Парафраз парафраза, СК

Алексей Николаевич Арбузов
Старомодная комедия

ПАРАФРАЗ

Действующие лица:
Лидия Васильевна, ей нет еще...
Родион Николаевич, а ему...

Действие происходит на Рижском взморье

Помнится, в конце июля на берегу Рижского залива началась эта история. В яркий солнечный день Родион Николаевич, главный врач санатория, сидел в плетеном креслице в тени большого каштана, возле окон своего кабинета. Итак, в то памятное утро, когда Родион Николаевич просматривал какие-то деловые бумаги, перед ним появилась Лидия Васильевна, впервые предстала перед Родионом Николаевичем.

Она. Пожалуй, у меня никаких сомнений, что вас зовут Родион Николаевич.
Он. Что верно, то верно.
Она. А если это так, то вы, несомненно, главный врач данного санатория.
Он. И это не противоречит истине.
Она. Не найдя вас в кабинете, я по совету дежурной сестры спустилась в сад. Очень рада, что обнаружила вас.
Он. Прошу простить, но в неприемные часы я предпочитаю находиться в саду, возле окон своего кабинета. Прошу садиться.
Она. Благодарю. (Села.)

Пауза.

Она. Ну почему вы молчите?
Он. А вы полагаете, что я должен о чём-то говорить?..
Она. Это естественно. Ведь вы вызвали меня для беседы?
Он. Прошу прощения… Вы отдыхаете в нашем санатории?
Она (гордо). Я думала, что это вам известно.
Он. Но… я хотел бы узнать Вашу фамилию.
Она. Жербер.
Он (внимательно оглядел ее). Жербер? Та самая?
Она (с достоинством). Та самая? Как понять это словосочетание? Согласитесь, что звучит оно несколько странно. (Фыркнула.) Та самая!
Он. Прошу извинить, товарищ Жербер, но я назначил вам прием на десять утра, а сейчас как-никак уже второй час дня.
Она. Какие пустяки! Разве это имеет значение? Ведь я явилась.
Он (осторожно). Безусловно, это радует меня. Но почему вы не явились в десять?
Она. Неподходящее время. В десять я кормлю чаек. (Строго.) Я кормлю их ежедневно сразу после завтрака.
Он. Я все-таки думаю, что один раз вы могли бы покормить их и чуть позже.
Она (непререкаемо). Нет, это было бы нарушением режима.
Он. А вам кто-нибудь его устанавливал?
Она. Ни в коем случае. Я все делаю самостоятельно.

Пауза.

Как называется это дерево?
Он (удивился). Каштан.
Она. А эти кусты?
Он (удивляясь еще больше). Это акация.
Она. Мне необходимо все это запомнить. Увы, но последние годы я жила в каком-то диком отдалении от природы. Я путаю названия цветов, птиц. Решительно не помню, кто – кто. Теперь мне следует все это вспомнить. Но почему вы все время молчите? Я пришла, сижу тут с вами, теряю время – а вы молчите… притаились как-то. Может быть, у меня дурная кардиограмма? Анализ крови никуда? Или иные неприятности? Не таитесь.
Он (поспешно). Нет, нет… Пока я не располагаю никакими тревожащими данными. Суть совсем в ином, товарищ Жербер. Видите ли… Наш санаторий – в какой-то мере лечебное учреждение… Это не гостиница, не дом отдыха... Тишина и порядок должны быть тут неукоснительными. Между тем… Ваше поведение вызывает обильные жалобы окружающих. Вы находитесь у нас всего шесть дней, а нареканий в Ваш адрес накопилось предостаточно… Поверьте, в нашем санатории еще никогда не было такой необычной больной.
Она. Прежде всего должна заметить, что слово «больная» меня решительно не устраивает. Этот термин не может не угнетать любого нормального человека, приехавшего к вам с чистой душой и открытым сердцем.
Он. Видите ли… не я его, к сожалению, устанавливал… но таков уж порядок.
Она (презрительно). «Порядок»!… Порядок обычно устанавливают те, кому нечего делать.
Он. Но позвольте…
Она. В чем меня обвиняют?
Он. Прежде всего в том, что вы никому из окружающих не даете спать.
Она (ледяным тоном). И каким же образом я не даю спать этим окружающим?
Он. Находясь в постели, среди ночи вы вдруг совершенно неожиданно для Ваших соседей начинаете вслух читать стихи.
Она. Немыслимо! Им не нравится, видите ли, что я читаю стихи! Неужели они думают, что храпеть предпочтительнее? А знаете ли вы, что моя соседка храпит с такой сокрушающей силой, что стоящие у изголовья цветы колышутся – уверяю вас! – колышутся от ее храпа… В те же самые минуты другая стонет и охает во сне таким образом, что можно подумать бог весть что… Однако, я сношу эти стоны совершенно безропотно.
Он. Хорошо, допустим… Но замечено также, что ни свет ни заря вы начинаете внезапно петь, чем и будите окружающих.
Она. Неужели вы думаете, что можно удержаться от этого в летнее солнечное утро? К тому же я пою очень тихим голосом, еле слышно.
Он. Тем не менее следует учитывать, что некоторые люди спят чрезвычайно чутко.
Она. Ничего, ничего – могут и не поспать немножечко! В конце концов, ничто так не укорачивает нашу жизнь, как беспробудный сон.
Он. Все это, безусловно, так, однако утренний сон…
Она (прерывает его). Вообразите к тому же, что некоторые из моих соседок, несмотря на то, что давно уже тут находятся, ни разу – понимаете? – ни разу не видели восхода солнца! Между тем восход солнца на море оставляет, как я выяснила, необыкновенное впечатление.
Он. Совершенно солидарен с вами. Но почему вы, как утверждают потерпевшие, лазаете по ночам из окон в сад, а через некоторое время таким же путем возвращаетесь обратно? Чем травмируете их ещё больше.
Она. Дежурная сестра закрывает на ночь корпус на ключ, а у меня возникает иной раз непреодолимое желание выйти в ночной сад, полюбоваться светом луны, добрести до моря, остаться наедине с природой… Поймите, я – горожанка, уж много лет я не видела моря, не бродила по лесу… Здесь все вокруг решительно сводит меня с ума… (Ей стало вдруг совестно своих признаний.) В свое оправдание я могу сказать одно – в окно я лазала с самой величайшей тщательностью.
Он. К сожалению, я обладаю противоположными сведениями. Прошлой ночью, покидая окно, вы опрокинули три бутылки кефира, и они, как утверждают очевидцы, разбились все разом, перебудив таким образом не только Вашу палату, но и весь нижний корпус.
Она. Поверьте, Родион Николаевич, в дальнейшем я буду лазать  с большей осторожностью.
Он. Черт возьми! С вами довольно затруднительно вести беседу.
Она (сочувственно). Какие еще претензии вы имеете ко мне, доктор?
Он. Видите ли… в качестве эксперимента, чтобы ближе знать наших… э… пациентов… мы предлагаем им по приезде заполнить небольшую анкету. Скажу прямо, что Ваши ответы на нее несколько меня озадачили. Начнем с того, что в графе «возраст» вы поставили прочерк.
Она (жестко). По отношению к женщине этот вопрос считаю бестактным. Право, могли бы спросить о чем-нибудь другом. Возраст – сугубо личное дело каждого. И вообще… к чему это нездоровое любопытство? Я, например, не спрашиваю, сколько вам лет.
Он (гордо). Могли бы и спросить. В отличие от вас, женщин, которые по каким-то неясным соображениям скрывает свой возраст, я отвечаю совершенно откровенно – мне шестьдесят пять.
Она. Серьезно?
Он. Что – серьезно?
Она. Я предполагала, что вам гораздо меньше.
Он. Хм… Вы думали? (Вновь становится суровым.)
Она. Что ж, мне по душе Ваша прямота, и я постараюсь ответить на нее полной откровенностью – мне еще далеко до ста. Надеюсь, вас это удовлетворит?
Он (сухо). Однако идем дальше – почему на вопрос «ваша профессия» вы ответили довольно-таки расплывчато: «Работаю в цирке»?
Она. Но я действительно там работаю.
Он. Кем? Какова Ваша профессия?
Она. Вы думаете, это поможет лечению атеросклероза, который Ваши врачи наконец-то у меня обнаружили, хотя я им совершенно не страдаю.
Он. Ей-богу, я теряю терпение. (Яростно.) Ваша профессия? Что вы делаете в цирке, товарищ Жербер? Кувыркаетесь, играете на барабане, глотаете живых лягушек?
Она. Ваше нездоровое любопытство когда-нибудь погубит вас. (Вдруг тихо улыбнулась.) Я показываю фокусы. Что еще может делать женщина в моем возрасте, Родион Николаевич. (Развела руками.) Показываю фокусы.
Он. Ну хорошо… допустим, (пауза). Отчего вы не заполнили графу о семейном положении?

Пауза.

Она. Этот вопрос бывает иногда слишком сложен для краткого ответа.
Он (нетерпеливо). Черт возьми… Вы замужем или нет?
Она (помолчав). Знаете – даже мило, что это так волнует вас. Меня это даже трогает в какой-то степени. Ну что ж, придется во всем вам сознаться. Я решительно не замужем. Решительно. Теперь вы удовлетворены? Никаких новых вопросов? В таком случае, заявляю, что мне это безумно надоело. Задаете бестактные вопросы, а сами сидите в дурно выглаженном пиджаке. Непрестанно жуете конфеты. И это врач!
Он (взорвался). Ну вот что – хватит!… Знаете ли вы, что я непрестанно сосу леденцы, дабы избавиться от пагубной привычки курения. Перепишите анкету.
Она. Должна признаться, что ужасно люблю новых знакомых – они куда предпочтительнее старых… Те всегда талдычат что-нибудь общеизвестное, а новые нет-нет, да сообщат что-нибудь новенькое… Мы так прелестно поговорили…
Он. Нда… Должен подчеркнуть, что у вас, видимо, очень переменчивый характер.
Она. Мне многие сообщали об этом. Я решительно не могу понять, отчего это происходит. Общаясь с людьми, я обычно бываю полна самых добрых намерений.

Он кладет в рот леденец.

Она.  Кстати… давно вы бросили курить?
Он. Назад недели две.
Она. Может быть, вам стоит снова приняться за курение, чтобы освободиться наконец от пагубной привычки сосать леденцы?
Он. В мире много неразрешимых вопросов.
Она. Вас радует солнышко, когда оно появляется из-за туч? Я получила письмо от мужа. Оказывается, он в данное время находится на Каспии, и там ужасающая жара.
Он. Но позвольте…
Она. Отчего вы так вытаращили глаза, Родион Николаевич?
Он (окончательно сбит с толку). Вытаращил?
Она. Вытаращили.
Он. Позвольте… вы сказали, что вы не замужем.
Она. Неужели?
Он. Уверяю вас.
Она. Вот странно. Очевидно, я была зла на него. Вот и объявила несуществующим. Со мной это бывает. Всему виной мой, как вы заметили, переменчивый характер. Тем не менее мой муж Прекрасный человек. Но я вижу, что вас это совершенно не радует.
Он (почти сдержанно). Отчего же - отчего же. Один раз переписали анкету, можно и ещё раз!

     Даёт новый бланк.

Она. Вообще-то они встречаются не часто – мужчины, достойные интереса. Такие все приблизительные. Ни то ни се!..
Он. Должен заметить, что и о женщинах подчас трудно сказать что-либо одобрительное.
Она. Так уж и ничего?
Он. Решительно. Я ведь главный врач санатория – передо мною тысячи лиц проходят. Не скажу о всех, но иногда такие особы возникают… Вот в прошлом месяце одна появилась – снимает платок, а у нее синие волосы. Синие. К сиреневым я уж привык- их тут уже штук пять гуляло, но синие!…  Штаны клоунские, широченные… Ну разве не безобразие?…
Она. Вот тут я с вами совершенно не согласна. Женщина всегда должна быть в форме. Она просто не имеет права отставать от моды…  И сдаваться ей нельзя. Ни при каких обстоятельствах!
Он (продолжает сердиться). Сомнительные рассуждения… Весьма сомнительные – женщину скромность украшает, чувство меры, а все эти завитушечки, побрякушечки… (Распаляясь все больше.) Вот к примеру – что за странный убор вы воздвигли у себя на голове… что за удивительное сооружение? Простите – не разбери-поймешь.
Она (сражена, убита). Правда? Не разбери-поймешь? Печально… Я не думала… Мне так нравилось...
Он.  А зачем вы надели? Из каких, простите, соображений?
Она. Какая ерундистика!…  На себя взгляните – пуговицы, как не было! Мало того – вон уж и другая на ниточке висит… Просто любопытно, куда Ваша жена смотрит!
Он (холодно). Прошу простить, я холост, товарищ Жербер.
Она (чуть помедлив). Неужели?
Он. Представьте себе.
Она. Тем более должны были бы в порядке находиться. Есть же у вас знакомые женщины, которые вас ценят, симпатизируют… благоволят, в конце концов…
Он (сдерживая гнев). Для того чтобы поставить все точки над «и», должен заявить,  я занят делом и мне решительно не до женщин.
Она. Непостижимо! Врач на курорте! И притом холостяк...
Он. Предпочел бы ограничить наши беседы рамками лечебно-санаторного характера. Исключительно!
Она. А не скучно вам... (одному?)
Он. (Одному?) (Очень оскорбился.) Простите, но это просто смешно. Я постоянно окружен множеством людей. Можно даже сказать, я чрезмерно ими окружен! И какие интересные личности встречаются, сколько судеб наблюдаешь! Казалось бы, чужие, но  они становятся в какой-то мере и твоими… (О каком же одиночестве может тут идти речь?) Нет-нет, только полным незнанием предмета можно объяснить ваши заблуждения по поводу меня, товарищ Жербер. (Расхаживает.)
Она. Ну вот – вы опять рассердились, Родион Николаевич.
Он (ворчливо). Я вовсе не рассердился.
Она. Рассердились, рассердились.
Он. Не рассердился, черт возьми! Хотя женщины, если с ними беседуешь продолжительно, обязательно тебя рассердят.
Она. Не пойму, чем они так немилы вам – бедные женщины? Надеюсь, к Вашей жене вы относились бы не так сурово...
Он. Мне надо сесть.
Она. Зачем?
Он. Так будет лучше. (Вынимает таблетки.)
Она (напугалась). Вам плохо?
Он. Пустяки. Бывает. Кажется, отпустило… (Поднял голову.) Как вас зовут?
Она. Меня?.. Товарищ Жербер.
Он. Не то… Как вас зовут?
Она. Лидия Васильевна… Лида.
Он. Лида... Как прекрасно жить, Лидия Васильевна. (После паузы.) Допишите анкету,  или я немедленно выпишу вас из санатория! Согласны?!
ОНА. Совершенно с вами согласна.

     Комкает новый бланк анкеты.

ОН. Вы просто вздорное существо! Издеваетесь надо мной самым изощренным образом.  Довольно!
Она. Понимаете, я с мужем давно в разводе. Но иногда забываю... Он очень известный артист, любит свободу, но до сих пор мы сохраняем дружеские отношения...

     Парам-пара, забыть пора
     Все наши ссоры и придирки,
     Мы все добры, как детвора,
     Мы все дружны, пока мы в цирке.

Кстати, у меня уже наладились отношения с моими соседками. Некоторые, даже прогуливаются по ночному саду, а наиболее активные любуются восходом солнца.
Он (тревожно). Но... Это же...
Она.  Нарушения тишины сведены практически на нет – мы не лазаем (больше) в окно, так как медсестра выделила нам запасной ключ от входной двери.
Он.  Надеюсь, что весь остальной этаж находится в относительном покое?
Она.  Если желаете, и вы можете к нам присоединиться... За одно и убедитесь. (Доверительно.) Мне бы так хотелось  видеть вокруг счастливые лица.

     Он натянуто улыбается.

Она.  Хотите булочку?
Он.  Нет уж, увольте, я сыт.
Она.  С маком?
Он.  Я сыт!

     Он уходит

Она.  Родион Николаевич, куда же вы?
Он.  Я сыт!!
Она.  А леденцы? Леденцы!.. Ох уж эти мужчины!

     Бежит за ним.



    Пом;нится, в конце июля на берегу Рижского залива и произошла (началась) эта история.