Дежавю

   Он шел на парковку к своей машине. Предстоял путь в соседний город на корпоративное совещание, которое руководство потребовало провести в очной форме.
Проходил мимо детсадовского дворика, когда сквозь железную сетку забора увидел, как старший мальчик деловито, почти лениво высыпает горсть песка на макушку младшему. Мелкие камешки застревали в детских волосах. Младший заревел, но звук дошел до тротуара уже смазанным, не особо трагичным.

   И тогда случился толчок. Не воспоминание — внедрение. Словно память из сна, из далёкого прошлого, а может, и вовсе из прошлой жизни. Но сейчас это не имело значения. Песок скрипел на зубах, а обида была такой острой и бессильной, что перехватило горло. Это был не чей-то песок, он сыпался ему на голову тысячу лет назад и в то же время прямо сейчас.

   Мир качнулся и встал на место, оставив во рту привкус пыли и железа.

   Он пошёл дальше, стараясь смотреть прямо.

   Сел в машину, выехал на дорогу. У перехода маячил старик в нелепой светлой кепке. Он делал шаг на зебру, испуганно одёргивал ногу, замирал и снова вытягивал шею, высматривая несуществующую опасность. Упрямство и беззащитность смешались в этом танце в равных долях.

   И снова — толчок. Только на этот раз не песок, а запах. Густой запах нафталина, смешанный с нагретым на солнце картоном. Именно так пах пиджак деда, когда он вёл его, маленького, через дорогу. Но сейчас наваждение было глубже. Он не просто вспомнил деда — он увидел асфальт его глазами. Мир выцвел, стал плоским и немного размытым по краям, а страх перед летящим металлом машин стал вдруг не абстрактным сочувствием, а его собственным животным ужасом. Послевкусие оказалось горьким и сухим, как старый валидол под языком.

   Подобрал приятеля коллегу.

   На одном из перекрёстков они попали в небольшую пробку. Виновник обнаружился быстро: девушка на стареньком седане с восклицательным знаком на заднем стекле влипла в нелепую ситуацию. Ничего сложного, но она не могла определиться как себя повести. И чем больше возникало нервозности вокруг, тем сложнее ей было понять, что делать. Она то газовала, задирая обороты с нажатым сцеплением, то резко тормозила так, что глох двигатель. Она запуталась сама и окончательно сбила трафик перекрёстка.

   Приятель раздражённо хмыкнул:
— Смотри на её лицо, явно не глупая, даже скорее наоборот, умная до жути, а в пространстве ориентироваться не умеет от слова совсем.

   Он хотел улыбнуться шутке приятеля, но не смог. Смотрел на девушку и чувствовал, как внутри разворачивается ледяная спираль узнавания. В неуклюжем повороте её головы, в том, как она поправляла очки дрожащей рукой, была не просто знакомая ситуация. Это была его молодость. Буквально. На долю секунды витрина аптеки напротив поймала его отражение, и он увидел там не своё взрослое лицо, а того самого растерянного юношу, который только начал учиться водить и постоянно путал педали, слыша вечное: «Ну ты даёшь, такой смышлёный, а простых вещей не понимаешь».
   Тоска накрыла не щемящая, а парализующая. Она затапливала салон.
— Слушай... — он облизал губы, стараясь сделать голос спокойным. — У тебя бывает чувство... ну, что ли повторения, когда кажется что это уже было. Не подробности события а ощущения проживания этого события.
— Дежавю что ли?  Ну и сложно же ты сегодня изъясняешься. Одно слово... — приятель наконец оторвался от телефона. — Бывает. Ерунда какая-то нейробиологическая. Сбой, галлюцинация памяти.
— А если не сбой? Если оно меня само находит? Уже третий раз за день. Я не просто вижу. Я становлюсь. Теми людьми. Теми, кем я был... или мог бы быть?

   Приятель внимательно посмотрел на него, заметил капли пота на висках и преувеличенно бодро махнул рукой:
— Это у тебя давление. Или магнитные бури. Завтра пройдёт. Давай лучше о планёрке.

   Они замолчали. Следующие полчаса приятель деловито обсуждал тезисы встречи, а он участвовал вяло, смотрел на автостраду, переваривал странные ощущения утра.


   Трасса стелилась ровно, сухой асфальт гудел резиной, стрелка спидометра замерла на ста сорока. Солнце стояло высоко, но было не жарко, машин почти не было.

   "Хороший день, чтобы жить, хороший день, чтобы радоваться жизни. Даже умереть хотелось бы в такой же хороший день" — эта мысль возникла ниоткуда, неизвестно с чего. Она повисла в воздухе казалось бы без причин. Сама по себе. Она не мешала рулить, не мешала участвовать в беседе, но и не растворялась.


   Встречный грузовик приближался плавно. Огромные стальные трубы, уложенные в кузов, блестели маслянистой смазкой. На одном из креплений разошлась едва заметная поначалу трещина — какая-то ерунда, просто чёрная линия на металле стяжки.

   Стяжка лопнула без звука. Многометровая толстостенная труба отделилась от связки и полетела навстречу, вращаясь, словно брошенное великаном копьё.

   Время сломалось.
   Доля секунды превратилась в бесформенный  кисель.


   Перед тем как труба вошла в салон, он успел увидеть абсолютно всё: удивление в глазах приятеля, расширяющийся узор из микротрещин на лобовом стекле, блик на торце трубы, похожий на лезвие ножа.

   Тело не почувствовало боли.
   Сопротивление мира исчезло.
   Звук рвущегося металла обернулся звоном лопнувшей гитарной струны.


...а в следующее мгновение он плыл над поверхностью земли. Воздух был плотным и сладким, он чувствовал его всей кожей. Летающее блюдце, несущее его — нелепое слово, но другого не подобрать — парило невысоко, и внизу проплывала трава, каждая травинка которой была видна с невероятной, нечеловеческой чёткостью.
Рядом сидел приятель.
Тот же самый?
Или просто очень похожий?
Разве что он был моложе, без морщин, в странной одежде, сотканной будто из серебристого тумана.
— С тобой всё в порядке? — спросил приятель, перехватив его взгляд. — Ты на секунду выпал.
— Да... Слушай, такое странное чувство только что накатило, — он прижал ладонь к солнечному сплетению, туда, где ещё жило эхо пробитого металлом тела. — Будто сон. Не мой, но мой. Понимаешь? Я только что ехал в машине, старой, на колёсах, и сквозь меня пролетело что-то... индустриальное. Крепкое. Оно прошло насквозь, а я даже не испугался.
— Понятно, дежавю.


   Блюдце проплывало мимо старого трухлявого пня, прямо из которого пробивался молодой кустарник. Пень был испещрён отверстиями, словно его прогрызли пули или шрапнель времени.

— Занятно, — он усмехнулся, глядя на пень. — Вот точно такое же ощущение. Словно молния, замедленная в миллиарды раз. Проникает сквозь тебя и оставляет только этот пейзаж. Траву. Солнце. И старый пень, простреленный новой порослью...

   Приятель ничего не ответил.

   А он вдруг понял, что ощущение чужого сна растворяется, дежавю из той, прошлой жизни, исчезает, становясь просто зыбким пятном где-то на периферии вечности.

   Он глубоко вздохнул. Воздух был чистым. Пень остался позади. Впереди расстилалась равнина, и лететь над ней было бесконечно хорошо.

   Они летели в штаб-квартиру головной организации на очное совещание.