Осень цвета кармина

Осень цвета кармина
Архив располагался в подвале старого гуманитарного комплекса, и осень там пахла иначе, чем наверху. На свежем воздухе октябрь источал запах мокрых листьев и горьковатого тумана, а здесь царила многовековая пыль пожелтевших страниц. Запах бумаги мне ближе, хоть некоторые бы начали задыхаться.
            -      Это уникальный шанс, - сказал профессор Валевский, поправляя очки и не глядя мне в глаза. - Дневники Владимира Соколецкого - священный Грааль литераторов, это уникальная находка рукописей почти забытого поэта. Грант всего один, поэтому работайте вдвоем. И ради Бога будьте с Арсением профессионалами, оставьте эти ваши личные дрязги.
Профессор Валевский сморщился по-стариковски и устало вздохнул.
Мы с Арсением грызлись за каждый зачет, за каждую публикацию в “Вестнике филологии”, за внимание научного руководителя. Он называл мой метод анализа “дилетантским”, а я его - “устаревшим”. Однако, мы шли на равных, не уступая друг другу, но и не опережая.
И вот теперь вертели в руках чашки с горячим крепким кофе и думали, с чего начать работу с бесценным дневником поэта Владимира Соколецкого.
           -  Твои волосы в чашке с кофе, - презрительно отметил Арсений. - Даже эту деталь не в состоянии углядеть.
Я смутилась, отодвинула чашку подальше и промокнула кончик косы салфеткой. “Мистер аккуратность” не даст мне житья в ближайшее время, необходимо приспособиться.
Арсений еще раз скользнул по мне взглядом и тут же снова уткнулся в рукопись. Единственное, что мне нравилось в нем - красивые руки пианиста с длинными нервными пальцами. Арсений своих рук совершенно не жалел: натирал мозоли о ручки и карандаши, пачкал в чернила и собственную кровь из пореза о страницу. Думаю, его пальцы привлекали меня именно отсутствием страха жизни: они исследовали, маралась в грязи, находили и крепко сжимали. В остальном же Арсения я считала исключительно бездушным. Это и бесило больше всего.
          -   Ты уже смотрела оригинал? - спросил он не поднимая головы. - Почерк чудовищный, в первый раз с таким сталкиваюсь.
          -    Решила оставить тебе радость первого прикосновения.
           -   Так пришло время оценить. Или ты ждешь, что я всё буду делать один?
Я выхватила у него из рук листы, исписанные убористым, действительно чудовищным почерком. Слова были ровно как мы с Арсением: старались наползти друг на друга, спихнуть со строки.
Кармин. Владимир Соколецкий писал строки дневника кармином, добывая пигмент из кошинели, это общеизвестный факт, но почему-то именно сейчас это покоробило меня. Поэт воспевал в своих стихал страсть, но при этом и давил ее, словно надоедливое насекомое.
“Суббота. Е. Отказала мне в самой малости - испить капельки вина из губ” - прочла я вслух первую строчку.
               - Через три страницы он пишет, что выпил бы яд из ее ладоней, а еще через две - что мечтает видеть, как тлеют ее волосы, - хмыкнул Арсений. - Интересные стадии развития любви.
Серые, как ноябрьское небо, глаза Арсения смотрели с тем особенным выражением, которое я ненавидела с первого курса. Он считал себя выше других, выше всех человеческих чувств, даже сейчас он насмехался над поэтом. Его взгляд заставлял мой пульс частить, а язык - произносить колкости.
             - Похоже на тебя, - съехидничала я. - Тебе ведь тоже не дают покоя мои волосы. Когда ты увидел их в чашке с кофе, мечтал же, чтоб они истлели? Или ты о яде? И это по твоей части, твои глаза так и брызжут им.
               - Снова словоблудие. Твоя половина - страницы с первой по двадцатую. Моя - с двадцать первой и до конца.
Через три часа я знала о Владимире Соколецком больше, чем хотела бы. Его возлюбленная “Е.” была замужем, имела зеленые глаза “салемской колдуньи”, в наличии сердца и сострадания замечена не была и пахла “церковным воском и забродившей вишней”. Каждую субботу они встречались в Летнем саду, и каждая встреча заканчивалась его унижением. Из-за жестокой кокетки он готов был бросить ремесло поэта, потому что она высмеивала его стихи. “Е” исчезала на недели, чтобы вернуться с новым любовником, и тогда Соколецкий пил горькую настойку и писал самые страшные строки.
“Сегодня я увидел ее под руку с этим нахальным канальей. Он посмел украдкой ухватить ее за талию, чего она никогда не дозволяла мне. Я шел за ними до самой Офицерской. Закат кровоточил, как мое сердце”.
               - Аглая, - позвал Арсений, - на что похожи твои двадцать страниц?
                - На запущенную стадию одержимости. Впрочем, эта тема среди творческих людей не нова.
                - Мои похожи на предсмертную записку длиной в несколько лет. Соколецкий пишет, что нашел способ завладеть своей “Е” навсегда. Иди сюда.
Арсений освободил мне место, я присела за его стол. От Арсения пахло табаком и старым деревом - запах, который я ассоциировала с букинистическими лавками и почему-то с детством. Арсений указал пальцем на строчку, и я заметила свежую царапину, от этого стало легче и безопаснее.
“Кармин - это кровь насекомых. Чтобы писать о любви подлинно, нужно быть раздавленным точно так же. Я напишу последнюю страницу своей кровью. Может быть, тогда эта жестокая женщина наконец узреет силу моей любви, возвысит ее над ничтожными воздыханиями  прочих жалких поклонников.”.
               - Жутко, честно говоря, - по мне пробежала дрожь.  - Особенно, если помнить, что через три недели после этой записи Соколецкий покончил с собой.
               - Он повесился.
Мы замолчали. Я не решилась спросить у Арсения, страшно ли ему. Он, как всегда, ответил бы насмешкой, но я чувствовала, что в этот раз ему тоже не по себе.
Где-то далеко, наверху, хлопнула дверь - библиотека закрывалась на обед. Живой звук приободрил нас, разогнал сгустившуюся тревогу.
                - Я хочу понять, убил ли  он ее или только себя,  - наконец у меня смогли вырваться слова.
                - С чего ты взяла, что он ее убил? Об этом бы стало известно. Несложно вычислить загадочную “Е” из дам его окружения, Соколецкий описал в дневнике весьма подробные приметы. Я склоняюсь, что женщина была не более, чем больной фантазией.
                - Сначала Соколецкий целует подол ее платья. Потом преследует ее, как одержимый, желает подчинить, почти уничтожить. Это клиническая экскалация.
              - Тебе надо было работать профайлером, - усмехнулся Арсений. - Предлагаю сосредоточиться на фактах, а не на желании попробовать себя в роли детектива. Давай доведем дело до конца, только сугубо профессионально. Терпеть не могу твоих домыслов. Не так много времени нам осталось, можно потерпеть и вдумчиво погрузиться в текст, без лишних эмоций.
Я удивленно моргнула. В первые он так многословно озвучил свои претензии, обычно предпочитал уничтожать меня взглядом. Думаю, виноват октябрь.
            - Ладно, может, ты и прав. Тогда и без лишнего занудства, идет?
            - Постараюсь изо всех сил, - Арсений состроил гримасу.
Вскоре я придумала идею - совершенно безумную, но в тот момент она казалась единственно правильной.
Соколецкий писал: “Мы бродили меж могил, и ее смех разливался по кладбищу сотней маленьких колокольчиков. Я думал, что даже  мертвецы очнулись в блаженстве, заслышав этот дивный смех”.
          -  Повторить прогулку по кладбищу? - Арсений смотрел на меня с сомнением.
         -  Повторить состояние. Записи Соколецкого обрывочны и нелогичны. Мы не можем предоставить связный текст, пока не вникнем в суть.
                - Аглая, это называется метод реконструкции. Ты предлагаешь примерить роли поэта и его возлюбленной? Такого я, признаюсь, не ждал даже от тебя.
Я с трудом вынесла его презрение. Арсений не боялся ничего, чем часто хвастал. Разве что, кроме моих идей.
Ветер кладбища трепал нам полы одежды и бросал в лицо сухие листья. Горячий кофе мгновенно остыл, словно и его покинула жизнь, он смирился с торжеством смерти. Каменные ангелы простирали к небу замшелые руки. Я попыталась разобрать имена на плитах, но время стерло память о них навсегда.
            - Соколецкий пишет, что в тот день, 24 октября “Е” надела гранатовую брошь, - сказала я Арсению. - Он отметил, что камень выглядел на ней, как запекшаяся кровь.
             - Я читал эту запись, Аглая...Мне всё это известно...Не понимаю, к чему ты клонишь.
Арсений остановился и повернулся ко мне. В сумеречном свете кладбища он казался совершенно призрачным, непохожим на себя, но не страшным.
            - Есть какая-то особенная красота в том, чтоб хотеть уничтожить то, что любишь, - внезапно вымолвил Арсений. - Ведь только так и можно присвоить любовь себе целиком и полностью.
            - Это безумие, - прошептала я, но голос предательски дрогнул.
            - Безумие - одно из имен любви. Ты забыла, о чем во все времена писали поэты?
Арсений взял меня под руку, и мы пошли дальше. Я думала о том, что границы игры начинают стираться. Возможно, Соколецкий и “Е” начинали точно так же, их забавляла игра, казавшаяся невинной.
Через неделю мы добрались до середины дневника. Осень, тем временем, становилась всё холоднее, как и записи Соколецкого - всё бессвязнее и страшнее. На полях дневника появились рисунки: схематичные изображения женского лица, перечеркнутого, словно в него вонзался нож.
“Суббота. Она решила разорвать нашу связь. Она плакала. Я желал лишь одного: выпить ее слезы, отравиться ими и умереть. Вечером я купил в аптеке хлороформ”.
            - Он что-то замыслил, - сказала я Арсению, чувствуя, как мои пальцы холодеют.
              - Хролоформ, - задумчиво произнес Арсений. - Возможно, ты была права, и он мог что-то сделать с загадочной “Е”, а это значит, что она-таки из плоти и крови.
              - Или что-то сделал с кем-то еще. Мы должны срочно разобрать его каракули и дойти до финала.
Мы работали молча, не поднимая головы. Я чувствовала, как между нами, растет и уплотняется нить, сотканная из тьмы, которая возникла еще на кладбище, а теперь питается безумными строчками мертвого поэта. Иногда Арсений задерживал взгляд на моем лице дольше, чем следовало. Я не одергивала его, словно была во власти гипноза.
Мы оба знали, что грант только один. Мы оставались соперниками, несмотря ни на что.
            - Осталось четыре страницы, - сказал Арсений наконец. - Последний день жизни Соколецкого. Давай расшифровывать вместе.
Последние записи были сделаны кровью, как Соколецкий и писал вначале. Настоящая кровь. Я почувствовала головокружение и тошноту.
“Вот и конец. Всё готово, любовь моя, я не разочарую. Сегодня точно нет. “Е” думает, что я отдам ей письма. Хочет уничтожить следы моей любви, так боится скандала и визгов общества. Она не знает, что я приготовил нечто лучшее.
Она узреет лишь две чаши на столе, две чаши цвета ее божественной кожи. Если любовь наша истинна, мы выпьем из одной чаши и останемся вместе. Если нет...ей придется ответить за то, что она повергла в прах мой рассудок.
Впрочем, я передумал. Для чего давать ей выбор? Она зла и бездумна. Она выберет жизнь, суетную, пустую жизнь с мужем и детьми и изменами, а я останусь один. В вечной огненной гиене, хотя с “Е” и она показалась бы раем”.
                - Дальше лист оборван, - прошептал Арсений.
                - Да, кто-то вырвал страницу, чтобы скрыть преступление.
Мы сидели, не глядя друг на друга. Ночь вступила в свои права, лишь слабый ночник нарушал ее безграничную власть. Карминовые буквы на страницах горели алым, и я вдруг подумала: а что, если никакой страницы никогда не было? Что, если Соколецкий не стал раскрывать свой “секрет вечной любви”?
           - Мы не знаем, что случилось с “Е”, - сказала я. - Никто никогда больше не упоминал о ней, хотя неоднократно были попытки пролить свет на биографию Соколецкого. Можно додумать финал. Разве будет в этом преступление? Все: биографы ли, историки ли выдавали за чистую монету отсебятину. Так было всегда. Соколецкий оставил нам подсказки. Две чаши, но что в них было?  Мы можем дописать его историю.
Я сама понимала, что предлагаю нечто невозможное, подлое и безумное. Арсений смотрел на меня долгим изучающим взглядом, и в его глазах читалось то же самое понимание, смешанное с ужасом.
           - То есть мы должны дописать убийство? Или, наоборот, прощение и отказ от любви? Мы должны теперь побыть в роли Господа Бога? - Он шептал это вкрадчивым зловещим шепотом.
            - Мы - двое ненавидящих друг друга и при этом...,  - я запнулась. - Каждый из нас ведь знает, доподлинно чувствует, как закончилась эта история...
Я молчала, глядя на свои руки. На столе стояли два стакана с остывшим чаем красно-бурого цвета, похожего на цвет кармина. Как чаши Соколецкого.
Арсений встал, прошелся по комнатушке и опустился возле меня на корточки. Он был так близко, что я могла рассмотреть каждую ресницу, каждую тень в уголках губ.
           - Знаешь, а мы все же удивительно похожи, - усмехнулся Арсений. - С тех пор, как мы начали читать этот дневник, что-то изменилось. Мне стало наплевать на грант, я больше не хочу с тобой бороться. Я хочу...
По мне заколотила дрожь. Я почувствовала, как вязкая паутина оплетает меня с головы до ног.
            - Я хочу узнать, чем это закончилось для них, - продолжал Арсений. - И чем закончится для нас. И неужели любовь - это только слова?
            - В первую очередь, любовь - это чувство.
            - Соколецкий доказал нам лишь то, что он маньяк.
             - Он и не любил. Одержимость не является любовью. Просто он совсем не мог без “Е”. Она сводила его с ума. Вырвать ее из сердца - значит умереть.
            - Или все же -  убить?
Все наши четыре года вражды,  сарказма, взаимных уколов сжались в одну горяченную точку. Я силилась, но не могла вспомнить, откуда взялась моя ненависть к Арсению, будто бы она была всегда, пережила века и расстояния...
           - Аглая, - сказал он, и в его голосе прозвучала какая-то отчаянная обреченность. - Мы в самом деле заигрались.
            - Да, - ответила я, - ведь в отличие от них у нас есть выбор.
Он покачал головой и поцеловал меня, поцелуй был долгим, протяжным, завлекающим.
Где-то наверху хлопнула дверь - сторож запирал архив. Мы поспешно отстранились друг от друга, тяжело дыша.
              - Завтра я поговорю с Валевским, - сказал Арсений. - Пусть он отдает грант тебе. Мне это больше неинтересно. Я не хочу больше играть. Мне не к лицу роль Соколецкого. Ты выиграла.
Он поднялся и пошел к двери. Тогда-то я поняла, что все-таки проиграла. Брошенная возлюбленная. Так кто же все-таки вырвал последнюю страницу дневника поэта? Не тщеславная ли женщина, привыкшая быть музой и победительницей? Она скрыла улики. “Е” не захотела проигрывать.
             - Арсений! - крикнула я, но дверь за ним уже закрылась.
На следующий день я шла через Летний сад, где когда-то гуляла “Е” со своим поэтом. Листья падали медленно и беззвучно, как засыпающие бабочки. Мы так и не расшифровали дневник до конца, он оборван на полуслове, а значит сенсации не будет.
Я взяла в библиотеке старый потрепанный томик Соколецкого, прижизненное издание. Редкий экземпляр, ведь он практически не переиздавался.
Между страниц лежала записка. Я узнала и карминовые чернила, тот самый нервный пляшущий почерк.
“Я решил. Не смогу я ее убить, ведь в ней моя любовь, вся моя жизнь. Пусть живет со своим мужем, рожает детей, стареет. Пусть забудет меня и мои стихи. Впереди вечность. Я навсегда запечатлел свою любовь в творчестве. В каждой букве. Читатель узнает себя в моих строках. Когда-нибудь двое таких же безумцев придут через сто лет и повторят наш путь. Но я желаю, чтоб они были осмысленнее, сберегли в себе чувства. Не будь безумен, новый Владимир. Не будь жестока, новая “Е”. Вы уже начали, и нет больше пути назад, вам придется дописать финал через “не могу”. Я сумел, как видите.”
Я уронила книгу. Люди испуганно обернулись, девушка подала мне потрепанный томик. Я взяла его в руки и застыла, погруженная в размышления. Когда я очнулась от дум, Летний сад был пуст, только старуха в платке кормила голубей у пруда, да ветер лениво ворошил лужи.
Последняя страница дневника все-таки существует, и она совсем не такая, как мы вообразили. Но она в каждом, кто рискнем повторить эту историю. И сейчас мне предстоит дописать наш финал с Арсением. Я стиснула записку в кулаке и пошла к нему. Меня провожала осень цвета кармина.