Ольховатка. Фима

Фима Кац смотрел в небо, по которому проплывали чёрные клубы дыма. Он лежал на дне окопа. Левой рукой Фима обнимал разорванный осколком танкового снаряда живот, а в правой зажал расчекованную осколочную гранату, которую дал ему командир отделения перед боем.
Гитлеровская пехота была уже совсем рядом – в двадцати шагах перед бруствером. «Тигры» перемахнули через первую линию траншей и теперь давили позиции
«сорокопяток». Там артиллеристы не уступая ни метра земли, подрывали танки фрицев вместе с собой – с гранатами в руках ложились под гусеницы.
Фима, выдернув чеку, крепко зафиксировал пальцами скобу, как учили его на курсах, и размахнулся для броска. Но в бруствер ударил снаряд и он, раненый осколками, оглохший от взрыва, упал на дно окопа, но пальцы не разжались на предохранительной скобе, наоборот – сжали гранату ещё сильнее. Чтобы не ослабить хватку Фима подсунул руку с гранатой под себя, под спину. Так и лежал: истекая кровью, навалившись спиной на затёкшую руку.
Боль ушла, осталось только чувство онемения и слабости, и Фима понимал, что умирает. Стрельба, взрывы, вой низко летящих снарядов, крики: всё смешалось в его голове и он уже, наверное, не мог отчётливо осознавать, что происходит вокруг. Краем глаза он видел, что немцы уже в окопе, что идёт рукопашная, и было только одно желание – подняться. Подняться и прийти на помощь своим ребятам.
До войны Фима был простым преподавателем в педагогическом институте. Высокий, сутуловатый и худощавый, от роду не обладающий никакими физическими особенностями, он был просто прилежный мальчик. В школе его любили учителя, а в институте его любили студенты, любили преподаватели. Он был всегда весёлый, не унывающий, отзывчивый и сугубо гражданский человек. Но, когда зимой сорок третьего года до него дошли известия о том, что всю его семью в Минске расстреляли из пулемёта нацисты, он оставил институт в Москве, где преподавал русскую литературу, и записался добровольцем. Ефим Кац был зачислен в стрелковый полк. Так Фима попал на фронт, сюда, под Курск.
Фима закрыл глаза и вспомнил утро, как начался бой, как сначала окопы засыпали бомбами немецкие самолёты, а потом повалила на них армада немецких танков. Всё было похоже на какой-то сюрреалистический мир, совсем не так, как пишут в книжках о войне. Это не было похоже не на одну фразу, из тех книг, которые ему приходилось читать до «тиража и типографии». Война оказалась совсем другой. Она была грязной, кровавой, беспощадной, без всякого налёта глупого, неуместного тут романтизма и лоска, который пытались придать ей авторы. Война была какой-то липкой и отвратительной.
Здесь всё было гораздо проще: были враги – нацисты и были они, бойцы Красной армии, что отстаивали свою землю, сражались за каждую травинку, за каждый камушек на этой земле. И пусть смерть. Пусть. Но землю свою они очистят он нацистской мрази. И с каждого, с каждого палача будет спрошено в полный рост за убитых детей, за баб с обезумевшими от горя глазами, скорбящих над могилками замученных карателями детей, за стариков, за сожжённые деревни и разрушенные города. За всё спросится с этих нелюдей!
Фима приоткрыл глаза. Воспоминания и мысли тут же улетучились. Они были мгновенны, но ему казалось, что прошло довольно много времени. Боль снова вернулась и, застонав, Фима зажмурился.
Немцы ходили по траншее, зачищая занятые окопы от ещё живых раненых красноармейцев. Рядом тяжело затопали сапоги, и кто-то сильно ударил Фиму в бок сапогом. Фима вскрикнул от боли и открыл глаза: перед ним стоял рослый ухмыляющийся гитлеровец. Немец кому-то махнул рукой и крикнул: «Jude! Hier ist ein Jude!» (Еврей! Тут еврей!)
Подошли ещё двое. Они с интересом рассматривали Фиму. Один из подошедших немцев тоже толкнул его ногой. Потом передёрнув затвор автомата, фриц сказал:
«Sterben Jude» (Сдохни, еврей).
Фима почему-то вспомнил, как бежит по узкой Минской улице домой из школы… Не дожидаясь выстрела, он вытащил из-за спины посиневшую руку и разжал пальцы. Гитлеровцы увидели, как из его ладони на песок выкатилась осколочная граната.
А в глазах Фимы отражалось небо, пока его не сменил огонь.