

— Зачем приехал? — спрашиваю.
— К отцу на могилу.
— А я к матери. Хотя какая она мать — родила и сдала в интернат.
— Меня тоже. Только отец. Мать умерла раньше.
— Повезло.
— Кому как.

В гостинице взяли два соседних номера. Боря переоделся. В джинсы, футболку с аляповатым рисунком и кожаную косуху с блестящими молниями — прямо престарелый рокер. Только лицо не совпадает. Не брутальное оно у него. Бледное, рыхловатое, и бороденка реденькая.

Почувствовав немой вопрос в моих глазах, виновато:

— Понимаешь, это я, чтобы не светиться. Ряса обзывает. Все пялятся и ждут от тебя святости. В ней даже пукнуть — и то постесняешься.
— Понимаю. Это как строгий тёмный костюм для Совета директоров. До начала корпоратива.

Заглянули в гостиничный ресторанчик — так себе, неуютный, —  поехали в Гостиный Двор. Надо же встречу отметить по-человечески.

Заказали графин и закуску. Официант принёс рюмки с золотыми ободками, на худеньких ножках.

— Я из обычных стопок люблю, — говорит Борис.
— А тебе дозволительно? — киваю на водку.
— Как говорит Библия, вино веселит сердце человека. — Разливает, чуть промахивая мимо рюмки. — Тут только меру соблюдать надо.
— Может, тогда нужно было половинкой графина ограничиться.
— Так уже заказали! Ну не допьём!
— Шутишь?

Глупо улыбается. Замечаю у него золотую коронку. Сейчас даже цыгане такие не носят.

Выпили.

— Окуньков бы! Помнишь, которых мы на речке ловили на выползка?
— А потом кошка пришла. Муська, одноглазая, ухо драное. Сожрала всю рыбу, сволочь.
— Хорошая была кошка.

Господи, о чём я — о паршивой кошке много лет спустя.

— Я хотел детей учить. — Поддевает вилкой селёдку. — Поступил в педагогический. Отбарабанил два курса. Понял: учусь одному, живу по-другому. Ушёл в семинарию.
— А я тогда в Ярославль подался, в институт резиновой промышленности.
— Галоши проектировал?
— Ни дня. Пошёл в комсомол. Секретарём. Потом инструктором в горкоме. Приватизировал пансионат «Золотая осень». Теперь там ресторан и сауна.
— Хорошо. Вернее, плохо. Но тебе, наверное, хорошо. А ты что, верил в коммунизм?
— До конца советской власти. Понарошку.
— Теперь в рынок веришь?
— В рынок нельзя верить. В нём надо участвовать. Как в картах. Главное — знать, когда сбрасывать.
— Ты отменно умел мухлевать.
— Все мухлевали. И сейчас мухлюют.
— А я нет.
— Ты с Богом не мухлюешь? Многие из ваших реально верят?
— Не думаю.
— А ты?
— Иногда да, иногда нет.
— И что делаешь?
— Работаю. Крещу, отпеваю, исповедую. Людям нужна надежда.
— Охмуряешь прихожан?
— А ты дурил комсомольцев?
— Я им обеспечивал карьерный рост. И давал путёвки. На кавказские курорты.
— Путёвки давал местком. А здоровье у молодых и так было в достатке.
— Это у тех, кто не употреблял. А кто тогда не пил…
— Тем более комсомольцы! — смеётся.

— Ну а ты что предлагаешь вместо путёвок?
— Надежду на спасение.
— А если его нет?
— Тогда мы оба клоуны.

Помолчали. Официант приносит киевские котлеты, лежащие в лужице масла, с косточкой, обёрнутой папильоткой из бумаги. Протыкаю котлету ножом — из неё вытекает жидкость.

— А дети у тебя есть?
— Есть. — Виноватая улыбка, будто признаётся в мелкой краже. — И попадья есть, и две дочки. Взрослые уже. Внуков растят.
— Внуков? — переспрашиваю. Становится не по себе. Борька с внуками — противоестественно. Борька, который воровал удочки и поджигал школьный туалет, засунув между досками мятую газету со спичками.
— Троих.
— А дочки-внучки твои… они-то верят?

Долго жуёт. Глотает. Потом, глядя в стол, на котором уже натекла лужица из-под котлеты:

— Не очень. Только иногда притворяются. Кажется, просто чтобы сделать мне приятное. Приедут на Рождество, стоят со свечками, зевают, смотрят на часы. Я на них с амвона — а они мне глазами подмигивают.

Усмешка, но безрадостная.

— Терпеть не могут, когда длинную службу служу. А я назло тяну.

Пьёт водку, морщится.

— А тебя-то Господь детишками наградил?
— Сыном. От первого брака. Видимся редко.
— Редко — это как?
— Поздравляет с Новым годом. И когда деньги нужны.

Боря сочувственно вздыхает и решительно заказывает второй графин. Мол, раз уж встретились. Его мера, кажется, превосходит мою. Завтрашнее похмелье обещает быть тяжёлым.

На шестой рюмке смотрю: возле барной стойки две слегка покоцанные чаровницы средних лет, но с учётом нашего возраста — самое оно. На одной шерстяное платье в облипку, на второй — блузка с бантом, как у учительницы литературы. Пьют вино из хрустальных бокалов. Смотрят на нас, как на пустой холодильник: дверца приоткрыта, внутри полка с засохшей горчицей и просроченными яйцами.

У нас их, соответственно, четыре. Понимаю: они согласятся. Потому что в этом городе им больше не с кем.

— Пойдём клеить? — подначиваю Борю. Он же священник — точно должен отказаться.

А он вдруг как возбудился:

— Давай! Мне ту, что помоложе.
— Это почему?
— Потому. Она мне больше подходит. Видел, какой у неё на шее золотой крестик? И не пьёт, прихлёбывает только.
— Ты что, собрался ей грехи отпускать? А попадье своей потом расскажешь?
— Да ты что! Ладно, разберёмся.

Подкатываем. Наших дам зовут Лена и Света. Представляюсь Виктором Анатольевичем. Он — по инерции — отцом Варсонофием.

— Варсонофий? — удивляются.
— Боря — перепредставляется Боря. — Это я сперва пошутил.
— А вас можно просто Витей? — спрашивает вторая.
— Витя умер. Остался Виктор Анатольевич и его бумажник.

Женщины хихикают. Заказываю коньяк. Потом предлагаю продолжить в гостинице.

Выходим под дождь. Он всё так же лупит по асфальту, по нашей одежде. Лужи уже сомкнулись в одно серое море.

— Зонтик бы, — говорит какая-то из них.

Ловим такси. Сажусь спереди. Кукин с нашей «добычей» — сзади. Плащи на женщинах распахнуты. Лена, та что с крестиком, поглаживает ногу, обтянутую капроном; коленка у неё круглая, с двумя ямочками и бледным следом от резинки чулка — должно быть, сползшего где-то по дороге. Вторая, Света, сидит смирно, и от неё прёт тепло, сладковатое, с примесью духов и чего-то ещё — из тех, что называют «женским». Боря сидит между ними, сложив руки на коленях — как в храме. И не смотрит на них. Ни на голые коленки, ни на то, как блузка задирается, открывая белую полоску живота Лены. Или Светы. Смотрит ровно перед собой, в спинку моего сиденья, и шевелит губами — без звука.

Водитель включает дворники. По стеклу ползёт вода, искажая фонари, делая их похожими на дрожащие жёлтые сопли.

Достаю сигарету. Не закуриваю. Кладу обратно в пачку.

— Шеф, сделай музыку потише.

Водитель удивляется, оборачивается ко мне плохо выбритым лицом:

— Так музыки ж нет.
— Вот и сделай.

Пожимает плечами. Тишина становится плотнее. Теперь слышно, как дышит каждая из дамочек.

Закрываю глаза. Машину покачивает на колдобинах.

И думаю: хорошо, что в этом городе идёт дождь. Хорошо, что мы не остались здесь. И нам обоим уже не помочь.

Похмелье оказалось тяжелее, чем ожидалось.

Наши несравненные фемины, пока мы спали, выгребли из нас всю наличность. Хорошо, паспорта не тронули. И не отыскали мою кредитку — вчера, расплачиваясь в ресторане, я сунул её в карман брюк.

Больше всего Борька переживал за свой крестик.

Пришёл ко мне в номер, сел на край кровати, вздыхает.

— Моя пошла в ванную. Я сижу, налил коньячок из дорожной фляжки, потихонечку отхлёбываю, кайфую. Выходит она в комнату — без всего. И тут увидела мою рясу. Нацепила на голое тело, ходит по комнате, жопкой крутит. — А ты, значит, и вправду Варсонофий, — смеётся. — У меня с попами ещё никогда не было. Ну думаю, сейчас свальный грех и свершится. Снял нательный крестик, в тумбочку запихнул.
— Зачем?
— Чтобы Он не подглядывал. При нём как-то неудобно. Самое обидное, что у нас так ничего и не случилось. А может, и к лучшему. Сморило меня, заснул я. А утром смотрю — бабы нет, и денежек тоже, и крестик пропал. Зачем взяла? У неё же свой есть.
— Наверное, на память. Или для подруги.
— Тогда ладно.

В общем, отказался Кукин в милицию заявление писать.

— Стыдоба, говорит, какая. А вдруг до начальства донесут — скандал.
— Что, выгонят?
— Да не, вряд ли. Но точно обматерят. А уж если моя Аринка узнает…
— Супружница?
— Не, любовница.

Ничего себе — думаю. Я своего друга детства, оказывается, недооценил.

Помолчали. Потом Боря говорит:

— Слушай, а у тебя где мама похоронена?
— На центральном.
— У меня батя — тоже. Давай туда сгоняем? Всё-таки для этого сюда и вернулись. К самым близким людям.
— Давай.
— А потом в кабак! Хорошенько помянем…