Говард Филлипс Лавкрафт. Дагон

Я пишу это, находясь в сильном душевном напряжении, ибо сегодня вечером меня не станет. Без единого пенни в кармане и с исчерпанным запасом наркотика, который один только помогает мне перенести бремя жизни, я больше не могу терпеть этих пыток и потому выброшусь из чердачного окна на убогую улицу, лежащую под ним. Не думайте, что из-за моей рабской привязанности к морфину я ослабел или деградировал. Прочитав эти наспех написанные страницы, вы, возможно, догадаетесь, хотя никогда полностью не поймете, почему меня постигли беспамятство и смерть.
В одной из самых безлюдных областей Тихого океана пакетбот, на котором я служил в должности суперкарго, стал жертвой немецкого корабля. Великая война тогда только начиналась, и вражеский флот еще не достиг того апогея безжалостности, коего достиг позже, потому наше судно превратилось в законный трофей, а с нами, членами экипажа, обращались со справедливостью и вниманием, которые полагались нам как военнопленным. Наши захватчики были столь безалаберны, что через пять дней после пленения мне удалось бежать на маленькой лодке, прихватив с собой воды и провизии на изрядное количество времени.
Когда я наконец оказался на свободе, то почти ничего не знал об окружающем меня пространстве. Не будучи опытным мореплавателем, я мог лишь смутно догадываться по солнцу и звездам, что нахожусь где-то южнее экватора. О долготе я ничего не знал, не было видно ни островка, ни береговой линии. Погода стояла благоприятная, и бесчисленные дни я бесцельно дрейфовал под палящим солнцем, ожидая, пока меня не прибьёт к проходящему мимо кораблю или не выбросит на берег какой-нибудь пригодной для жизни земли. Но ни корабля, ни земли не появилось, и я отчаялся в своем одиночестве на бескрайних просторах синей бездны.
Перемены произошли, пока я спал. Подробностей этого я никогда не узнаю; сон мой, хотя и был тревожным и полным видений, не прерывался. Когда же я наконец проснулся, то обнаружил себя наполовину затянутым в скользкую, адскую черную трясину, которая бескрайними волнами простиралась вокруг меня насколько хватало глаз и в которой на некотором расстоянии сидела на мели моя лодка.
Хотя можно было бы предположить, что моим первым ощущением будет изумление от столь поразительной и неожиданной трансформации пейзажа, на самом деле я был скорее в ужасе, чем в изумлении, ибо в воздухе и в гниющей почве чувствовалась зловещая аура, которая пробирала до костей. Местность была пропитана запахами гнилой разлагающейся рыбы и других неописуемых созданий, которые я видел торчащими из мерзкой грязи бесконечной равнины. Не могу и надеяться на то, что мне удастся передать словами ту невыразимую мерзость, которая может скрываться в абсолютной тишине и бесплодной бескрайности. Вокруг ничего не было видно, кроме бесконечных просторов черной слизи, и все же сама полнота тишины и однородность ландшафта угнетали меня чувством тошнотворного страха. Солнце палило с небес, которые казались мне почти чёрными, в своей безоблачной коварности отражающими чернильное болото под моими ногами. Забравшись в потерпевшую крушение лодку, я понял, что объяснить моё положение может только одно. В результате какого-то беспрецедентного вулканического извержения часть океанского дна, должно быть, поднялась на поверхность, обнажив области, которые на протяжении бесчисленных миллионов лет были скрыты под непостижимыми водными глубинами. Размеры новой земли, поднявшейся подо мной, были настолько велики, что я не мог уловить ни малейшего шума бушующего океана, как бы ни напрягал слух. Не было и морских птиц, которые могли бы по своему обыкновению лакомиться здесь мертвечиной.
Несколько часов я просидел в лодке, погружённый в свои мысли. Лодка лежала на боку и давала мне легкую тень в свете поднимающегося над горизонтом солнца. К концу дня земля немного подсохла и, казалось, вот-вот должна была стать достаточно твердой, чтобы по ней можно было ступать. Той ночью я почти не спал, а на следующий день собрал немного еды и воды, чтобы отправиться в путь по суше в поисках исчезнувшего моря и возможного спасения.
На третье утро я обнаружил, что почва достаточно просохла, чтобы по ней можно было спокойно идти. Запах рыбы сводил с ума, но я был поглощён более насущными проблемами, и я, не обращая внимания на такую мелочь, смело двинулся к неведомой цели. Весь день я упорно шел на запад, ориентируясь на далекий холм, который возвышался над пустынной равниной. Ночью я разбил лагерь, а на следующий день продолжил путь к холму, хотя этот объект едва ли стал ближе ко мне, чем тогда, когда я впервые его заприметил. К четвертому вечеру я добрался до подножия холма, который оказался гораздо выше, чем мне изначально виделось издалека; долина между холмами резко выделяла его на общем фоне. Слишком уставший для того, чтобы подниматься, я заночевал в его тени.
Не знаю, почему в ту ночь мне снились такие безумные сны, но еще до того, как убывающая луна с причудливой горбатой тенью поднялась над восточной равниной, я проснулся в холодном поту и твердо решил более не спать. Я не мог больше выносить этих снов. Сидя в лунном свете, я понял, как глупо было отправляться в путь днем. Без палящих лучей раскаленного солнца на путешествие ушло бы гораздо меньше сил. Теперь я чувствовал, что вполне могу совершить восхождение, от которого отказался на закате. Взяв рюкзак, я направился к вершине холма.
Я уже говорил, что бескрайняя монотонность холмистой равнины внушала мне смутный ужас, но, думаю, еще больший ужас я испытал, когда поднялся на вершину и посмотрел вниз, на бездонную пропасть или каньон, в чёрные глубины которого ещё не пролился лунный свет. Я почувствовал себя на краю света, заглядывающим за край в бездонный хаос вечной ночи. Сквозь ужас, охвативший меня, прокрались воспоминания о "Потерянном рае" и об ужасном восхождении Сатаны из царства тьмы.
По мере того, как луна поднималась всё выше и выше, я начал замечать, что ландшафт местности был не таким крутым, как мне показалось. Выступы и обнажения скальных пород позволяли довольно легко спуститься, а через несколько сотен футов крутой обрыв становился очень пологим спуском. Поддавшись порыву, который я не могу точно объяснить, я спустился по скалам и встал на более пологом склоне внизу, вглядываясь в стигийскую бездну, куда еще не проникал свет.
Внезапно мое внимание привлек огромный и необычный объект на противоположном склоне, который круто поднимался примерно в ста ярдах от меня. Объект этот белел в лучах восходящей луны. Вскоре я убедился, что это лишь гигантская каменная глыба, но у меня сложилось отчетливое впечатление, что не одна только природа трудилась над её формой и расположением. При более внимательном рассмотрении меня охватили чувства, которые я не могу выразить словами. Несмотря на его исполинские размеры и расположение в бездне, зиявшей на дне морском с незапамятных времен, я не сомневался, что этот странный объект представляет собой монолит правильной формы, чья массивная глыба – результат работы и, возможно, поклонения живых и мыслящих существ.
Ошеломленный и напуганный, но все же не без некоторого трепета, свойственного ученым и археологам, я стал внимательнее осматривать окрестности. Луна, уже почти достигшая зенита, странно и ярко сияла над высокими крутыми склонами, обрамлявшими пропасть, и освещала дно, на котором виднелся громадный водоем, уходящий вдаль в обе стороны и почти доходивший своими водами до моих ног.
Волны, разбивавшиеся о край пропасти, омывали основание циклопического монолита, на поверхности которого я теперь мог различить надписи и грубо высеченные фигуры. Надпись была сделана неизвестными мне иероглифами, не похожими ни на одни из тех, что я когда-либо видел в книгах. По большей части она состояла из условных изображений водных обитателей: рыб, угрей, осьминогов, ракообразных, моллюсков, китов и тому подобных существ. Некоторые фигуры явно изображали морских жителей, неизвестных нашим современникам, но чьи разлагающиеся останки я видел на равнине, образовавшейся на месте высохшего океана.
Но больше всего меня заворожили резные изображения. Сквозь толщу воды были отчетливо видны огромные барельефы, сюжеты которых вызвали бы зависть у Гюстава Доре. Полагаю, они призваны были изобразить людей – по крайней мере, людей определённого типа, хотя они были изображены то резвящимися, как рыбы, в водах какого-то морского грота, а то поклоняющимися некоей монолитной святыне, которая, судя по всему, тоже находилась под водой. Я не осмелюсь подробно описывать их лица и тела, потому что от одного воспоминания мне становится дурно. Гротескные, как в фантазиях Эдгара По или Джона Бульвера, они были чертовски похожи на людей, несмотря на перепончатые руки и ноги, поразительно широкие и дряблые губы, остекленелые выпученные глаза и другие черты, которые мне не хочется вспоминать. Как ни странно, они были вылеплены непропорционально по сравнению с живописным фоном: одно из существ было изображено охотящимся на кита, однако кит едва ли был больше своего убийцы.
Как уже было сказано, я обратил внимание на их гротескность и необычные размеры, но в тот же миг решил, что это всего лишь боги, выдуманные каким-то примитивным племенем рыбаков или мореплавателей, племенем, последний представитель которого сгинул за много веков до рождения первого предка пилтдаунского человека или неандертальца. Потрясенный этим неожиданным экскурсом в прошлое, недоступным даже самому смелому антропологу, я стоял и размышлял, пока луна отбрасывала причудливые тени на безмолвный канал, лежащий передо мной.
И вдруг я увидел его. С легким всплеском, возвестившим о его появлении на поверхности, существо вынырнуло из темных вод. Огромное, похожее на Полифема и внушающее отвращение, оно, это чудовище из кошмарного сна, бросилось к монолиту, обвило его своими гигантскими чешуйчатыми руками, склонило уродливую голову и издало несколько мерных звуков. Кажется, в этот момент я лишился рассудка.

Я почти ничего не помню о своем восхождении по склону и о возвращении к лодке, севшей на мель, ибо происходило всё это в бреду. Кажется, я что-то пел, а когда сил для пения не оставалось, заходился безумным смехом. У меня остались смутные воспоминания о сильной грозе, которая разразилась вскоре после того, как я добрался до лодки. Во всяком случае, моя память сохранила раскаты грома и другие звуки, которые природа издает только в самых буйных своих проявлениях.
Когда тени забвения рассеялись, я обнаружил себя в больнице Сан-Франциско. Меня доставил туда капитан американского корабля после того, как обнаружил мою лодку посреди океана. В бреду я много наговорил, но затем понял, что моим словам не придали особого значения. Мои спасители ничего не знали о каких-либо катаклизмах в Тихом океане, и я не счел нужным настаивать на том, во что они не могли поверить. Однажды я разыскал известного этнолога и привёл его в изумление необычно подробными расспросами относительно древней филистимской легенда о Дагоне, боге-рыбе, но вскоре я понял, что этнолог этот – безнадежно ограниченный человек, и отступил.
Я вижу это создание по ночам, особенно когда луна на ущербе. Я пробовал прибегнуть к морфину, но это снадобье лишь ненадолго облегчало боль и сделало меня своим безнадежным рабом. И вот, я иду к своему концу, представив исчерпывающий отчет, к которому окружающие меня люди отнесутся с презрением или же просто посмеются надо мной. Я часто спрашиваю себя, не было ли все это чистой воды фантазией, бредовым наваждением, вызванным жарой, когда я лежал в лодке без сознания после побега с немецкого военного корабля.
Я спрашиваю себя об этом, но в ответ мне всегда является ужасающе яркое видение. Я не могу думать о морских глубинах без содрогания при мысли о безымянных существах, которые, возможно, в этот самый миг ползают и барахтаются на его илистом дне, поклоняясь своим древним каменным идолам и вырезая свои отвратительные подобия на подводных гранитных обелисках. Я мечтаю о том дне, когда они поднимутся над волнами, чтобы утащить в своих смердящих когтях остатки жалкого, измученного войной человечества, – о дне, когда земля уйдет под воду, а темное дно океана поднимется, и воцарится хаос.
Конец близок. Я слышу шум за дверью, как будто к ней прислонилось какое-то огромное скользкое тело. Оно меня не найдет. Боже, эта рука! В окно! В окно!

1917 г.