Я Ксюша

Ксюша и Маша не расставались с самого детского сада. Жили в одном доме, ходили в одну группу, обе обожали собак и терпеть не могли кошек. Даже имена были похожи — Ксюша, Маша. И внешне — светловолосые, веснушчатые, — так, что их постоянно принимали за сестёр-двойняшек.

Хорошо бы, чтобы Машка и правда была моей сестрой, — думала Ксюша.

Они вообще не расставались, не могли наговориться. «Болтушки», — с улыбкой звала их Ксюшина мама. Они сидели за одной партой. Душа в душу. Пока не нагрянула беда.

Корпорация, в которой работал Машин отец, отправила его жить в Китай и возглавить там филиал. Для него это был шанс и скачок по карьерной лестнице. Для девочек-подружек — катастрофа.

Полгода до их отъезда пролетели незаметно. Ксюша до последнего дня надеялась на чудо, но Машка, заливаясь слезами, уехала.

Ксюша чувствовала себя так, будто её придавило бетонной плитой. Она возвращалась в свою комнату, а там на столе лежал второй подаренный Машей браслет — парный тому, что был на её руке. И в тишине становилось слышно, как ноет и гудит пустота. Говорят, если ампутировать руку, тело помнит и болит. У Ксюши ампутировали часть души, и эта часть ныла и болела без перерыва.

В школе было совсем тоскливо. Ей отчаянно не хватало Машки с её шуточками: «Смотри, смотри на причёску русички! Ну точно гнездо!.. Вот прикинь, а там ещё и яйца!».

И Ксюша загадывала желания, чтобы для неё нашлась новая подруга. Она, конечно, не заменит Машку — никто и никогда. Но вдвоём всё-таки легче, чем одной.

И вот в середине учебного года в их классе появилась новенькая. Классная руководительница посадила её рядом с Ксюшей — на пустующее место Машки.

Это знак, — подумала Ксюша. — Мы обязательно подружимся.

Новенькую звали Марина. И она была… другая. Совершенно другая. С длинными волосами, осветлёнными на кончиках, с ухоженными ногтями и лёгким шлейфом дорогих духов. Её юбка была ультракороткой, даже по меркам самых отчаянных старшеклассниц.

И Ксюша, никогда не видевшая такой уверенной, почти взрослой красоты у девочек-ровесниц, была совершенно очарована.

Они с Мариной моментально стали не разлей вода. Только это была не та, детская дружба в стиле «болтушек». Это было стремительное посвящение в новый мир.

Марина учила Ксюшу красить губы блеском и подводить глаза стрелками, вставлять в лифчик специальные подушечки — «А то, Ксю, у тебя тут два прыщика, а не сиськи».

Ксюша краснела, но послушно повторяла. Она так хотела стать крутой, такой же, как Марина. Потом Марина научила её курить тонкие дамские сигареты с ментолом. Курить было противно, голова кружилась, а во рту стоял мерзкий горький привкус. Но Ксюша терпела, с гордостью глотая дым. Она становилась другой — взрослой, рискованной, заметной. И это опьяняло сильнее любой сигареты.

Потом была первая в жизни Ксюши вечеринка — у какого-то Паши, чьих родителей не было в городе. Музыка, давка, сигаретный дым. Новые друзья Марины, которых оказалось миллион, звали её просто «Ксю». Там она выпила свою первую бутылку пива. На вкус — откровенная кислятина. Но через полчаса мир стал мягким и дружелюбным, а смеяться хотелось до икоты.

Домой она вернулась за полночь, пропахшая дымом и алкоголем. С этого момента началось.

«Мы тебя не узнаём!» — «Это что, запах курева?» — «Ты почему в час ночи? Где ты была? Кто этот мальчик, который тебе звонил?»

Ксю орала в ответ и отбивалась, хлопая дверью. Мама сидела на кухне, и от неё пахло валерьянкой. Папа ходил вокруг неё и успокаивал: «У Ксюши подростковый бунт, перерастёт». А мама, всхлипывая, твердила, что она этот бунт не переживёт.

Ксю, запираясь в своей комнате, дико злилась, слушая эти приглушённые рыдания. Как будто ей было легко! Весь этот ужас: прыщи, вскочившие на лбу алым островом, руки и ноги, которые стали как у щенка дога, — длинные, неуклюжие, живущие своей жизнью. Её собственное тело стало ей враждебным, а они тут со своими нравоучениями!

А потом случилась история с рюкзаком. Первый звоночек, как потом ей психолог сказала.

На самом деле первый звоночек был про прыщики вместо груди. Ах, как тогда Ксюшу эти слова задели! Она и так дико комплексовала из-за своей фигуры — плоской, как доска. Два соска, — с ненавистью думала она, глядя на себя в зеркало.

Так вот, рюкзак.

Пошли они после школы тусоваться с одноклассниками-парнями. Раньше с Машкой они не тусовались с мальчишками.

Машка, к слову, совсем растворилась в своей иностранной жизни и на сообщения Ксюши отвечала сухо, как будто писала не она, а её вежливая тень. И эта разница во времени...

Так вот, пошли гулять с мальчишками в парк. Ноябрь, холодно. Марина — в короткой юбочке, тонких колготках, в ботфортах, в кожаной курточке. Мальчишки смотрят на неё, слюной чуть не капают.

Чисто королева, — думала Ксюша. — А мы... я... её свита.

Сама она была одета в неброский длинный пуховик, джинсы и тёплые ботинки. «Как пенсионерка», — думала она недовольно про свою одежду.

Дошли до парка. Купили по бутылке пива и по пачке сухариков.

В парке в такую холодину, кроме них, никого.

Они сидели на скамейке, кто поместился, остальные толпились рядом. Пили пиво, курили, говорили о школе.

Вдруг Марина крикнула:

— А давайте объявим манифест против школы!

— Как, — хмыкнул Юрка, — выйдем на пикет около школы, что ли?

— А вот так! — закричала Марина, схватила Ксюшин рюкзак и кинула его в озеро, далеко, на самую середину.

В рюкзаке была целая жизнь. Учебники, домашка, пенал, дневник. Всё. И главное — написанный от руки и вложенный в папку проект по биологии, над которым она провела две недели. Биологичка отрицала современные технологии и требовала, чтобы все проекты ученики писали сами, от руки.

Ксюша онемела от ужаса. Она не могла сдвинуться с места, наблюдая, как её рюкзак медленно, нехотя погружается в чёрную ноябрьскую воду. Вместе с ним тонула её старая жизнь, её старая аккуратность, её старая «правильность».

Вокруг стоял хохот. Все, включая мальчишек, смеялись над этим дурацким, жестоким «манифестом».

Ксюша повернулась к Марине. Та стояла, сияя, с вызовом глядя на неё — королева, ждущая одобрения своей выходки.

И Ксюша... засмеялась. Скрипуче, неестественно, выдавливая из себя звук. Потому что иначе она просто разрыдалась бы навзрыд.

Это и был самый страшный «первый звоночек». Не сам поступок Марины, а её собственная реакция — этот подобострастный, предательский смех над самой собой.

Потом Марина оправдывалась: «Только твой рюкзак был красным! А красный — это цвет революции, всем известно!»

Ксюша молча кивала, глотая слёзы. Эта жалкая отмазка была даже обиднее, чем сам поступок.

Родителям она сказала, что рюкзак украли. «Положила на скамейку, отвернулась — а его уже нет».

Но эта ложь не спасла её, а лишь подлила масла в огонь.

«Какие скамейки? Где ты была? Почему больше ни у кого не украли, только у тебя?» — допытывались они.

Их голоса звенели от злости и непонимания. Они видели лишь испорченную вещь и прогул урока. Они не видели, что их дочь только что утопили в ледяной воде, а она сама над этим посмеялась.

Ксюше и так было невыносимо плохо, а эта родительская атака добила её окончательно. Она осталась один на один с предательством подруги, с потерей своей «прежней жизни» и с гнетущим ощущением, что рассказать правду и попросить о помощи — абсолютно не у кого.

Вторым — и последним — звоночком стал лифт.

Да-да, последний. После этого всё и закончилось.

Марина пришла к ней в гости после школы, и когда они уже спускались вниз (Ксюша пошла провожать её до остановки), Марина внезапно спросила:

— А слабо тебе исписать лифт?

— Как? — не поняла Ксюша.

— А вот так!

Марина лихо достала из рюкзака перманентный маркер и с размаху вывела на стене: «ВСЯ ЖИЗНЬ — ГОВНО!»

И сунула маркер Ксюше.

И в этот самый момент двери лифта с лязгом открылись на первом этаже. На пороге стояла самая вредная соседка, бабка Вера. Она увидела Ксюшу с маркером в руке и свежую, пахнущую краской надпись.

Бабка Вера завизжала сиреной и вцепилась Ксюше в рукав куртки.

— Я побежала! — бросила ей Марина.

И правда бросилась бежать, стремительно скрывшись в дверях подъезда.

А Ксюша осталась. Одна. В цепких, костлявых руках брызжущей слюной и праведным гневом соседки.

Что было потом, можно было смело называть апокалипсисом. Даже отец, обычно пытавшийся сохранять спокойствие, вышел из себя. «Позоришь нас перед всеми соседями! Совсем с катушек слетела!» — кричал он. «Ваня, звони в скорую, мне с сердцем плохо!» — тут же вступила мама, хватаясь за валидол.

Маркер оказался перманентным. Наказанием стало драить лифт. Уайт-спиритом и прочими едкими растворителями, которые разъедали кожу на пальцах и стояли комом в горле. Лифт ездил с этажа на этаж, двери открывались, и новые порции соседей смотрели на Ксюшу с презрением, бросая обидные ремарки. Такого унижения она не испытывала никогда.

В конце концов отец сжалился, пришёл на помощь. Они оттирали вдвоём, до позднего вечера, но желтоватая тень надписи так и осталась на стене — несмываемое пятно позора.

А наутро Марина, как ни в чём не бывало, прискакала к ней «козочкой».

— Привет, Ксю!

И тут Ксюша посмотрела на неё. Не отвернулась, не промолчала, а посмотрела прямо.

— Да пошла ты, — тихо и отчётливо сказала она.

Марина замерла с глупой улыбкой.

— Я — Ксюша. А этой собачьей кличкой зови других дур.

И она взяла свой рюкзак и перешла на другую, свободную парту.

Больше она никогда на Марину не велась. Хотя та пыталась — то насмешками, то внезапным «дружеским» панибратством.

Но Ксюша слишком хорошо помнила ледяную воду озера и едкий запах растворителя в лифте. Эти воспоминания стали её бронёй. Она снова была одна. Но на этот раз — по своей воле.

А потом она выросла. И было у неё много разных друзей и подруг. Но урок она усвоила хорошо. И как только в её окружении появлялся токсичный человек, она вспоминала Марину, рюкзак и лифт.

Не надо нам такого счастья. Плавали. Знаем.