Финальный мазок

ФИНАЛЬНЫЙ МАЗОК

Все имена и события в тексте являются вымышленными. Автор не несет никакой ответственности за возможные случайные совпадения имен, портретов, названий учреждений и населенных пунктов, а также какие-либо иные случаи непредсказуемого проникновения чистого вымысла в реальность.

Летний день за окнами не спешил вступать в свои права: было чуть пасмурно, и свет просачивался сквозь пышные заросли цветов на высоких подоконниках мягким, рассеянным серебром. В комнате царила безупречная тишина, которую подчеркивал едва слышный, ровный выдох кондиционера.

Новый паркет цвета топленого молока отражал скудный свет, а стены, выкрашенные в абсолютно белый цвет, делали пространство стерильным, почти невесомым. Посередине, на пушистом ковре, в кадке темнела коренастая пальма — единственное резкое пятно в этой уравновешенной композиции.

Два мягких дивана стояли буквой «Г», и на них сидели пять женщин разного возраста.

На подлокотнике ближнего к окну дивана, чуть склонив голову, сидела Влада Гунько. Она о чем-то размышляла, и в ее позе чувствовалась привычка наблюдать сверху — выработанная годами, которую она превратила в этакий стиль. Потертые джинсы сидели на ней свободно, толстовка была расстегнута.

Рядом откинулась на спинку Алина Буйвол. Она раскованно закинула ногу на ногу — летние брюки из льна собрались в элегантные складки у щиколотки. Ее поза была самой вызывающей среди всей компании. При этом Алина слушала музыку в наушниках; её рука, лежавшая на подлокотнике, легко, почти незаметно дирижировала — пальцы чуть вздрагивали и описывали крошечные дуги в такт неслышной мелодии.

Напротив, на втором диване, тесно пристроились две Даши. Тридцатипятилетняя Чаркина в потертых спортивных штанах и свободной футболке положила локти на колени и слушала разговоры подруг, чуть наклонив корпус вперед. Рядом ее тезка Войтова, в легких карго и кедах с розовыми носками, перебирала пальцами невидимую нить на подлокотнике жестом рассеянного внимания.

На краю, поджав под себя одну ногу, сидела Диана Фикусова. Тинейджерка, которой недавно исполнилось пятнадцать. На ней были короткие джинсы и короткая обтягивающая маечка. Она смотрела на более старших женщин широко открытыми глазами, жадно улавливая любую информацию.

Женщины говорили неторопливо, и пальма стояла между ними живым напоминанием о притягательном юге, но на дворе был облачный летний день, и в комнате было прохладно, чему способствовал кондиционер.

- Еще хорошо на курорте затевать, под южным солнцем, на балконе, с двумя латиносами, чтобы они тебя зажимали с двух сторон, - мечтательно сказала Чаркина.
- Какая дикость, - фыркнула Буйвол, - простые кавказские парни, вот где темперамент. Или казахи. И секс жесткий, одновременно с обоими, «сэндвичем».
- С доминиканцами можно, смуглыми такими, - продолжала Чаркина.
- И арабы еще. Марокканцы, египтяне. Не с турками, боже упаси, пусть с ними «Натахи» сношаются. Или в эмиратах которые. Ну, а если повезет, даже с евреями.
- Главное, чтобы член был обрезанный, - добавила Войтова.
- Конечно, с обрезанным секс намного ярче и круче, - подтвердила Буйвол.
- Трахаться надо со всеми, - обреченно вырвалось у Гунько, - хоть ему пятьдесят, хоть шестьдесят. Но! Но главное утро. Ты умираешь. Ты как выжатый лимон. На него смотреть не можешь. Но надо! А стипендия? А международные турниры? А место в сборной? Надо взять и вылизать ему его дряблую задницу, если он так хочет. И когда он уходит, ты моешься в душе, полощешь рот, и ты снова дышишь. Ты потом лежишь на кровати, раскинув руки и ноги, ты дышишь и когда на мобилу приходит уведомление, что тебе перечислили повышенную стипендию, ощущаешь, что ты живешь, - выдохнула Влада эту длинную тираду.
Она переглянулась с Алиной и та понимающе закивала головой.
- Фу, со стариком, лучше тогда уж с женщиной, - заявила Чаркина.
- Нет, лесбиянство — это суррогат, - отмахнулась Буйвол.
- С женщиной надо заниматься сексом правильно, - наставительно произнесла Даша, - никакого давления, паритет в паре, равноправие. И если страпонить — то друг дружку по очереди, чтобы без обид. Или когда «ножницами» - обязательно смотреть друг другу в глаза.
- Что же тебя тогда твоя актриса бросила? - ядовито заметила ее тезка Войтова. - Та театралка под центнер.
- А ты вообще с котами живешь, - парировала Чаркина, - вон, целых четыре штуки у тебя. Где же твои любовники? А их нету, поскольку как взглянут на твою рожу…
- Я что, не человек, что-ли? - взвилась из своего угла Диана Фикусова, прервав начавший было разгораться конфликт, - вы почему меня ни о чем не спрашиваете? У меня уже два парня было!
Гунько сделала понимающий жест рукой — типа, мы все понимаем, Диана, не нервничай.
- Два! Я занималась с ними жестким сексом как кролик! И мне не было больно, поскольку я использовала бананы и у меня было все там разработано!
- Мастурбировать надо уметь, - наставительно сказала Алина, - все эти бананы, обтянутые презервативами, огурцы — все это прошлый век. Вот ножка от кресла — это уже серьезно. С ней можно баловаться часами, расслабляться и мечтать… а затем лежать в кровати, свернувшись калачиком, и сладко дремать в неге...и слышать за стенкой, как папик, вернувшись с работы, садится в кресло и падает вместе с ним, обливаясь горячим супом, поскольку ножек не четыре, а всего три… - закатила она глаза, предаваясь сладострастным воспоминаниям бурной юности.

Негромкий щелчок дверного замка заставил воздух дрогнуть. Дверь кабинета, притаившаяся в белой стене, отворилась, и на пороге возник мужчина в безупречном белом халате. Халат был распахнут, под ним виднелась мятая рубашка, на ногах — разношенные кеды. Он прищурился на свету и потер переносицу, словно только что оторвался от бумаг.

Диана Фикусова первой вскинула голову. Её голос прозвенел по-подростковому звонко и смущенно:

— Ой, Сергей Борисович!

Мужчина остановился и удивленно поднял бровь.

— Я не Сергей Борисович, — сказал он с мягким ударением на «не». — вы меня с кем-то спутали.

Он сделал шаг вперед, оглядел диваны, пальму, напрягшихся женщин — одну за другой, как рентгеном. И вдруг, без перехода, почти по-отечески, покачал головой:

— Ох, и залетели вы, девчонки!

Тишина стала плотной. Влада Гунько замерла на подлокотнике, не меняя позы. Алина Буйвол чуть сдвинула наушник на одно ухо, но рука её перестала дирижировать. Две Даши переглянулись — Чаркина медленно выпрямилась, Войтова перестала крутить невидимую нить.

А затем врач вскинул подбородок, голос его сделался официальным, казенным, как больничная карта:

— Вторая гинекология, на ПЦР-анализ.

И повернулся, уходя вглубь кабинета, не дожидаясь ответа.

Пять пар глаз встретились на секунду — растерянно, но без паники. Диана прикусила губу. Влада первой встала с подлокотника, поправила резинку на запястье. Алина вынула наушники из ушей и быстро смотала провод вокруг пальца. Чаркина поднялась тяжело, как после долгого сидения. Войтова машинально одернула розовые носки.

И все пятеро — чуть сгорбившись, ссутулившись, словно каждая несла на плечах что-то свое, невидимое, но увесистое, — гуськом двинулись по коридору.

Коридор был длинным, белым и пахло в нём не цветами, а чем-то острым, больничным. За их спинами кондиционер всё так же пел свою неслышную песню, а пальма в кадке осталась стоять на ковре одна.

Настало время для финального мазка.