Приют имени Святой Анны лаборатория Артура. I

Дрон вспорхнул из ниши в стене КПП и завис над правым плечом, жужжа как большой шмель и подмигивая красным глазом видеокамеры. Механический неживой голос строго спросил:
— Вам назначено?
— Нет, — ответила Ласточка. Её одолевало мучительное желание развернуться и бежать отсюда без оглядки, затеряться в паутине сырых городских улиц, бежать, до родного Парадайза, к тёплому электрическому свету, к друзьям, коллегам и пациентам, к привычной работе. Подальше от Артура, одна только мысль о котором провоцировала головокружение и противную крупную дрожь. Она стиснула кулаки в карманах пальто, изо всех сил заставляя себя оставаться на месте.
— Ждите, — велел дрон и улетел.
Ждать пришлось совсем недолго – едва ли четверть часа спустя Ласточка уже сидела у двери директорского кабинета, на том же самом жёстком деревянном диванчике, где совсем недавно сидели Владимир и Камилла. Впрочем, Амальтея появилась на этот раз довольно быстро. При виде ненавистной докторши директриса изумлённо распахнула ярко накрашенные глаза.
— Вы-ы?!.. Но почему...
Ласточка быстро встала.
— Я хочу поговорить с Артуром.
Амальтея довольно быстро взяла себя в руки и одарила Ласточку холодной вежливой улыбкой.
— Вы ошиблись, милочка. Доктор Стюарт в тюрьме. По вашему лживому навету, так что, советую вам от всей души: лучше убирайтесь отсюда. Все знают, где гуляют ваши дети, — как бы между прочим, прибавила она, — и не составит особого труда...
На этой торжественной ноте и без того многострадальные нервы Октябрины сдали окончательно. До этой минуты она как-то держалась. Теперь же угрозы – её главный психологический триггер – сработали безотказно. Только не совсем так, как рассчитывала Амальтея.
Ласточка вспыхнула, шагнула вперёд – и вдруг неуловимо-быстрым движением перехватила директрису за шиворот, дёргая на себя. Будь Амальтея не такой толстой, Октябрина вздёрнула бы её в воздух как котёнка, а так – просто ворот дорого суконного пиджака врезался в шею. Правда, врезался довольно болезненно.
В следующее мгновение Ласточка, пользуясь замешательством директрисы, грубо втолкнула Амальтею в её кабинет, выбив дверь её же затылком, и, когда они оказались внутри, пинком захлопнула дверь обратно. Директриса задохнулась, рефлекторно ухватилась за ворот. Ласточка догадывалась, на какие деньги приобретено дефицитное в Городе натуральное сукно, и шёлковая блузка, такая нежно-розовая, как предрассветное небо, и переливчатое тяжёлое колье из оправленных в платину рубинов. И вид этого колье, его благородный блеск в ложбинке полной груди, разозлил её ещё больше. Если такое, вообще, возможно.
Не выпуская воротник, Октябрина метко ткнула Амальтею в живот свободной рукой и, когда та согнулась, с размаху швырнула жертву о стену – точь-в-точь таким жестом, которым её недавно бросил Артур.
— Слушай сюда, швабра размалёванная, — зашипела Октябрина. — Я с шестёрками дискуссий не веду. Или ты зовёшь мне своего начальника – немедленно, слышишь? – или я за себя не ручаюсь. — Она снова встряхнула Амальтею, да так, что у той зубы клацнули. — Вы не только обнаглели в край, вы ещё и лично меня довели. Так что рекомендую захлопнуть пасть и слушаться. Ферштейн?
Оружия у Ласточки, разумеется, не было – с ним бы она не попала на территорию учреждения. Она подхватила со стола нож для писем и быстро приставила к сонной артерии директрисы. Та уже опомнилась и прохрипела, благоразумно, впрочем, не дёргаясь:
— Тронешь меня – отправишься вслед за своим начальником, Хейгелем...
— А мне плевать. — Ласточка прижала нож чуть сильнее, и лезвие слегка вдавило кожу. Амальтея примолкла. — И вообще, он твой начальник.
Директриса, видимо, поразмыслила и приняла единственно верное в такой ситуации решение. Может, поняла, что лучше не препираться с заведомо более сильным врагом, пребывающим, к тому же, в состоянии аффекта. Особенно когда у него острый нож.
— Мне... нужна правая рука.
— Без фокусов.
— Конечно.
Амальтея осторожно подняла дрожащую руку и сжала серёжку в ухе двумя пальцами.
— Доктор Стюарт... к вам посетитель.
Ответа Ласточка не слышала.
— Вы её знаете. Боюсь, она очень настойчива... да… Он вас примет. Но сам не поднимется.
— Ключ.
— Без пароля...
— Пароль.
— Браслет...
Ласточка грубо сдёрнула браслет с полной руки. Потом точно так же сорвала с шеи колье.
— Полагаю, на мою зарплату куплено. — Она сунула украшение в карман куртки и встряхнула Амальтею ещё раз, с заметным удовольствием. Та ударилась затылком о стену и обмякла.

Состояние Моники за это время не изменилось, она всё так же спала тяжёлым медикаментозным сном, не шевелясь и едва дыша. Каждый новый приступ всё больше истощал её, так что сон оставался лучшим лекарством. В конце концов, даже если опустить болезнь, то во сне она не могла узнать что-то страшное и расстроиться, а значит – не придётся лишний раз обкалывать её успокоительными.
Ласточка, заглянувшая навестить её незадолго до встречи с Эллисон, только проверила показания приборов да укутала прикорнувшего на соседней кровати Олега. Что ж, хотя бы эти двое были у неё на виду. А вот Фрейя снова куда-то запропастилась, и это уже начинало пугать. Впрочем, маячок в часах сообщал, что девочка в лаборатории. С недавних пор она много времени проводила с Элеонорой и её подопечными, помогая в ремонте и бегая по мелким поручениям. Вот только явно избегала встречаться с родителями. Немудрено, она ведь боялась отца, хоть и любила. Самуил Абрамович, в свою очередь, был безопасен исключительно в трезвом состоянии, а в таковом он пребывал только в рабочее время.
Мона открыла глаза. Голова болела так, будто об неё разбили бутылку, тело не слушалось, даже пальцы отказывались сгибаться, а глаза, кажется, стали видеть ещё хуже. Нашла взглядом Олега, спящего на соседней койке, и немного успокоилась, правда, не до конца, потому что ей снился Вадим. Они снова разговаривали о какой-то ерунде, даже смеялись, в какой-то момент он захотел её обнять и... Как в прошлый раз испуганно отпрянул, обронил невнятное «надо идти» и исчез. Этот сон вселял безотчётную тревогу. Ещё больше угнетало отсутствие возможности на эту ситуацию повлиять, помочь... Только лежала бревном под капельницей и смотрела в потолок воспалёнными  глазами.
— Доброе утро, — шёпотом, чтобы не разбудить Олега, приветствовал шаман. Он, со свойственным ему невозмутимым видом, сидел по-турецки на полу и перебирал чётки, лежащие поверх раскрытой книги – и откуда только успел взяться.
Замученная лихорадкой, уставшая от катетеров и электродов, страдающая от боли, то ноющей, то режущей, Моника приложила титанические усилия, чтобы обернуться на голос. Она и в первые дни знакомства выглядела не лучшим образом – всё-таки тяжелобольная, но теперь словно в этой болезни растворилась и растеряла весь энтузиазм. На приветствие шамана она кивнула, но затем опять закрыла глаза и отвернулась, не было сил. Некоторое время спустя вновь безучастно посмотрела на Гича, будто ища что-то в его лице, вздохнула и закрыла глаза обратно. Хакерше было страшно и жутко оттого, что она в любой момент могла умереть, причём боялась она не за себя, а за тех, кому придётся с этим жить. Ни Дэннер ведь, ни Ласточка, ни даже Мэдди не смогут себе простить её гибели. А тиски всё равно сжимались, Мона чувствовала, как теряет силы, угасает, как из истощённого тела медленно утекает жизнь. С отравлением организм, кажется, справился, но оно оставило последствия, которые к тому же могли поставить жирный крест на потенциальном выздоровлении и заставить Монику вести обратный отсчёт до бесславной кончины на больничной койке с трубкой в горле.
— Дело плохо, — вздохнул Гич, перелистнул страницу и негромко запел. Слов было не разобрать, а мелодия лилась неторопливо и плавно, тягучая, словно терпкий горный мёд. В ней сквозило нечто неуловимо-древнее и безграничное, будто горный ветер пел свою вечную песню среди могучих скал. Олег сонно заморгал и открыл глаза. Потом ушёл за ужином. Вернувшись, старательно установил поднос на тумбочку, вздохнул и терпеливо уселся на табуретку в ожидании окончательного пробуждения Моники. Машинки были аккуратно припаркованы между вторым и компотом.
Просыпаться окончательно хакерша и не хотела как раз. На еду она и вовсе смотреть не могла, один только вид пищи провоцировал устойчивый рвотный рефлекс. Все те успехи, которых удалось добиться за последнее время с полноценным питанием и лечением, сошли на нет, и Мона вновь превратилась в полупрозрачное немощное создание, которое того и гляди растворится в воздухе и исчезнет. Думать о своих чувствах ей сейчас было противопоказано, но никаких мыслей, кроме крамольных и суицидальных, в голову не шло, а не думать вовсе не получалось. Оставалось только отвлечься на что-то, вот только – на что именно?..  Да, кстати, в шахматы они с Мэдди так и не поиграли...
Гич, и подавно, куда-то ушёл. А вернулся уже с гитарой. Уселся на пол, как какой-нибудь хиппи, и принялся спокойно что-то наигрывать. Если бы Самуил Абрамович это увидел, он бы рассвирепел, но доктор – о, чудо! – на сей раз находился там, где ему и полагалось быть – в оперблоке. Только дежурная медсестра, забежавшая проведать пациентку, изумлённо поглядела на шамана, да Олег распахнул глаза. Вопросов не задавали, Гич подсознательно внушал некое почтение, даже робость, и спрашивать его было боязно. Мелодия пересыпалась каскадами коротких отрывистых ноток, странная, переполненная диссонансами. А сам Гич при этом начисто игнорировал окружающий мир и сидел с абсолютно непрошибаемым видом, хотя бинты сползли с рук и поплыли красными пятнами.
Если ранее у Моники был только один товарищ со странностями, то теперь их образовалось целых два, не считая Вадима и Ласточки, которые снова куда-то запропастились.
Да Моника и сама не была образцом адекватности, но сейчас количество странностей уже переходило границы дозволенного. Конечно, Гич с гитарой не вызывал злости и раздражения, однако и желания вскочить и танцевать не вызывал также. Ещё и Владимир куда-то делся опять на пару с Мэдди... У Моники создавалось впечатление, что она лишь всех раздражает, и окружающие только и ищут момент, чтобы от неё избавиться, закрыть в палате, отстранить ото всех дел, лишь бы не отвлекаться. Мона понимала, что с вероятностью в девяносто девять процентов накручивает себя, однако отделаться от этих мрачных мыслей было довольно тяжело. Это обстоятельство тоже не вызывало улыбки и не давало повода для оптимизма.
А когда она открыла глаза в следующий раз, шаман уже исчез. Наверное, она просто уснула ненадолго, а он ушёл куда-то. Олег тоже убежал. За окном стемнело, в вечернем синем воздухе носились мелкие мокрые снежинки. Даже погода удручала.
Деваться от этого мерзкого чувства было некуда. В голову только неустанно лезли мысли из разряда «раньше было лучше».
Сидела она до того в своей холостяцкой норе в гордом одиночестве и потихоньку загибалась, ни на что не надеясь, всё было просто и понятно. А теперь столько людей вокруг, причём таких же психанутых, бесконечное движение, суета, новые болезни и новые разочарования вперемешку со старыми. А главное – хорошего получилось мало: улучшение состояния сменилось тяжёлыми приступами в стенах ОРИТ. Помимо этого Моника в принципе чувствовала себя мешком с картошкой, и теперь ей стало совсем не по себе: опять угроза смерти, опять неизвестная болячка, опять одиночество. Зачем только вообще в эту историю ввязывалась?..
Мона тяжело вздохнула и снова закрыла глаза, тайно надеясь больше их не открыть. Страшным унижением было для неё то, что все вокруг вынуждены тратить силы на помощь ей, безнадёжной и умирающей. Лучше бы добили. Или Артур бы траванул чем-нибудь, чтобы не мешала. Незаменимых людей не бывает.
Знала бы она, что как раз Артуру-то своим состоянием и обязана, но такого, в принципе, лучше не знать. Нервы целее будут.
Когда Моника проснулась в следующий раз, шаман так и не вернулся. Зато рядом сидела Фрейя. Она забралась с ногами на стул и увлечённо что-то читала при свете карманного фонарика – за окном как раз стемнело, а верхний свет был выключен на ночь. Девочка была одета в пижаму и растрёпана – вполне по-больничному. С поста дежурного доносились звуки вечерней передачи. Передавали очередной репортаж о сгоревшем складе.
— Что это – преступная халатность или запланированная диверсия?.. — нарочито-суровым тоном вопрошала ведущая. Голос её показался Монике смутно знакомым. — Связано ли это с печально известными событиями в Парадайзе, и каким образом относится к трагедии Константа?..
— Об этом смотрите в следующем выпуске! — прервал другой голос, мужской и басовитый. Фрейя раздражённо вздохнула, покосившись на приоткрытую дверь палаты. — А сейчас реклама!
Сперва Моника приняла Фрейю за Олега – недавние галлюцинации и общее состояние не позволяли доверять своим органам чувств и мозгу заодно на все сто процентов, а потому Мона предпочла как следует вначале проморгаться. Нет, это действительно была Фрейя, беззаботно читающая книжку. Из-за приоткрытой двери доносился вечерний новостной репортаж, не несущий для Сэд никакой смысловой нагрузки.
— Привет, — прохрипела она, обращаясь к девочке, тут же закашлялась и кое-как вернула себе нормальный голос. — Ты чего тут делаешь?
— Привет. — Фрейя закрыла книжку и, подойдя к столу, налила воды в кружку. — Мой брат сказал, ты плохо себя чувствуешь, а все заняты в ожоговом центре и инфекционном. Вот я и решила тебя навестить. Вдруг, тебе что-нибудь понадобится. — Она осторожно, но довольно профессионально помогла Монике приподняться и поднесла кружку к её губам. — Вот, после капельниц всегда пить хочется. По себе знаю.
— Правда, — обессиленно кивнула Моника и немного отпила из кружки. Зрение, кажется, ухудшилось ещё на единицу, если не больше, но и поделать с этим ничего нельзя. В любом случае, последних очков будет пока достаточно, а до следующих она может не дожить.
— Тебе не скучно тут со мной сидеть? — поинтересовалась хакерша у Фрейи, переведя на неё полуслепой обречённый взгляд. — Из меня плохой собеседник.
— Да не-е, — девочка улыбнулась. — Если станет скучно, я почитаю. — Она присела на краешек кровати. — Я тоже плохой собеседник. Девочки говорят, я фрик. Но, по-моему, они сами скучные. Они даже не читают ничего. Как можно ничего не читать, не представляю.
— Если ты читаешь, значит не плохой, — заметила Моника тоном знающего человека, как будто у неё была куча друзей. Хотя – ведь в самом деле же была, правда, приобретённая не совсем цивильным способом. — Можно не читать. Правда, ничего хорошего в этом нет. Но с другой стороны, что толку от чтения, если не хватает мозгов понять то, что читаешь? Кстати, что у тебя за книга?
— Вот уж точно, — согласилась девочка, и весело улыбнулась: — Я как-то взяла у мамы одну книжку – вообще ничего не поняла! Что-то там было про заболевания сердца, и как их распознать... очень сложно. А, это Человек-невидимка. Он был добрый, и хотел всем помогать. Но его все обижали, поэтому он стал злой. Я уже читала два раза, а сейчас захотела перечитать.
— Ну, для каждого возраста и человека есть свои книги, — философски ответила ей Моника, медленно моргнув. — У меня тоже есть свои книги, но тебе, наверное, они будут неинтересны, возраст не тот. Да и интересы у меня... Немного другие.
Тут голос Моники сделался печальным. Она ведь почти постоянно думала о смерти и своей болезни, и книжки читала соответствующие: «Мемуары гейши», «1984», а такое для Фрейи пока было, пожалуй, рановато. Пусть и жизнь у девочки была не розовая и сладкая, как зефирка, но нагнетать уж точно не стоит.
— Мама так и сказала, — кивнула Фрейя. — А какие у тебя интересы? Я, вот, читать люблю, — немедленно поделилась она. — Ещё люблю печь. Печенье, там... или хлеб. — Девочка мечтательно зависла, глядя куда-то вверх, и сглотнула слюну. — Только у нас дрожжи кончились. Если бы не надо было ехать на автобусе в ветеринарку, я бы купила, но у Локи подошло время прививок. Он такой смешной, когда болеет... А, кстати, что такое столбняк? Я спрашивала у мамы, а она говорит только – по заброшкам не лазь, и не подцепишь.
— Я тоже люблю. Пока зрение не испортилось. Сейчас вообще почти ничего не вижу, — Мона печально вздохнула. — А готовить меня не научили... Да и не могу я, безногая же. Столбняк? — Моника задумалась ненадолго, но затем, как настоящий голосовой справочник, выдала: — Инфекционная болезнь с очень большим процентом смертельных исходов и тяжёлым течением. Характерным признаком является судорожное сокращение мышц, до такой степени, что они кости ломают. У меня одноклассница от него умерла чуть ли не на уроке. Ой, что-то я заговорилась совсем...
Фрейя задумчиво покивала.
— О-о... действительно, страшная болезнь. Получается, нельзя пропускать прививки, а то вдруг Локи её подцепит... Меня тоже не научили. Просто так вышло, что сначала у нас не было денег, а я захотела хлеба. Я нашла книжку с рецептом и сделала, пока мама была на работе. Я хотела посмотреть в Сети, но электричество тогда отключили, и компьютер не включился. А телефон я потеряла. Мама сказала, что надо купить новый, но мы всё никак не купим... а хочешь, почитаем вместе? Я могу вслух почитать, если тебе трудно. — Понятно, откуда у Олега тяга к чтению. Если дети часто оставались одни и без электричества – а оно явно так и было – то что им ещё оставалось. Или же мать сама привила им любовь к печатному слову. Почему именно мать – да потому, что, как Моника успела заметить, отец ею не отличался: книги он читал только совсем уж низкопробные, а всю необходимую информацию закачивал прямо в справочный имплант. Гаджет был скрыт волосами, но доктор частенько будто бы задумывался, прижав палец к виску. Наверное, схожие чипы помогали Дэннеру и компании лучше понимать местный язык. Хоть они и с одной планеты, а за две сотни лет любой язык способен измениться до неузнаваемости.
— Книга куда лучше телефона, — заметила Моника со знанием дела. — Но моя семья не могла себе позволить ни то, ни другое, поэтому я просила книги у старушки, живущей на соседней улице. Она, правда, была полусумасшедшая, и принимала меня за свою внучку, — тут Сэд грустно и иронично улыбнулась, — но моя мать сношалась с таким количеством мужчин, что утверждать наверняка я просто не могу. Ой, опять меня понесло... — Мона даже немного покраснела, осознав, что выкатывает ребёнку, пусть и относительно подросшему, грязные тайны своей жизни с далеко не с самыми приятными подробностями. — Если дашь очки, я тоже могу почитать тебе. Где-то на тумбочке должны быть...
— Конечно, сейчас. — Фрейя разыскала очки на тумбочке и протянула Монике. — Вот и я говорю! А то девочки уткнутся в свои телефоны – что там может быть интересного? Скучно. А у мамы тоже плохое зрение. Только она говорит, что очки ей тяжело носить, и носит линзы. Носила раньше.
— Мне наоборот проще с очками, — отозвалась Мона, сменив мрачный тон на более добродушный и приветливый. — Их не забываешь в глазу, когда тебя кроет, а крыло меня регулярно. К тому же, линзы надо довольно часто менять, а мне регулярные покупки такого... Кг-хм, характерного товара вообще не были нужны. Подозрения вызывают.
Тут Моника поняла, что заболталась совсем, и начала преспокойно рассказывать девочке о своей преступной жизни и её особенностях, а потому поспешила переключиться на книгу. Она, правда, для её худых полупрозрачных рук, обвешанных катетерами, оказалась почти непосильной ношей, и тонкое запястье предательски задрожало, однако Мона победила, и книгу сумела-таки удержать.
— Итак, где же ты остановилась? Или сначала начнём?
— Давай сначала, — предложила Фрейя, которую, кажется, ничуть не смутили подробности личной жизни Моники. И уютно устроилась с чаем.
— Хорошо, — отозвалась хакерша, открыла первую страницу и принялась читать.
Голос у неё был мягкий и даже немного убаюкивающий, пусть и хриплый от долгого молчания. Книжку эту Мона видела первый раз, а оттого читать интересно было и ей самой.
Пока они так читали, компания как-то тихо и незаметно пополнилась Олегом. Он принёс бутылку кефира и пачку печенья на всех, и устроился в изножье кровати, катая машинки по одеялу.
Они читали по очереди, чтобы не уставать. Голос у Фрейи оказался мягкий и выразительный, и читала она в меру артистично.
За окном повалил снег, в неоновых городских огнях кажущийся разноцветным. Сирены выли как будто бы чаще, чем обычно. Зато внутри электрический свет и привычные больничные звуки создавали особый, коллективно-трудовой уют.
В какой-то момент Моника устала и попросила продолжить чтение Фрейю, а сама просто закрыла глаза и слушала. Она не спала, но на этот вопрос отвечать тоже пришлось по нескольку раз, и Моника неизменно и стойко мотала головой на вопросы своих маленьких друзей, уточняющих, не уснула ли она.

— Что у нас сегодня? — Игрид педантично поставила чашку с остатками кофе на блюдце и внимательно посмотрела на собеседника – тоненького мальчишку-адъютанта с лейтенантскими погонами. Тот под её взглядом, тяжёлым и мрачным, как бетонная плита, аж позеленел.
— П-пожар... На складе боеприпасов.
Игрид моментально посерьёзнела.
— Убитые, раненые?
— По предварительным данным погибли шесть человек, трое от взрыва, двое под завалами, один пропал где-то внутри. Раненых больше сотни – взрыв был такой, что в окрестных домах стёкла выбило.
— Собери мне бригаду, — бросила Янковски, уже вскочив со стула и сдёрнув с вешалки свой китель. Несмотря на хромоту, бегала она резво. — Нужно ехать.
Снова всё плохо. Снова запах жжёной плоти, пороха и горелого пластика, чёрный дым стелется над Городом, и наравне со снежинками серые улицы засыпает развеянный по воздуху пепел. Вид развороченной улицы вновь вернул её мысленно в тот кошмар, где Игрид потеряла всех, кого знала. Она как когда-то висла на подножке грузовика с сапёрным оборудованием, глядя на чернеющее пепелище. Служебные собаки дёргались от взрывов, всё ещё раздающихся в груде бетона и стекла, бывшего когда-то складом. Игрид с большим трудом сдерживала себя, чтобы прям вот так не полететь в горящие завалы, без защитного костюма и противогаза. Удерживало лишь осознание, что она непременно погибнет под завалами, и больше некому будет координировать действия и спасать людей.
— Полковник! — к ней подлетел спасатель-доброволец. — Мы ещё погибших нашли! И... там репортёры, рвутся к сенсации... Можете с ними разобраться? Они мешают.
Игрид вздохнула, как разъярённый бык, спрыгнула с подножки и, поплотнее закутавшись в китель, захромала в сторону оцепления.
Полковник обладала уникальной способностью разгонять папарацци, словно мух мухобойкой – быстро и качественно. Правда, на камеры она всё равно попала, но её лицо и так уже не раз светилось в новостях, а её взгляд знал в Мегаполисе каждый, кто смотрел телевизор, тяжёлый и мрачный взгляд чистых серых глаз, что когда-то были небесно-голубыми.
Когда гвалт, наконец, затих, и последний журналист с камерой в обнимку прыгнул в фургончик с ненавистной надписью «PRESS» на борту, Игрид тяжело выдохнула и вернулась к месту проведения работ. Экстенды здесь не были замешаны, поэтому вызывать ЕМС и ублюдка Кронена не было нужды, и это обстоятельство внушало некоторое облегчение. Этого парня не любил никто, и если даже Игрид считала его откровенной сволочью и не хотела связываться лишний раз, то такого персонажа и в самом деле стоило опасаться. Другое дело, что каждая частичка пепла, падающая на синий китель, каждый щелчок ломающихся конструкций, каждый гром нового взрыва вызывал в воспалённом воображении болезненные картинки из далёкого прошлого. Игрид всеми силами избавлялась от эмоций, заставляла себя быть холодной и безучастной, но от старого-доброго ПТСР деваться некуда, а врачи, как известно, сами себя не могут вылечить.
Начальник склада, вызванный прямиком с белого трона, нервно переминался с ноги на ногу по засыпанной пеплом грязи, и рядом с монолитной фигурой неподвижно стоящей Игрид, кутающейся в китель, казался игрушкой на пружинке, которая от любого дуновения начинает припадочно трястись. Оба начальники, но сразу видно, что серьёзно отличающиеся. Первый наверняка трясся за своё место, звание и привилегии, вторая же была озабочена исключительно жизнями и безопасностью людей. А ждали эти двое возвращения спасателей из тлеющей груды бетона – пока она окончательно не обвалилась, все надеялись найти живых, ведь почти весь складской персонал в момент взрыва оказался внутри здания. Это по меньшей мере пятьдесят человек.
Рядом, почти что у ног Игрид, уже лежали одиннадцать чёрных мешков с телами, шестерых увезли «скорые» с воющими сиренами, и один из пациентов уже скончался по дороге в больницу. Восемьдесят процентов тела обожжено, с таким не выживают...
Скользнувшая между нейронами мыслишка, приправленная чисто врачебным цинизмом, немного вернула Игрид самообладание. По ней, конечно, не заметно, но душевного спокойствия знатно поубавилось. Всегда страшно, когда погибают люди. Но ещё предстоит разбор завалов, сапёрные работы и расследование, затем суды, похороны жертв, отчёты перед начальством... А людей-то уже не вернуть.
Из чёрной пасти обгорелых бетонных перекрытий появился отряд спасателей. Одного из них потеряли где-то внутри, и он, скорее всего, уже погиб.
«Ещё один, — мелькнуло опять в голове, — ещё один в траурном списке».
Среди снующих туда-сюда «скоряков» в синих куртках мелькнул Джейми... а может, просто показалось. Кто-то орал в рацию, кто-то просто орал, так, без слов.
— В пятую вези! — доносилось откуда-то справа.
— Да не берут нас в пятую, мест нету у них уже...
— Тогда в Парадайз...
— А чип где у него? Куда везти-то?
— В ухе... был. Чёрт с ним, теперь только долбаный Парадайз...
— Слыхал, у них главный детей воровал на органы...
— Да ты что!
— Я те клянусь, по телеку передавали... ты что, новости совсем не смотришь?
— Я работу смотрю! Потом жену смотрю, а на новости у меня времени нету... интубируем его...
— Поехали...
Какая-то женщина надрывно рыдала над мешком, медики её оттаскивали. Наконец, пшикнули успокоительным в лицо, она притихла и позволила себя отвести, а санитары погрузили тело на носилки...
Вот, доктор Борнштейн обрадуется, мелькнула мысль. Впрочем, Игрид тут же забыла про Ласточку, было не до того. Работы знатно прибавилось и у неё самой. Помимо злополучного склада, возникшего сегодня прямо во время кофе-брейка, Игрид ввязалась по поручению начальства в историю с подземным складом биоматериала, и до этого она просто не успела ещё добраться. Там ведь ещё свидетельница была, с ней бы поговорить неплохо...
От этих мыслей отвлёк грохот обвалившихся перекрытий. Здание склада испустило последний вздох и рухнуло окончательно под натиском воющего пламени. В дело пошли тонны воды, и работа Игрид на этом заканчивалась. По её приказу тела забрали в морг, сама же она села в машину и отправилась в офис, несмотря на то, что стрелка на часах приближалась к девяти вечера. Её предстояло много работы.
Единственный человек, которого Игрид искренне ненавидела, сидел сейчас в своём кабинете в кресле заместителя директора ЕМС и от скуки стучал ручкой по столу. И если даже у стальной полковницы начинал дёргаться глаз при виде этого колючего и скользкого человека, то что уж говорить про остальных? Кронена ненавидели все, даже высшее начальство, но ровно так же все они его боялись: кто знает, что у этого чёрта лежит в закрывающемся на ключ ящике стола?
Но сейчас не о нём, здесь явно не его рук дело. Со своим ведомством всегда воевать проще. А можно и вовсе обойтись без войны, если вовремя вынуть из широких штанин бутылочку чего-нибудь веселящего. Взяткой такой презент не назовёшь, но какую-нибудь важную секретаршу он успешно задобрит.

— Диверсия? — Женщина изящным жестом поднесла к пухлым губам чашку с чаем. — Почему провалилась?
— Потому что я допустил ошибку, — пояснил Владимир, пододвигая ей вазочку с печеньем. Женщина едва чашку не упустила и уставилась на него во все глаза.
— Ты?!
— Он, он, — скорбно кивнул Иммануил, театрально вздыхая. — С той минуты, как появилась эта его Ласточка, он чудит как Николай Второй с внешней политикой.
— Ну, не настолько! — осадил Владимир.
— Как Хрущёв с внутренней.
— Ну, это ещё куда ни шло...
— Вот как?.. — Женщина лукаво улыбнулась поверх чашки. — Кто такая Ласточка?
— Это особа, из-за которой он внезапно сделался конкретным идиотом.
— Чай горячий? — невинно поинтересовался Владимир, покосившись на чёрта.
— Молчу, — вздохнул тот.
— Командир. — В переговорную заглянул давешний снайпер. — Ты новости, вообще, смотришь?
— Иногда. А что?
— Пожар на складе.
— Это не я.
— На военном складе!
— И тем не менее, это не я.
— Ты не думаешь, что в этом может быть замешан наш друг Артур?
Дэннер терпеливо вздохнул.
— Возможно. Как там наши пленники?
— Помалкивают. Один решил себя голодом заморить, второй истерит, но тихонько.
— Не дайте им умереть.
— Ясен пень.
— Андрюха, — женщина прищурилась, — ты как всегда вовремя.
— Изабелла, — немедленно парировал Андрюха, — а ты, как всегда, на две недели опоздала. Это мы её в приют зафутболим, что ли?
— Да. Но уже не так очевидно. Изабелла побудет новенькой сотрудницей Парадайза, а я, в свою очередь, позабочусь, чтобы на неё обратили внимание.
— А где она сейчас, эта твоя дама сердца? — спросила вторая женщина. Она чай не пила, сидела в расслабленной позе, без конца вертя на пальце ключи от мотоцикла.
Дэннер тревожно вздрогнул и прижал пальцами микрофон, пожалуй, сильнее, чем требовалось.
— Ласточка, приём.
— Ласточка?.. — с улыбкой переспросила Изабелла у Андрюхи. Тот в ответ скорчил рожу. Эфир молчал.
— Да что ж такое! — прошипел Владимир. — Ни на минуту оставить нельзя!
— Простите... — В дверь легонечко стукнули, и следом в приоткрытую щель, шмыгая носом, аккуратненько протиснулась совсем уж мрачная и подавленная Эллисон. За руку она крепко держала кучерявого мальчишку в невзрачной приютской форме. — Ласточка просила привести этого ребёнка к тебе...
Дэннер очень медленно вздохнул, закрыл глаза, снова открыл и уставился на неё как питон на аппетитного пушистого лемурчика.
— Ласточка просила?.. — очень ласково переспросил он.