Попаданец. Блокада 900 дней. Глава 2

Глава 2. 125 блокадных грамм

Парадная лестница пахла клопами и смертью.

Он спускался медленно, держась за перила — скользкие, обледенелые, с вырванными балясинами. Каждая ступенька давалась с боем: нога искала опору, колено подгибалось, воздух в легких заканчивался быстрее, чем он успевал сделать новый вдох. На третьем пролете пришлось остановиться. Перед глазами поплыли красные круги, в ушах зашумело — тот самый звук, с которым приходит обморок.

«Не смей, — приказал он себе. — Упадешь здесь — так и будешь лежать. Никто не поднимет. Утром найдут сосульку и вынесут на санках вместе с остальными».

Досчитал до двадцати. Дыхание выровнялось — насколько это вообще было возможно при таком истощении. Сделал еще шаг.

На площадке между вторым и первым этажами лежало тело. Мужчина в черном пальто, лицом вниз. Одна рука вытянута вперед, как будто он пытался ползти. Вокруг него натекла лужа — замерзшая, розоватая. Из-под полы пальто выглядывали доски — кусок фанеры, который он, видимо, нес и упал, не донеся.

Он перешагнул через тело. Не через ноги — через руку. И почувствовал, как что-то в нем, старое, из прошлой жизни, кричит от ужаса — «Ты что, человек? Ты перешагиваешь через труп?». А новое, блокадное, уже шептало: «Завтра их будет десять. Послезавтра — сотня. Ты не сможешь перешагивать через каждого. Ты будешь идти прямо по ним, если понадобится».

Тело начало привыкать к мысли, что мораль — это роскошь, которую могут позволить себе только сытые.

Вестибюль первого этажа. Высокий потолок с лепниной — какой-то ангел в центре, с отбитым крылом. Стены когда-то красили в зеленое, но краска облупилась, и теперь они напоминали кожу прокаженного. Пол — мраморная крошка — был усеян окурками, замерзшими лужами, какими-то тряпками.

Дверь на улицу была приоткрыта. Из щели тянуло таким холодом, что казалось — воздух превращается в ледяные иголки, которые впиваются в лицо.

Он потянул дверь на себя. Ручка обожгла ладонь даже через тряпицу, которой он обмотал пальцы. Дверь поддалась с протяжным скрипом — и он вышел наружу.

Ленинград ударил в лицо.

Минус тридцать. Может, минус тридцать пять. Он не знал точно, но чувствовал, как моментально замерзают ресницы, как ноздри слипаются изнутри, как каждый вдох превращается в пытку — ледяной воздух обжигал горло, спускался в легкие комом, из легких выходил обратно облаком пара.

Город был серым. Черно-серо-белым, без единой краски. Небо — свинцовое, тяжелое, как крышка гроба. Дома — темные, с выбитыми стеклами, с провалами снарядных пробоин. Снег — не белый, а грязно-бурый, перемешанный с сажей и землей. Где-то далеко дымила труба — может, пекарня, может, крематорий.

Он завернул за угол.

Там была очередь.

Он знал, что увидит очередь. Знал из фильмов, из книг, из рассказов выживших. Но знать и увидеть — это две разные вещи.

Очередь тянулась вдоль стены дома, изгибалась около подворотни, терялась где-то за углом. Человек тридцать — сорок. Может, больше. Они стояли молча. Не переговаривались, не перебрасывались шутками, не ругались. Просто стояли, вжав головы в плечи, засунув руки в рукава, переминаясь с ноги на ногу. Многие опирались на палки — самодельные костыли, лыжные палки, просто подобранные на улице ветки. Некоторые сидели прямо на снегу — сил стоять уже не было.

Никто никому не уступал места.

Никто ни с кем не разговаривал.

Он встал в конец очереди. Перед ним — женщина лет сорока, замотанная в несколько платков, с распухшим, желтым лицом — признак дистрофии в последней стадии. За ним, через минуту, встал кто-то еще — он даже не обернулся.

Ждать пришлось долго.

Время в очереди тянулось иначе, чем в жизни. Каждая минута складывалась из мелких, одинаковых движений: переступить с левой ноги на правую, выдохнуть облако пара, проверить, не вывалилась ли хлебная карточка из кармана, посмотреть на дверь булочной — закрыта ли еще, переступить обратно с правой на левую.

Он попробовал прикинуть, сколько времени прошло. Полчаса? Час? Солнца не было видно, тени не падали, время потеряло ориентиры.

Перед ним женщина в платках вдруг охнула и начала оседать. Медленно, как падает мешок с песком — сначала подогнулись колени, потом она сползла по стене, оставляя на кирпичах темное влажное пятно. Села. Потом легла набок. Потом замерла.

Она стояла в очереди и умерла.

Прямо так, на глазах у всех.

Человек за его спиной — высокий мужчина в офицерской шинели без погон — шагнул вперед, перешагнул через тело и занял ее место.

Он смотрел на это, и мозг отказывался верить. Нет, не в саму смерть — смерти он уже навидался. А в реакцию остальных. Никто не ахнул. Никто не бросился помогать. Никто даже не посмотрел в сторону женщины. Та, что стояла перед ней — тощая девица в мужском пальто — просто взяла и передвинулась на полшага вперед, закрыв образовавшуюся пустоту.

Очередь сомкнулась.

Труп остался лежать у стены.

«Добро пожаловать в блокадный Ленинград, — подумал он. — Здесь мертвые не мешают живым. Потому что живые тоже почти мертвые».

Он заставил себя отвести взгляд. Вцепился пальцами в карман, где лежала карточка. Хлебная карточка на имя Вавилова Николая Ивановича. 125 граммов на иждивенца. 125 граммов — это все, что отделяло его от полного истощения. 125 граммов жизни, которые можно уместить на ладони.

Дверь булочной открылась.

Вышла женщина-продавец, замотанная в стеганый ватник, с красными, обмороженными щеками. В руке — лист бумаги, на котором что-то написано от руки.

— Граждане! — крикнула она. Голос хриплый, прокуренный — или просто сорванный от постоянного крика. — По карточкам на сегодня хлеба нет! Доставка задерживается! Приходите завтра!

Тишина.

Такая же мертвая, как женщина, лежащая у стены.

Потом кто-то выдохнул — не то вздох, не то стон. Кто-то заплакал — тихо, безнадежно, как плачут, когда слез уже почти нет. Кто-то развернулся и пошел прочь, переставляя ноги с механической медлительностью.

А потом кто-то закричал.

Мужчина, стоявший в начале очереди. Крупный, с широкой спиной, в кожаном пальто — похоже, из партийных или военных. Он ринулся к двери, схватил продавщицу за ворот, тряханул.

— Как нет?! — заорал он. — Выдавать должны! Постановление! Норма! Я к прокурору пойду!

Продавщица не испугалась. Она даже не попыталась вырваться. Посмотрела на него усталыми, безразличными глазами.

— Пойдите, — сказала она. — Прокурор тоже без хлеба сидит. Или вы думаете, мы тут хлеб припрятали? Пекарни не работают. Муки нет. Дров нет. Приходите завтра.

Мужчина разжал пальцы. Продавщица шагнула назад, поправила воротник, скрылась за дверью. Мужчина постоял несколько секунд, потом развернулся и ушел — быстрым, тяжелым шагом. Куда-то жаловаться. Искать справедливости.

Справедливости в Ленинграде больше не было.

Очередь рассосалась за минуту. Люди разбредались — кто-то домой, кто-то в другую булочную, кто-то просто в никуда, потому что идти было некуда, а стоять на морозе бессмысленно.

Он остался один у стены. Рядом с трупом женщины, которая умерла в очереди, так и не получив своих 125 граммов.

Он смотрел на нее. Лицо уже начало синеть, глаза остекленели, губы раздвинулись в беззвучном крике — или улыбке. Карточка. Где у нее карточка?

Мысль была грязной, низкой, подлой. Но она пришла сама, без приглашения, и застряла в голове как заноза. Женщина мертва. Карточка ей не нужна. Ей вообще ничего не нужно. А ему нужно. Ему нужно выжить. Сегодня хлеба нет, завтра — может быть. Но по одной карточке — 125 граммов. Этого мало. Этого почти ничего. Мертвая карточка — это дополнительные 125 граммов. Или 250, если повезет.

Он подошел к трупу. Присел на корточки — голова закружилась, пришлось опереться рукой о стену. Пальцы нащупали край пальто. Подняли полу.

Карточка лежала во внутреннем кармане телогрейки — вместе с каким-то письмом и фотографией ребенка. Он вытащил ее дрожащими пальцами. Посмотрел на имя. Имя было женское. На иждивенца — та же норма.

Он спрятал карточку в свой карман. Рядом с собственной.

Затем встал. Отошел на несколько шагов. Посмотрел на труп.

— Прости, — сказал он шепотом. — Прости меня.

Он не знал, кого просит прощения. Бога, в которого не верил. Эту женщину, которая уже ничего не чувствовала. Себя — за то, во что превращался.

Она не ответила. Труп есть труп.

Он побрел домой. Ноги тащились по снегу, проваливаясь в сугробы. Возле арки он остановился — его вырвало. Желчью и той кашей, которую он съел у мертвой соседки. Желудок отвергал еду — слишком долго был пуст, забыл, как переваривать.

Он вытер рот рукавом. Пошел дальше.

В парадной снова наступил в лужу около тела мужчины в черном пальто. Тело уже не лежало, как раньше. Кто-то перетащил его к стене, сложил руки на груди и накрыл лицо газетой.

«Санитары? — подумал он. — Или соседи, чтобы не мешал проходить».

Поднялся на свой этаж. В коридоре коммуналки было темно. Проходя мимо комнаты №3, он услышал тихий, монотонный звук — кто-то раскачивался на стуле, скрипя половицами.

Он зашел в свою комнату. Закрыл дверь. Прислонился спиной к косяку и сполз на пол.

Перед глазами все еще стояла очередь. И женщина, которая умерла, так и не дождавшись. И продавщица с безразличным лицом. И офицер, шагнувший через тело.

«125 граммов, — подумал он. — 125 граммов хлеба. В нем — опилки, целлюлоза, жмых, лебеда, сосновая кора, немного ржаной муки, если повезет. Семьсот граммов на неделю. Триста на иждивенца. Двести пятьдесят на рабочего. Триста пятьдесят на бойца. Все, чем ты можешь дышать. Все, ради чего ты встаешь утром. Все, ради чего ты грабишь мертвых».

Он достал обе карточки. Свою — выцветшую, замусоленную, с оторванным уголком. Чужую — чистую, неиспользованную. Положил их на стол. Посмотрел на них.

В прошлой жизни пластик кредитки вызывал больше эмоций. Здесь бумажка весом в несколько граммов решала — жить тебе сегодня или нет.

За стеной метроном забил с новой силой — быстрее, тревожнее.

Он не знал тогда, что хлеба не будет не только сегодня. Что завтра булочная тоже не откроется. Что через три дня он будет грызть кожаный ремень, вываренный в кипятке, потому что в нем осталось хоть что-то съедобное. Что он научится различать по запаху, какой из мертвецов умер недавно — у тех еще можно забрать карточку, пока не аннулировали.

Он не знал ничего.

Кроме одного.

Это только начало. И хуже будет во много раз.

Он свернул карточки трубочкой, спрятал за пазуху, нащупал в темноте кровать и лег, не раздеваясь. Сжался в комок, подтянул колени к животу — так теплее. Или не теплее. Но казалось, что теплее.

Закрыл глаза.

Перед внутренним взором все еще стояла очередь. И труп у стены. И офицер, который шагнул вперед, через мертвое тело, потому что ему очень нужен был хлеб.

«Я такой же, — подумал он. — Я уже такой же. И это только второй день».

Метроном щелкал в темноте, отсчитывая секунды до рассвета. Или до смерти. Какая разница.

Купить книгу можно на Литрес, автор Alec Drake. Ссылка на странице автора.