С приветом из Франции

Жила-была я. Дело было в девяностые, окраина Питера. Стрёмное время, жестокое.

Я жила в единственной девятиэтажке, что возвышалась над пятиэтажками. Хрущёвками.

Гулять меня пускали только с собакой. Опасно. Как будто наш старый пудель, который только и мог во сне храпеть и пердеть, мог кого-то отпугнуть. Думаю, родителям было просто лень таскаться с нашим Эдиком по продуваемым ледяным ветром улицам.

Эх, Эдик — педик, — думала я обычно перед выходом. Я эти прогулки терпеть не могла, несмотря на то что это была фактически единственная возможность на время вырваться из-под контроля родителей. А потом я встретила Анну-Марию. Нормально, да? У девочки имя как из бразильского сериала.

Она была... Деловая.

Смуглая, с длинными тёмными кудрявыми волосами и неожиданно яркими голубыми глазами.

Она подошла ко мне первая и сказала:

— А давай дружить. Мы только переехали, и я никого тут не знаю ещё.

Как чёрт возьми это легко в двенадцать лет. Просто подойти и сказать «давай дружить». В сорок так не прокатит.

— Откуда такое имя? — спросила я.

— Мой папа француз, — ответила она.

— И где он? — спросила я.

— Во Франции, конечно.

Фантазёрка, подумала я.

А вслух ответила:

— А давай дружить! Я — Ксюша. А это мой дряхлый рыцарь Эдик-педик. Пошли вдвоём с ним гулять?

— А у меня дома сенбернар, огромная такая, Бастилия зовут. Но с ней дед гуляет только. А пошли. До пятницы я совершенно свободна.

— Бастилия? Серьёзно? Там же, где и французский папа? Во Франции?

«Во дает», — второй раз подумала я.

И мы стали дружить. Она, в отличие от меня, могла делать что захочет, хотя и была младше на год. Как же я завидовала! Меня контролировали так, будто я была инкассатором и перевозила миллионы.

Если бы не Эдик, меня бы вообще кроме школы никуда не выпускали. Моя новая подружка гуляла где хотела и сама по себе, как кошка.

У меня был чёткий временной лимит возвращения домой, и, если я опаздывала на полчаса, дома меня встречал отец с ремнём и мать с корвалолом. Меня не били, но... Пугали. Я этого огромного солдатского ремня с тяжёлой бляшкой в руках огромного мужика моего отца боялась, как огня.

Вообще, у нас дома было не очень. Родители самозабвенно орали друг на друга и, объединив свои силы, орали на меня. Войска коалиции, превосходящие силы соперника, — думала я печально в такие моменты.

Я у себя дома была абсолютно бесправна. Как рабы на хлопковых плантациях в Штатах. Всё время, не занятое уроками и прогулками с Эдиком, я занималась домашней работой: вытирала пыль, мыла посуду и разбирала полки в шкафах.

Родители думали, что готовят меня к будущей семейной жизни. А то замуж не возьмут. Я ясно представляла себе экзаменационную комиссию «замуж» в виде моего будущего мужа и его родителей, которые сидят за столом, накрытым бордовой скатертью с бахромой, и смотрят, как я строгаю морковку на борщ. И выставляют оценки за мастерство.

Замуж в двенадцать мне не хотелось. Если замуж похож на жизнь моих родителей, особенно.

Их, моих предков, вполне можно было разводить в разные стороны бойцовского ринга так, чтобы они под улюлюканье толпы дубасили друг друга. И зрители делали бы ставки. Я бы ставила на мать — она отличалась редким коварством, с неё стало бы ткнуть противника в глаз прямо ногтем, а потом хлопать глазами, уверяя, что не слышала правила о том, что тыкать нельзя.

Конечно, я проводила за уроками максимальное количество времени. Я была рекордсменкой по урокам. В комнату ко мне время от времени заглядывали, чтобы убедиться, что сидит ребёнок за столом, скрючившись, и корпит над задачами. Могли крикнуть: «Что сгорбилась! Выпрямись!»

А я читала. Всё подряд: что-то находила дома, что-то находила в районной библиотеке, и вот я уже не Ксюша в своей крохотной комнатке, а героиня Бурской войны.

Или хозяйка огромного дома.

Или встречаю прекрасного принца. Принца хотелось, только чтобы у него не было ремня с солдатской бляшкой, и чтобы он не был огромный, щупленький чтобы был, и чтобы ненавидел домашнюю еду. Чтобы не надо было его обстирывать и наглаживать ему рубашки.

Такой, чтобы был самостоятельный принц. На самообслуживании.

Я много фантазировала сама с собой, не любила обманывать других, боялась разоблачения — главным образом, ну и каждую легенду надо поддерживать.

А не это сболтнул и забыл — это вообще стрёмно.

И рассказы Анны-Марии, Ани, про отца-француза, который её любит и заберёт к себе, я воспринимала как фантазию, просто направленную вовне. Кто-то мечтает о принцах, кто-то об отцах, я мечтала о сверхсиле, чтобы давать отпор родителям.

Или о том, что я найду клад и уеду от них на край света.

Взрослые для меня в ту пору поголовно были мудаками. Они делились на опасных, вроде маньяков или моих родителей, или безобидных, вроде бабок на скамейках, что шипят тебе вслед, «ш-ш, шлюхой вырастешь». Ага, непременно. Как сиськи отращу, сразу в шлюхи подамся с вашего благословения.

Вообще, нас, детей, тогда за людей никто не держал, на нас орали училки, нам делали замечания прохожие. А уж соседи критиковали от души.

И я честно не могла понять, почему Аня так ждала отца. Взрослый? Точно мудак.

У неё были красивые вещи. В нашем захолустье, в безденежье, где все носили треники, кеды и хрен пойми что, донашивали за старшими сестрами, у неё была красивая одежда. Но потрёпанная, нестиранная. Неухоженная.

Наверное, её мать в секондах отоваривается, — решила я.

Однажды она пригласила меня к себе. Начался период межсезонья, лили дожди и дули ветра, и гулять было совершенно невозможно.

Эдик делал страдальческие глаза, и весь вид его выражал возмущение, типа: «Ты что, в такую погоду хозяин собаку из дома не выгонит. А ты заставляешь».

Аня пригласила меня, и я убедилась в том, что сенбернар реален. И он занимает половину их квартиры. Она, Баська, Бастилия была размером с компактного медведя. И самое главное, она была добрая. В отличие от Эдика, который так и норовил тяпнуть за палец.

Я не могла натрогаться Баськи, и мы буквально слились в объятия втроём. Мы тискали её бока, она лизала моё лицо языком, похожим на огромный кусок ветчины.

А потом раздался шум и грохот, и звон бутылок...

И в квартиру зашла родня Анюты. Мать — высокая, красоты неописуемой женщина, модель, актриса, ангел во плоти. Глаза, губы, тонкие запястья.

Пьющая. Это я сразу поняла, что у Ани родня — алкаши. И я сразу поверила в то, что они раньше жили в центре. А потом переехали сюда.

Пробухали жильё.

И начался шабаш, трамтарарам, какие-то пьяные лица, дед у Ани с красным, как у Деда Мороза, носом. Они пили, орали, пели. Не обращая на нас никакого внимания...

Так я узнала причину того, почему она ходит везде сама по себе, и никто не следит за чистотой её туфелек.

Они пили и закусывали, не спрашивая, а не голодна ли Аня.

Моя подруга сохраняла полное хладнокровие, видимо, к похожим застольям она уже успела привыкнуть.

Я скомканно попрощалась и вывалилась под дождь.

Ещё никогда в жизни мне не хотелось ни о ком позаботиться, как о ней.

О них двоих, об Аньке и её псине. И я думала о том, как здорово было бы найти клад прямо сейчас, и мы бы уехали втроём. За тридевять земель, в тридесятое царство, и пусть мои психи и её алкаши останутся здесь одни.

Я злилась на её отца, если он реально существует! Как он мог её бросить так, среди этих.

С тех пор я начала её подкармливать. Прятать в карман бутерброды.

И вообще, всё что можно было унести. Мои, конечно, заметили и списали на то, что расту.

А я старалась отложить для неё всё что можно. Мне было страшно думать о том, что дома её не кормят.

Она ела. Хорошо, что она ела.

Я думала, что делать с Баськой, ей я ничем помочь не могла…

Я воображала себя могущественным рыцарем на белом коне, что проскачет триста метров до соседней пятиэтажки и вызволит двух своих любимых принцесс.

И будем мы жить втроём до скончания веков.

А потом за ней приехал отец. Настоящий, всамделишный отец из самой Франции и вырвал её из рук алкашей. Я не знаю, как они её отдали, или, может, продали, или обменяли на вагон водки. Тем не менее, он забрал их обеих. И после того, как я узнала, что он забирает их обеих... Я поняла, что не все взрослые мудаки.

Потом она присылала мне письма. С приветом из Франции. И фотографии полароидные, где она с отцом и Баськой. И туфельки у неё были всегда чистые, и улыбалась она до ушей, и отец её улыбался до ушей, и даже Баська улыбалась до ушей.

А я думала о чудесах, и о превратностях судьбы, и о том, что если сильно верить, то это сбудется