Попаданец. Блокада 900 дней. Глава 4

Глава 4. Блокадный этикет

Утро началось с того, что дверь в комнату №5 взломали.

Он проснулся от грохота — кто-то бил ногой в филенку, с той стороны коридора, выбивая хлипкий замок. Катя вскрикнула и забилась в угол, натянув одеяло на голову. Он схватил нож — тот самый, кухонный, с узким лезвием — и встал у двери, прислушиваясь.

Но били не к ним.

— Открывай, падла! — орал мужской голос. — Я знаю, ты там! Карточки отдай!

Удар. Еще удар. Древесина треснула, посыпались щепки. Кто-то выругался матом — длинно, заковыристо, с каким-то отчаянным надрывом, когда слова уже не несут смысла, а просто выпускают наружу животную злобу.

Потом — звук открываемой двери. Тишина. И вслед за тишиной — крик. Не тот, кто ломился. Кто-то другой. Тонкий, переходящий в визг — может, женщина, может, ребенок. Крик оборвался так же внезапно, как начался.

И снова тишина.

Он стоял, прижавшись спиной к стене, и слушал, как колотится сердце. «Не твое дело, — шептал внутренний голос. — Не высовывайся. Не лезь. У тебя есть Катя и мать. Ты не можешь рисковать».

Шаги в коридоре. Кто-то прошел мимо их двери — тяжело, волоча ноги. Потом хлопнула дверь парадной. Потом — снова тишина, только метроном отбивал свое равнодушное «так-так-так».

Он выглянул в коридор через щель.

Дверь в комнату №5 была открыта. На пороге — темное пятно, растекающееся по половицам. Кровь. Еще не замерзла — значит, все произошло минуту назад.

Он закрыл дверь. Задвинул засов — хлипкий, самодельный, из куска арматуры.

— Катя, — сказал он как можно спокойнее. — Посиди здесь тихо. Никому не открывай. Я скоро.

— Коля, не ходи, — прошептала она из-под одеяла. — Пожалуйста, не ходи.

— Я быстро.

Он вышел в коридор.

Комната №5 была маленькой — метров девять, окно во двор, заклеенное газетами. Дядя Миша лежал на полу, лицом вверх. Он был мертв уже несколько дней — запах ударил в нос сразу, тот самый сладковатый, тошнотворный запах разложения, который он уже научился различать среди прочих. Но сейчас к этому запаху примешивался другой — свежей крови, меди, железа.

Кровь была на полу, на стенах, на постели. И на топоре, который валялся рядом с телом.

Вот, значит, чем били в дверь. Не ногой — обухом.

Дядя Миша лежал с пробитой головой. Но его убили не сейчас. Сейчас добили того, кто пришел раньше.

Рядом с топором лежал мужчина. Он был жив — дышал хрипло, открытым ртом, из которого сочилась кровавая пена. В груди у него торчал нож — кухонный, с деревянной ручкой, похожий на тот, что держал в руке он сам. Мужчина пытался что-то сказать, но вместо слов выходили пузыри.

Он смотрел на него, а мозг лихорадочно работал, собирая картину воедино.

Дядя Миша умер давно — от голода, от болезни, неважно. Труп лежал в комнате несколько дней — может, неделю. Кто-то — вон тот мужик с ножом в груди — пришел, чтобы забрать карточки и вещи. Взломал дверь. А внутри его встретил не мертвец, а кто-то другой. Тот, кто пришел раньше, кто уже обчистил комнату и остался здесь — может, греться, может, ждать следующего.

И они не поделили добычу.

Теперь оба лежали на полу. Один мертвый. Второй — умирающий.

Умирающий открыл глаза. Посмотрел на него. Губы шевельнулись — беззвучно, но он прочитал:

— Помоги...

Он покачал голосом.

— Не могу, — сказал он. — Извини.

Он не мог. Потому что помочь — значит, ввязаться. Позвать врача — врачей нет. Вытащить нож — убить окончательно. Перевязать — чем? Бинтов нет, йода нет. И даже если бы были — зачем? Кто этот человек? Вор? Мародер? Может, убийца?

А может, просто отец семейства, который пошел на риск, чтобы накормить детей.

В блокаде это уже не имело значения.

Он наклонился над умирающим. Обыскал карманы. Нашел хлебные карточки — три штуки, на разные имена. Нашел пачку махорки, зажигалку, кусок сала в тряпице. Забрал всё.

Умирающий смотрел на него. В глазах — не злоба, не обида. Понимание. В Ленинграде мертвые кормят живых. Так было, так будет. И те, кто умрет сегодня, накормят тех, кто выживет завтра.

Он выпрямился. Шагнул к трупу дяди Миши.

С ним поступили хуже. Кто-то — может, тот, кто лежал сейчас с ножом в груди, а может, другой — уже успел отрезать у мертвеца уши. Зачем? Украшения? Или — он содрогнулся — еда? В Ленинграде ходили слухи, что людоеды отмечают свои жертвы, отрезая мягкие части: уши, носы, пальцы. Чтобы потом, когда мясо замерзнет, незаметно принести домой.

Он не стал проверять. Вывернул карманы мертвого Миши. Пусто. Значит, всё уже унесли.

В углу комнаты стоял стул. На стуле — тарелка. В тарелке — застывшая каша. Он взял тарелку. Понюхал. Не тронутая, не отравленная. Просто забытая.

Кашу он отнесет Кате.

На выходе он обернулся. Умирающий мужчина уже не дышал. Глаза остались открытыми, глядя в потолок, на котором кто-то когда-то нарисовал синюю птицу — может, ребенок прежних жильцов.

Теперь в комнате лежало три трупа. И один топор.

«Блокадный этикет, — подумал он. — Правило первое: мертвый не человек. Мертвый — ресурс. Правило второе: живой — тоже ресурс, пока не стал мертвым. Правило третье: не впускай никого. Никого. Даже если это твой брат. Даже если это ребенок».

Он закрыл дверь в комнату №5 — насколько это было возможно при выбитом замке. Вернулся к себе.

Катя сидела на кровати, обхватив колени, и смотрела на дверь. Он поставил перед ней тарелку с кашей.

— Ешь, — сказал он. — Только медленно.

Она не спросила, откуда каша. Уже не спрашивала.

День тянулся медленно.

Он затопил буржуйку — щепками от стула, который принес из коридора (чей-то стул, из чьей-то комнаты — хозяева либо умерли, либо ушли). Нагрел воду. Обмыл мать. Елена Петровна была в забытьи — открывала глаза, но не узнавала его, звала какого-то Васю, которого он не знал.

Цинга прогрессировала. Десны кровоточили, зубы шатались, на теле появились темные пятна — подкожные кровоизлияния. Ей нужен был витамин С. Ей нужны были овощи, фрукты, хоть какая-то зелень.

У него была сосновая хвоя, собранная вчера во дворе. Он заварил ее кипятком — получилась горькая, терпкая жидкость, пахнущая смолой и лесом. Влил матери в рот. Она сглотнула — автоматически, как ребенок. Может, поможет. Может, нет.

Он поел сам. Кусок хлеба — крошечный, грамм тридцать, размоченный в теплой воде. Капля жира — кусочек сала, крошечный, величиной с ноготь. Организм взвыл от счастья — так собака воет, когда хозяин возвращается домой после долгой отлучки.

Остатки — Кате. Она съела молча, глядя в окно.

После обеда он взял топор.

Не тот, что валялся в комнате №5 — он его не тронул, слишком залит кровью, привлечет внимание. Другой, найденный в кладовке — маленький, туристический, с почти сточенным лезвием.

— Зачем тебе топор? — спросила Катя.

— Дрова рубить, — сказал он. — Дома холодно.

Он вышел в коридор. Поднялся на лестничную площадку выше этажом. Там, у стены, лежало тело мужчины в черном пальто — то самое, через которое он перешагивал вчера и позавчера. Труп уже замерз, затвердел, превратился в ледяную статую. Кожа на лице стала синей, восковой.

Он присел рядом.

В довоенной жизни он не мог бы даже смотреть на мертвецов, не то, что прикасаться. Сейчас он смотрел и думал о том, сколько тепла может дать этот труп, если распилить его на части и сжечь в буржуйке.

Дрова в Ленинграде кончились. Мебель — тоже. Книги — сгорели в первую неделю блокады. Вокруг были только снег, бетон и мертвые тела.

Люди жгли трупы.

Не от бесчеловечности. От холода.

Он поднял топор. Легко сказать «распилить». Нужно раздеть труп — одежда еще пригодится. Нужно оттащить тело в подвал, чтобы не воняло в парадной. Нужно разрубить на куски, которые влезут в печку. И не думать о том, чьи это ноги, чьи руки, чье лицо смотрит в потолок остекленевшими глазами.

Он не смог.

Топор опустился. Он постоял несколько секунд, глядя на мертвого мужчину. Потом развернулся и пошел обратно в комнату.

— Коля, — спросила Катя, когда он вошел, — ты дров принес?

— Нет, — сказал он. — Не принес.

Он сел на кровать, опустил голову. Руки тряслись. Не от холода.

«Ты слабак, — сказал ему внутренний голос. — Ты не сможешь выжить, если будешь брезговать. Тело — это мясо. Мясо для топки. Мясо для еды. Ты читал про блокаду. Ты знаешь, чем люди питались. Ты сам говорил себе: «Я буду делать всё, чтобы выжить». А теперь ты испугался трупа?»

Да. Испугался. Не смерти — себя. Себя с топором над замерзшим телом. Себя, который рубит человеческую ногу, чтобы бросить в печку. Себя, который перестает быть человеком.

— Коля, мама стонет, — сказала Катя.

Он поднял голову. Елена Петровна металась на диване, шептала что-то несвязное. Лоб горел — температура, наверное. Воспаление, заражение крови — неважно. В блокаде все болезни заканчивались одинаково.

Он подошел к ней. Взял за руку. Холодная, сухая, пальцы как спички.

— Мам, — сказал он. — Мам, я здесь.

Она открыла глаза. В этот раз — узнала.

— Коля... — прошептала она. — Катю... не бросай... Обещай...

— Обещаю, — сказал он. — Не брошу.

Она кивнула. Закрыла глаза. Дыхание выровнялось — может, заснула. Может, просто провалилась в спасительное забытье.

Он сидел рядом, держал ее руку и думал.

О том, что блокадный этикет — это не правила вежливости. Это правила выживания. Кто стучит? Чужой. Стук в дверь в Ленинграде означает только одно: кто-то хочет то, что у тебя есть. Хлеб. Карточки. Тепло. Или ты сам — если дело дошло до каннибализма.

Кто делится? Дурак. В блокаде не делятся. В блокаде обменивают. Иногда — на равное. Чаще — на то, что нужно тебе, но не нужно другому. Кусок сала на дрова. Папиросы на хлеб. Молоко (если оно есть — чудо, редкость) на тепло.

Кто режет трупы на дрова? Сначала — те, у кого нет другого выхода. Потом — те, у кого есть выбор, но нет совести. Потом — все.

Он не хотел становиться «всеми».

Но у него была Катя. И мать. И выбор между человечностью и их жизнями.

Вечером кто-то снова пришел.

На этот раз — не взламывать дверь, а стучать. Коротко, вежливо — три удара, пауза, еще три.

Он подошел к двери. Не открыл.

— Кто? — спросил он.

— Соседка, — ответил женский голос. — Из шестой. У меня молоко есть. Меняю на хлеб.

Он помолчал. Молоко. Настоящее молоко — в блокаде? Откуда? Коровы умерли еще в октябре. Значит — не коровье. Человеческое? Были слухи, что женщины, родившие в блокаде, продают молоко — свое, грудное. Чтобы купить хлеб для старших детей.

Он открыл дверь.

Женщина лет тридцати, худая, с запавшими глазами, но без признаков дистрофии — значит, еще кормит. В руках — пол-литровая банка с мутноватой жидкостью.

— Меняю на хлеб, — повторила она. — Двести граммов. Или на крупу.

— Нет у меня хлеба, — сказал он. — И крупы нет.

Женщина посмотрела на него. Глаза скользнули по комнате — увидели Катю, мать на диване, пустые стены.

— Тогда на одежду. Детскую. У тебя есть что-нибудь? Дочке моей три года, она совсем раздета.

Он подумал. У Кати было платье — висело в шкафу, довоенное, с бантиками. Катя его не носила — холодно. Но отдавать?

— Коля, — сказала Катя из-за спины. — Отдай. Я не мерзну.

Врала. Она мерзла всегда, как и все. Но понимала — молоко нужнее.

Он достал платье. Потом еще кофту — свою, старую, которую нашел в шкафу. Женщина взяла, оглядела, кивнула.

— Держи, — сказала она, протягивая банку.

Он взял молоко. Женщина ушла, унося одежду.

Запах от молока был странным — не коровьим, каким-то другим. Он отставил банку — потом разберется.

Катя смотрела на молоко голодными глазами.

— Не сейчас, — сказал он. — Утром. Матери отдадим.

Она кивнула. Отвернулась к стене.

Ночью он не спал.

Лежал на кровати, слушая дыхание Кати и прерывистые стоны матери. За стеной кто-то ходил — из комнаты в комнату, скрипя половицами. Соседи? Или чужие? В темноте коммуналки уже невозможно было понять.

Он думал о том, что случилось сегодня. О трех трупах в комнате №5. О топоре, который он не смог поднять на лестничной площадке. О молоке, которое, возможно, не коровье — и лучше не думать, чье.

Он думал о завтрашнем дне. Булочная должна была открыться. По карточкам — 125 граммов. У него было четыре карточки — своя, мертвой женщины из очереди, и две, снятые с умирающего. Пятьсот граммов хлеба. Это была целая жизнь.

Но нужно было пройти через очередь. Удержать карточки. Не умереть по дороге. Не нарваться на патруль.

И — главное — не встретиться с теми, кто тоже охотится за карточками. С теми, кто взламывает двери и бьет топором по головам.

Он вдруг понял, что самое страшное в блокаде — не голод. Не холод. Не бомбежки.

Самое страшное — это он сам. То, во что он превращался.

Сегодня он украл карточки у умирающего. Сегодня он пожалел труп, но не пожалел живого, потому что живой был конкурентом. Сегодня он торговал одеждой больной сестры, чтобы купить молоко неизвестного происхождения.

Сегодня он стал мародером.

Не по выбору. По необходимости.

Но от этого не легче.

Он закрыл глаза.

«Я не стану людоедом, — подумал он. — Это та грань, которую я не переступлю».

Но знал ли он это наверняка? Сыт — знал. Голоден — нет. Голодный человек способен на всё. История блокады это доказывала. Тысячи людей, которые начинали с мародерства, заканчивали каннибализмом. Не потому что были монстрами. Потому что были голодными.

Он открыл глаза.

В комнате было темно. Метроном молчал — или его отключили? Или он просто перестал слышать?

— Коля, — прошептала Катя. Он думал, она спит. — Коля, я боюсь.

— Чего? — спросил он.

— Всего, — сказала она.

Он не нашелся, что ответить.

На следующее утро он пошел в булочную.

Очередь была такой же, как вчера. Такие же серые лица, такие же пустые глаза. Труп женщины у стены уже убрали — кто-то стащил тело в подвал, чтобы не мешалось. На его месте стоял другой человек — мужчина с ампутированной рукой, опирающийся на костыль.

Он встал в конец очереди. Ждал.

Дверь булочной открылась. Вышла та же продавщица, усталая, краснолицая.

— Граждане! — крикнула она. — Хлеб есть! По карточкам на сегодня — сто двадцать пять граммов на иждивенца. Двести пятьдесят — на рабочего. Карточки приготовить!

Очередь ожила. Кто-то заплакал. Кто-то перекрестился. Кто-то просто выдохнул — так глубоко, как позволяли истощенные легкие.

Он двинулся вперед.

Медленно. Шаг за шагом. Мимо трупа, которого больше нет. Мимо слепого старика, который шарил руками по стене, боясь потерять очередь. Мимо женщины, которая качала на руках мертвого младенца — она все еще надеялась, что он проснется.

Он дошел до двери. Продавщица посмотрела на него — без интереса, как смотрят на конвейерную деталь.

— Карточку, — сказала она.

Он протянул свою. Она взяла, оторвала талон, вернула. Потом отрезала кусок хлеба от большой буханки, серой, бугристой, похожей на ком глины. Взвесила на чашечных весах — гирька замерла ровно напротив отметки 125. Завернула в газету. Протянула.

Он взял хлеб. Пальцы задрожали.

— Идите, молодой человек, — сказала продавщица. — Не задерживайте очередь.

Он отошел. Остановился у стены. Развернул газету.

Хлеб. Блокадный хлеб. 125 граммов. Состав: ржаная мука (если повезет — процентов тридцать), целлюлоза, жмых, лебеда, сосновая кора, хвоя, опилки. Клей — да, столярный клей добавляли, потому что он давал хоть какую-то питательность. Соль. Вода.

Он откусил кусочек.

На вкус это было горьким, терпким, с хвойным привкусом. Хлеб крошился, не жевался, приходилось смачивать слюной, чтобы проглотить. Пахло хлебом — но каким-то неправильным, больным хлебом, который сам стеснялся себя называть хлебом.

Но для Ленинграда это было всё.

Через полчаса он вернулся домой. Катя встретила его в коридоре — сидела на полу, обняв колени. Увидела хлеб и улыбнулась. Впервые за несколько дней. Улыбнулась — и заплакала.

Он отломил ей кусочек.

Пусть плачет. Пусть ест. Пусть живет.

В блокадном этикете было одно важное правило, которое не писали в книгах. Правило номер ноль: выжить любой ценой. Но если есть возможность — сохранить в себе человека. Хотя бы каплю. Хотя бы для того, чтобы смотреть в глаза ребенку, которого ты кормишь.

Он сел рядом с Катей. Обнял ее за плечи — острые, костлявые, детские.

— Мы справимся, — сказал он. — Я обещаю.

Она не ответила. Только ела хлеб — маленькими крошками, пряча каждую за щеку, чтобы растянуть удовольствие.

За окном выла сирена. Где-то далеко рвались снаряды. Ленинград умирал, но не сдавался.

И он не сдастся. Даже если для этого придется делать то, о чем он будет вспоминать до конца жизни с содроганием.

Купить книгу можно на Литрес, автор Alec Drake. Ссылка на странице автора.